Смертельный код Голгофы

Глава 14

Пребывая в полной уверенности, что разгадал ловкий ход Шлезингера и твердо встал на его след, Гропиус провел беспокойную ночь. Около восьми утра его разбудил телефонный звонок. Грегор подумал, что это могла быть только Франческа. Только она знала, где он находится, поэтому, еще заспанный, он схватил телефонную трубку.

— Шебу Ядин убили! — закричала в трубку Франческа. Голос ее был громок и звучал очень взволнованно.

— Что? — Грегор приподнялся и посильнее прижал трубку к уху. — Шебу?

— Убили! Ее труп нашли в здании института профессора де Луки. Мне страшно, когда я думаю о том, что носилась вчера по городу в обличье Шебы Ядин. Алло, ты здесь?

Грегор уставился в пустоту затемненной комнаты. Гардины в номере все еще были задернуты. Как и во всех гостиничных номерах мира, здесь пахло кондиционером, пылесосом и испарениями ванной комнаты. И как во всех гостиничных коридорах мира, в коридоре за дверью царил такой же утренний ажиотаж, какой обычно встречаешь на вокзале: носильщики, служащие, громкие звуки и возгласы, призывавшие поторопиться, бесконечно болтающие горничные. Нет, это был не сон, это была реальность!

— Да, — тихо ответил он, — извини. Мне это нужно переварить. Уже известно, кто за этим стоит?

— За решетку посадили пока только синьору Сельвини. Но она все отрицает. Сегодня она предстанет перед судьей, занимающимся проверкой законности содержания под стражей.

— Ты веришь в то, что это она ее убила? В том смысле, ты ведь успела пообщаться с ней немного.

Франческа глубоко вздохнула:

— Что я могу сказать, Грегор? Синьора Сельвини, конечно, ведьма та еще. А ведьмы злые, но они никого не убивают, по крайней мере не таким профессиональным способом.

— Что значит «не таким профессиональным способом»?

— Газеты пишут, что Шеба умерла от смертельной инъекции хлорфенвинфоса.

— Хлорфенвинфос. О мой Бог! По-видимому, Шеба должна была умереть, так как слишком много знала. Странно, как я до сих пор жив.

— Я думаю, что старая змея Сельвини заодно с этой загадочной организацией. Она знала о ценности образцов, представленных для анализа, и я подозреваю, что нам она подсунула нам подделку. Мне кажется, что те образцы, что ты спрятал в гостиничный сейф, — всего-навсего муляжи.

— Ты действительно так думаешь? — Грегор разочарованно вздохнул. — Кажется, все было напрасно. Мы имеем дело с такой организацией, которая выходит далеко за рамки наших представлений о ней. Ты, я, все мы, кто хоть в малейшей степени затрагивает их интересы, находимся под постоянным контролем с их стороны. А они просто развлекаются, наблюдая, как какой-то наивный профессор, для которого мораль и этика все еще остаются высшими ценностями, предпринимает смешные попытки уличить их. Я постепенно начинаю спрашивать себя: зачем все это? Зачем?

Франческа почувствовала, что Грегору срочно нужно утешение. Поэтому на его речь она ответила вопреки своим убеждениям:

— Ты не можешь сдаться сейчас. Ведь ты уже так близко подошел к решению этого дела, твоего дела. Речь идет о тебе и твоей жизни. Если потребуется, я буду рядом, буду помогать, сколько смогу. Я люблю тебя!

Это неожиданное объяснение в любви пришло к Гропиусу в такой ситуации, в которой его голова меньше всего была способна на реорганизацию чувств и наведение в них порядка. Находясь в состоянии покорности судьбе и слабости, он был совершенно невосприимчив к проявлениям симпатии.

— Давай поговорим об этом в другой раз, — ответил Гропиус, ни в коем случае не отвергая ее, — пожалуйста, пойми меня.

