Шестьдесят пять лет в театре

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Заканчивал свои воспоминания, я хотел бы еще поделиться некоторыми своими заграничными впечатлениями. Путешествовал я много на своем веку, часто сталкивался с крупными деятелями иностранного художественного мира, а порой принимал даже активное участие к театральных предприятиях за рубежом. До революции я посещал Европу ежегодно, считая своим долгом знакомиться и перенимать все новейшие усовершенствования сценической техники для применения их в Большом театре. К сожалению, после революции по целому ряду причин я не смог ни разу съездить в чужие края, посмотреть, каковы теперешние театральные новинки.

Мое первое заграничное путешествие, припоминаемое мною смутно, уже описано в первой главе этой книги. За ним последовал целый ряд подобных же поездок, целью которых было все то же желание совершенствоваться в области декоративного искусства.

В те времена иностранцы относились к русскому театру покровительственно, не будучи в состоянии представить себе его совершенство в стране варваров. Правда, те немногие из них, которых судьба случайно заносила в Россию, в корне изменяли свои взгляды и внутренне приходили к заключению, что не Европе учить Россию искусству театра.

В моей памяти невольно воскресают некоторые факты из моей жизни, ярко иллюстрирующие то чувство уважения, которое обыкновенно питали лица, побывавшие в России, к деятелям нашего театрального мира. Со мной лично произошло несколько любопытных эпизодов, в свое время очень меня поразивших и, каюсь, польстивших моему самолюбию. В то время я не мог себе объяснить, чем была вызвана та особенная предупредительность, которая так часто высказывалась по моему адресу за границей иностранцами, побывавшими в России. Теперь мне кажется ясно, что в моем лице они всегда видели одного из представителей русского театра, того театра, которому по их мнению, предстояла такая огромная будущность.

Один случай, особенно мне памятный, будет очень уместно вспомнить именно теперь, когда в Париже с такой пышностью отпразднован 50-ти-летний юбилей существования здания Большой оперы. В конце 60-х годов приехал в Москву генерал Флери, полномочный представитель Наполеона III при русском дворе. Французский посол посетил Большой театр, пришел в восторг от его внутреннего вида и очень заинтересовался оборудованием его сцены. В то время в Париже воздвигалось грандиозное здание Большой оперы. По его просьбе и с разрешения министра двора мною было составлено подробнейшее описание Большого театра с планами, чертежами и указаниями размеров зрительного зала, сцены, фойэ, лож и проч. Эта моя докладная записка была немедленно отправлена в Париж к Камилю Дусэ и архитектору Гарнье, как полезный материал при постройке здания оперного театра. Во Франции чрезвычайно заинтересовались Большим театром, его размерами, удобством расположения мест в зрительном зале и устройством сцены. В виду того, что летом этого же года я собирался в Париж, генерал Флери, рассыпавшийся в благодарностях по моему адресу, снабдил меня официальными письмами за посольской печатью во французскую академию. В Париже и был встречен необычайно любезно Камилем Дусэ и Гарнье, которые не только показали мне во всех подробностях заканчивающуюся постройкой Большую оперу, но и сопровождали меня при осмотре других театров. Они пытливо выспрашивали мое мнение, выслушивали мои соображения и, думаю, были далеки от мысли, что я все время набираюсь от них полезных знаний в области сценической техники. Боюсь утверждать, но полагаю, что во мне они видели человека, у которого можно узнать что либо существенное, тогда как я видел в себе лишь лицо, которому посчастливилось заручиться письмами французского посла.

Другой разительный случай отношения иностранцев к представителям русского театрального мира произошел со мной в Германии. Как то раз я очутился в Мюнхене и, конечно, пошел вечером в недавно отстроенный Принц-Регентен-Театр. Этот театр очень меня занимал, так как по дошедшим до меня сведениям был воздвигнут в совершенно новом стиле в подражание Мюнхенскому Кюнстлер-Театру. Сидя в партере и наблюдая за ходом какого то драматического представления, я вспомнил, что, незадолго до моего приезда, главным директором всех придворных театров Баварии был назначен знаменитый трагический артист Поссарт, тот самый Поссарт, который, неоднократно гастролируя в России, когда то в Москве в Большом театре играл Манфреда в моих декорациях. Желая повидать артиста, в антракте я направился на сцену, но невольно остановился от удивления перед двигавшимся неподалеку от меня шествием. Окруженный толпою раболепных чиновников и артистов, во фраке, увешенный орденами и звездами, с лентой через плечо проходил Поссарт. Он всегда был чрезвычайно представителен и любил держать себя гордо, но теперь он казался по меньшей мере премьер-министром. Я страшно смутился и остолбенел от всего этого зрелища. Воспользовавшись тем, что один из чиновников обратил внимание на мое замешательство, я робко попросил его доложить обо мне директору, заранее уверенный, что Поссарт давно меня позабыл. К моему удивлению через несколько минут тот же чиновник поспешно подлетел ко мне и в самой учтивой форме попросил следовать за собою к директору. Поссарт встретил меня с совершенно необъяснимой любезностью и ласкою. Долго беседуя со мной, он припоминал во всех подробностях постановку Манфреда, расспрашивал о Барцале и о Капнисте и в итоге наговорил кучу приятных слов. В конце разговора он сам предложил мне осмотреть сцену и с необычайным вниманием выслушал мое мнение обо всех новейших усовершенствованиях театральной техники. Окружавшие Поссарта театральные чиновники и артисты были глубоко изумлены тем вниманием, которым их директор дарил заезжего русского, но, по совести говоря, и сам русский был удивлен подобным приемом не меньше их.

Одна из самых приятных заграничных встреч произошла со мной в Австрии. Я в свое время часто посещал Вену и каждый раз считал своим долгом побывать на представлении в Большой придворной опере. В одну из своих заграничных поездок в 80-х годах я очутился в Вене и оказался вечером с знакомым венским музыкальным критиком в театре на «Дон Жуане» Моцарта. Вокальное исполнение оперы показалось мне довольно слабым, хотя по афише партию Дон-Жуана и пел артист Бек, имевший звание «Эрен Митглид» (Ehren Mitglied), что равняется нашему заслуженному артисту. В Беке чувствовалась прекрасная школа, но голос его был настолько слаб и надтреснут, что невольно вызывал удивление. На мое изумление мой сосед, музыкальный критик, заметил мне, что действительно, хотя Бек и слаб, но не надо забывать, что он — «Эрен Митглид», а это звание искупает все. Венская публика ценит Бека за прежние заслуги и никогда ее позволит себе его оскорбить неодобрением, а впрочем, добавил критик, кому он не нравится, тот может просто не ходить в театр. В антракте под впечатлением всего вышесказанного я пошел в фойэ и на большой лестнице встретился с Патти, которая выходила из своей ложи, окруженная толпою поклонников и обожателей. Я хотел неуверенно поклониться и пройти мимо, но знаменитая певица, увидав меня, прямо направилась в мою сторону и издали громко меня окликнула. Она была воплощенной любезностью и форменным образом закидала меня вопросами о Москве. Я был несколько сконфужен, так как публика обратила на нас внимание и допытывалась у свиты Патти, стоявшей поодаль, кто тот русский, с которым разговаривает певица. Беседа наша длилась довольно долго, и в продолжение ее лица, сопровождавшие Патти, молча стояли рядом. Лишь в конце разговора, когда позвонили к началу следующего акта, Патти нашла нужным представить меня лишь двум из своих спутников, назвав меня при этом старым добрым Знакомым. Эти два спутника оказались герцогами Орлеанскими, и когда я напомнил одному из них его посещение Большого театра в Москве, то он сразу же сказал, что давно меня знает и помнит, как я показывал ему на сцене движущиеся корабли. Не ограничиваясь этой мимолетной встречей, Патти настояла на том, чтобы я зашел к ней на дом и успокоилась лишь тогда, когда я записал ее адрес.

Я думаю, приведенные примеры вполне подтверждают мою мысль, что побывавшие в России иностранцы всегда высоко ценили русское искусство и ожидали от него больших достижений. Со временем эти ожидания и надежды осуществились самым блестящим образом, и я благодарю судьбу, давшую мне возможность принять участие в этом триумфальном шествии родного театра по сценам искушенного Запада.

Просветителем Европы в этом отношении явился знаменитый антрепренер С. П. Дягилев.