— Извини, я не хотела тебе говорить. У меня просто сорвалось с языка! — Это внезапное откровение изрядно удивило и саму Франческу. Немного подумав, она сказала:

— В газете написано, что Шеба Ядин, умирая, оставила знак, предположительно указание на убийцу. Она пальцем написала на столе, на который ее положили, три буквы: IND. Что бы это могло значить?

— IND? — Это сокращение показалось Гропиусу знакомым. — «IND? Не называлась ли так фирма, от имени которой Родригес расплатился кредитной картой за гостиничный номер в Мюнхене? Ну конечно!» — Теперь он вспомнил совершенно точно. — «Родригес!»

— Ты права, Франческа, — ответил Грегор, — сдаваться нельзя. Возможно, что сейчас я намного ближе к решению, чем думал. А что касается остального… Я бы хотел еще к этому вернуться.

Встав под душ, Гропиус попеременно включал то холодную, то горячую воду и лил ее себе на голову, как будто хотел направить мысли в верное русло. При этом любовное признание Франчески не шло у него из головы, ведь Фелиция Шлезингер все еще играла в его жизни очень большую роль.

Весь мокрый, обернувшись банным полотенцем, Гропиус раздвинул занавески — молочное утреннее марево обещало солнечный день. Он подошел к телефону и набрал номер Фелиции.

Она ответила через силу и, скорее, из вежливости поинтересовалась:

— Где ты пропадаешь?

— В Турине, я прилетел из Израиля, и у меня есть важные новости!

— Угу. — В ее голосе не чувствовалось и намека на участие. — Если в этих новостях речь идет о прошлом Шлезингера, у меня нет к этому интереса. Я тебе уже не раз говорила об этом!

Гропиус чувствовал, что между ними возникла непреодолимая стена. Холодность, с которой Фелиция в последнее время встречала Гропиуса, зародила в нем сомнение в том, а была ли она вообще когда-нибудь близка ему. Да, они спали друг с другом, и в этом смысле у Грегора были связаны с ней самые наилучшие воспоминания. Но секс и любовь — это две разные вещи, и в противоположность сексу, любовь так и остается нередко лишь в планах. Может быть, они слишком усердно планировали свою любовь — она была в тот момент так кстати, так нужна им.

— Случилось ужасное, — вновь начал Грегор, — убили Шебу Ядин, здесь, в Турине.

Некоторое время на другом конце телефонного провода царило гробовое молчание, потом он услышал голос Фелиции:

— Я надеюсь, ты не ожидаешь от меня, что я сейчас разрыдаюсь от горя?

— Конечно же, нет. Я только хотел, чтобы ты об этом знала.

— Ее убили? — Казалось, что Фелиция только сейчас поняла всю важность этой новости. — Убийца уже пойман?

— Нет. Но что еще ужаснее, Шеба Ядин умерла от того же яда, что и твой муж. От инъекции хлорфенвинфоса.

— А что говорит полиция?

— Пока ничего, полиция вообще не знает о связи между смертью Шебы и о пациентах, которым проводилась трансплантация.

— Ты должен рассказать им все.

— Да. Может быть, ты права. И в связи с этим у меня к тебе вопрос: ты не припоминаешь, упоминал ли Арно Шлезингер когда-нибудь аббревиатуру IND?

— IND? А что это означает?

— Я бы тоже хотел знать. Шеба Ядин написала эти буквы на столешнице. Возможно, это указание на убийцу.

— Да, конечно! IND! Во время кремации Шлезингера принесли венок с лентой. На ней было написано: REQUIESCAT IN РАСЕ. IND — «Покойся с миром». Я тогда спросила себя о двух вещах: кто мог знать о кремации и что означает это таинственное сокращение?

— Ты никогда не упоминала об этом!

— Зачем? Разве я могла подумать, что эта безобидная история может иметь какое-то особое значение? Я хотела вычеркнуть из памяти все обстоятельства, связанные с мужем. Мне важно поскорее забыть Арно, совсем. Зачем ты опять начинаешь все сначала?