Дягилев был человек небогатый и никогда бы не смог справиться со взятой на себя задачей, если бы не решительность и настойчивость его характера, заставлявшие постоянно итти до конца по раз намеченному пути. Он был большим знатоком театрального искусства и без него Европа не скоро бы узнала, что такое русское искусство в его наивысшем выявлении. Бенуа, Серов, Бакст, Фокин, Санин, Черепнин и Стравинский были ближайшими сотрудниками Дягилева, сумевшего объединить всех этих художников вокруг своего дела. По машинно-технической части сцены он пригласил меня, и я восемь сезонов сопровождал его по всем сценам Европы, участвуя в успехах русского театрального искусства.

Энергия Дягилева не знала границ, в особенности хорошо он умел выходить из самых затруднительных финансовых положений. Раз как то ему были обещаны одним власть имущим лицом двадцать пять тысяч рублей на поездку с группой в Париж. По каким то причинам эту незначительную субсидию в самый последний момент не оказалось возможным выдать. Положение создалось безвыходное, и вся поездка грозила пойти на смарку. Об этой неудаче заговорили в Петербурге, но одно высокопоставленное лицо, хорошо знавшее Дягилева, утешало беспокоившихся артистов и уверенно заявляло: «не тревожьтесь понапрасну, Дягилев не пропадет, он чересчур умный, энергичный и способный человек — вот увидите, он и без денег вывернется».

И действительно каким то непонятным образом Дягилев обернулся и увез всех за границу пожинать новые лавры. У этого человека часто бывали очень и очень тяжелые моменты, но он всегда выходил из них победителем. Дягилевская касса, насколько мне известно, никогда никакими фондами не обладала, но, несмотря на это, жалованье в его театре всегда платили все и полностью. Как то раз в Париже у Дягилева не было ни гроша в кассе, а на другое утро надо было платить несколько тысяч франков оркестру за репетицию. Все в театре знали денежное состояние антрепризы и ждали скандала, но ко всеобщему удивлению на следующее утро все музыканты получили причитающиеся им деньги. Благодаря этому исключительному уменью вывертываться из самых сложных ситуаций, Дягилев пользовался неограниченным доверием как у артистов, так и в высших правительственно-театральных кругах Запада. Он неоднократно отклонял от себя все попытки наградить его каким нибудь внешним знаком отличия и правильно поступал, по моему мнению, так как его и так все отлично знали и уважали и без орденов и почетных званий.

Предприимчивость Дягилева была беспримерна. Раз как то он купил у дирекции московских театров декорации балета «Лебединое озеро» работы художника Головина. Я ему показывал эту постановку в Большом театре и получил от него кроме благодарности приглашение поехать за границу и взять на себя всю техническую часть сцены в его антрепризе. Так как рабочие руки за границей были очень дороги, Дягилев предложил мне захватить с собою несколько человек московских рабочих. Хотя это абсолютно не входило в мои расчеты, но желал поддержать нуждающегося в деньгах Дягилева, я согласился на подобное предприятие и ангажировал за границу четырех способных рабочих из Большого театра. Мои рабочие оказались на высоте и удивляли всех за границей своими техническими знаниями, пониманием театрального дела и скоростью работы. На их труд приходили специально смотреть как местные рабочие, так и члены администрации иностранных театров. Произошли тогда и некоторые характерные курьезы: так, например, парижские рабочие пришли в восторг от наших театральных молотков, выкованных из одного куска стали, и по окончании сезона приобрели эти молотки у русских. В Берлине немецким рабочим чрезвычайно понравилась российская махорка, и они упросили наших продать им этот «замечательный табак», что конечно, было исполнено с большой охотой.

Из постановок, осуществленных Дягилевым, наибольший шум наделали балеты «Петрушка» и «Павильон Армиды». Часть восторгов, вызванных последней постановкой, коснулась и меня. «Павильон Армиды» шел в театре Шатле, специально приспособленном к постановкам феерий. В этом балете была одна чистая перемена, которую мне удалось выполнить довольно оригинальным образом: в одну секунду декорация менялась, уходя одновременно в обе стороны, вверх и вниз. Чистота и быстрота подобного фокуса были еще невиданны в Париже, и я, кроме шумных одобрений, заслужил еще прозвище «русского Калиостро». Музыка к «Павильону Армиды» была написана Черепниным и также понравилась. Черепнин был приятелем Глазунова и имел с ним много общего в музыке — они оба считали себя учениками и последователями Чайковского.