— Прости меня, но выходит так, что и Шеба Ядин, и Арно Шлезингер были убиты одной и той же организацией!

— Это и неудивительно. Наверное, Арно раскрыл этой сучке секрет того, каким образом он получил свои десять миллионов. В конце концов, большую часть времени он проводил с ней.

Гордость Фелиции была глубоко уязвлена. Она ненавидела мужа, который все четыре года их брака бессовестно ее обманывал. У Гропиуса даже сложилось такое впечатление, что сейчас она ненавидит все человечество. Это состояние грозило тем, что в нем можно совсем потеряться.

— Я понимаю, как тебе горько, — сказал Гропиус, — но ты должна попытаться преодолеть себя. Шлезингер мертв, а ты продолжаешь жить. В конце концов, он оставил тебе такую сумму, с которой ты можешь позволить себе беззаботную жизнь.

Как будто не расслышав слов Грегора, Фелиция задала вопрос совершенно о другом:

— А эта итальянка, эта Франческа, она с тобой?

— Нет, — заверил ее Гропиус, — пожалуйста, верь мне!

Он внезапно увидел всю абсурдность необходимости защищаться. И поэтому раздраженно добавил:

— А если и так, то мне ведь не нужно спрашивать у тебя разрешения. Я правильно понимаю?

— Да, ты все понимаешь правильно, — ответила Фелиция.

На этом их разговор закончился.

Убийство Шебы Ядин освещалось многими европейскими газетами — и везде под сенсационными заголовками. Прежде всего, обсуждали загадочное сокращение IND, которое Шеба Ядин, умирая, из последних сил написала на лабораторном столе. Оно вдохновляло газетчиков на самые дикие спекуляции. ФРС Германии, которая не смогла решить эту проблему даже с помощью самых современных дешифровальных методик и технических устройств, снова была задействована по полной программе.

Вольф Инграм, руководитель спецкомиссии, которая уже несколько месяцев блуждала впотьмах, не имея возможности представить хоть какой-нибудь конкретный результат, решила использовать остроту момента и пойти в наступление. В одном интервью итальянской газете открылась возможная взаимосвязь между убийством израильской ученой-археолога и немецкими пациентами, умершими после трансплантации органов. Этот факт стал излюбленной темой для обсуждения в желтой прессе по всей Европе.

Через день после заключения под стражу синьору Сельвини отпустили. Ее адвокат смог предоставить для нее безупречное, подтвержденное двумя свидетелями алиби на период совершения убийства и внес за нее залог.

В отель Гропиусу позвонил комиссар Артоли. Он не говорил по-немецки, но превосходно знал английский и настоял на том, чтобы Гропиус не покидал отель до тех пор, пока он сам туда не приедет. Гропиусу необходимо дать показания по делу об убийстве Шебы Ядин. У Гропиуса появилось плохое предчувствие. Откуда Артоли было известно его имя и откуда он знал, что Гропиус остановился в этом отеле?

Вопреки ожиданиям, Артоли не произвел на Гропиуса отталкивающего впечатления. Он был очень вежлив, обходителен и начал допрос с того, что предложил расположиться в уютном уголке гостиничного холла.

— Мне очень жаль, господин Гропиус, что я отрываю вас от дел такой малоприятной процедурой.

Гропиус отмахнулся:

— Прошу вас, не беспокойтесь, комиссар, я знаю, о чем идет речь. Так что вы хотели у меня узнать?

— Ну, что ж. — Артоли производил впечатление человека, у которого в запасе куча времени и он вообще стоит над всеми этими хлопотами. Во всяком случае он излучал такое спокойствие, которое иногда даже казалось провоцирующим.

— Профессор, — начал он с легкой улыбкой, — вы сняли со счета банка в Турине двадцать тысяч евро. Не могли бы вы мне рассказать, что вы сделали с этими деньгами?

Вопрос оказался для Гропиуса совершенно неожиданным и застал его врасплох.