Из оперных спектаклей Дягилева большим успехом пользовались постановки режиссера Санина. Вообще слава этого режиссера была приобретена главным образом благодаря Дягилеву. Санин поражал французов новыми приемами в постановке массовых сцен и изобретательностью своей режиссерской фантазии. Восторги, вызываемые Саниным в зрительном зале, отнюдь не разделялись статистами на сцене. Эти последние постоянно ворчали на требовательность и щепетильную добросовестность русского режиссера, называли все его приемы «экстраординарными» и «фантастичными», но все же, привыкшие к дисциплине, точно исполняли поручаемые им задания.

Само собою разумеется, что, работая в антрепризах Дягилева, мне не раз приходилось сталкиваться со всевозможными иностранными деятелями искусства. Некоторые из них были настолько любопытными людьми, что невольно остались в моей памяти. Среди музыкантов особенно памятны мне трое: Сен-Санс[58], Масснэ[59], и Рихард Штраус — автор оперы «Кавалер роз»[60]. Это произведение композитора имело огромный успех за границей, но ввиду того, что исполнение его требует чрезвычайно большого и сложного оркестра, оно не могло быть дано во многих театрах. Штраус в обращении был довольно прост и абсолютно не выносил, когда его супруга вмешивалась в деловые разговоры. Это последняя была женщиной простой, и он обращался к ней обыкновенно на крестьянском диалекте, бросая в ее сторону отрывистое, но выразительное «заткнись».

Композитор Масснэ был человеком совсем иного склада. Любимец дам, очаровательный собеседник, он всегда одевался по самой последней моде с изысканной утонченностью. С красивой, умной седой головой и белоснежными усами, он был всегда окружен целой толпой женщин. Масснэ был всегда кем либо увлечен и главную партию своего нового произведения постоянно приноравливал к голосу той особы, за которой ухаживал в данное время. Многих кафешантанных певиц Масснэ вывел в свет и превратил в крупнейших оперных артисток. Имея огромные доходы от своих популярных произведений, этот человек совершенно не умел скопить себе состояние и постоянно был без денег. Особенно обворожителен бывал Масснэ в маленьких интимных компаниях, где часто садился за рояль и играл отрывки из своих новейших произведений.

Сен-Санс был полной противоположностью Масснэ. Скромный, застенчивый, мало общительный, он не только характером, но и костюмом отличался от своего собрата по искусству. Всегда скромно одетый в черный пиджак и котелок (фрак и цилиндр он носил лишь в крайне официальных случаях), он постоянно посещал русские спектакли и с упоением слушал наши оперы.

Часто приходилось мне сталкиваться и с представителями иностранного литературного мира. Особенно хорош я был с французским писателем Вилье де Лиль Аданом. Мы часто беседовали вместе, и я ему не раз повторял, что его произведения хорошо известны в России и читаются там с интересом. Эти уверения каждый раз вызывали на его лице смущенно самодовольную улыбку.

Приходилось работать мне и с Габриэлем д’Аннунцио при постановке «Мученичества св. Себастьяна». Не могу сказать, чтобы он очаровал меня своей наружностью — это был лысый, плюгавый, вертлявый человек. Не берусь судить об его заслугах литературных, а тем паче политических, но могу сказать, что он всегда очень хотел проявить себя крупным общественным деятелем. Д’Аннунцио был влюблен в Иду Рубинштейн и написал для нее «Себастьяна». По ее желанию для постановки этого произведения был специально выписан режиссер В. Э. Мейерхольд. Но и это не спасло пьесы — ожидаемого успеха она не вызвала и недолго продержалась в репертуаре. Кстати об Иде Рубинштейн. Она начала свою артистическую карьеру в Москве под руководством А. П. Ленского и никогда особенных надежд, как артистка, не подавала. После постановки «Себастьяна» она, кажется, снова уехала в пустыни Африки охотиться на львов. Рубинштейн была большой любительницей сильных ощущений и средств для приобретения таковых у ней было достаточно. Это была невероятно эксцентричная женщина, но во всяком случае не лишенная интереса, как человек.

Встречался я за границей и со многими другими выдающимися людьми. Помню хорошо Дюма-отца, Гуно, Бизе, художников импрессионистов, но все эти встречи носили такой мимолетный характер, что о них не стоит и упоминать.