— Откуда вам это известно? — раздраженно возразил он.

Артоли пожал плечами. Пока Гропиус медлил с ответом, комиссар объяснил:

— Одна синьора из банка вспомнила о транзакции, когда прочитала в газете, что у убитой и у синьоры Сельвини при себе нашли именно такую сумму.

Гропиус понял, что загнан в угол. Как вести себя теперь? Он никоим образом не должен раскрывать правду! Правда была настолько абсурдна, что он только навлечет на себя подозрения. Никто не может принудить его отчитываться о местонахождении его денег.

— Двадцать тысяч евро — большие деньги, по крайней мере для рядового комиссара. Но даже профессор не ходит на прогулку или за покупками в магазин с такой суммой в кармане. Итак, где же эти деньги, профессор?

— Я не обязан давать вам отчет по этому поводу! — не сдержавшись, ответил ему Гропиус. — Эти деньги заработаны честным путем и обложены налогами в Германии. Никто не может принудить меня к тому, чтобы расходовать или выдавать их в Италии.

— Тут вы абсолютно правы, профессор. Но объяснение могло бы снять с вас все подозрения.

— Какие подозрения? Не хотите ли вы сказать, что обвиняете меня в убийстве Шебы Ядин?

— Вы знали убитую?

— Нет.

— Вы уверены?

— Да.

— Странно. Вот ведь какое удивительное совпадение. Вы сидите с ней в одном и том же самолете из Тель-Авива в Рим, потом пересаживаетесь в другой самолет из Рима в Турин, и кто же снова там оказывается? Шеба Ядин. А два дня спустя эта Шеба Ядин погибает от руки убийцы. Жизнь и впрямь рассказывает нам странные истории. Вы не находите?

Гропиус растерянно посмотрел на него:

— Откуда вам все это известно?

Комиссар с чувством превосходства улыбнулся и ответил:

— Итальянским полицейским и правда плохо платят, но из-за этого они не стали глупее других. — С этими словами он достал из кармана сложенный пополам листок бумаги и развернул его перед Гропиусом:

— Это факс из полицейского управления в Мюнхене. Здесь написано, что вы в данный момент освобождены от занимаемой должности. Поскольку пациент в вашей клинике умер после трансплантации печени от смертельной инъекции хлорфенвинфоса. Шеба Ядин умерла от укола этого же препарата. С ума сойти, правда?

Гропиус почувствовал, как кровь ударила ему в голову. Он думал, что все это у него уже давно позади, а теперь эта предательская игра началась вновь. В отчаянии он провел ладонью по лицу:

— Да, я признаю, что звучит это странно. Несмотря на это, я никоим образом не причастен к этому убийству. Наоборот.

— Наоборот? Профессор, как прикажете мне это понимать?

— Я следил за Шебой Ядин, чтобы выяснить обстоятельства той смерти в клинике!

— Вы считали Шебу Ядин убийцей?

— Нет, но я думал, что она приведет меня к ним! У Шебы Ядин были контакты с мафией или с какой-то другой тайной организацией.

Самоуверенный взгляд комиссара привел Грегора Гропиуса в бешенство. Артоли всем своим видом показывал, что не верит ни единому его слову. В ту же секунду, повинуясь какому-то сумасшедшему импульсу, Гропиус вскочил, перепрыгнул через кресло и помчался в направлении выхода из отеля. Однако там у него на пути встали два карабинера. Они цепко держали Грегора, пока к ним не подошел Артоли.

Он покачал головой, подойдя к Гропиусу, и вымолвил с присущим ему спокойствием:

— Ну-ну, профессор! Почему вы хотели убежать, если ни в чем не чувствуете себя виноватым? Нет, это была плохая идея. А пока я заключаю вас под стражу. Вы находитесь под подозрением в убийстве. Вы имеете право воспользоваться услугами адвоката и с этого момента отказаться от дачи показаний.

Слова Артоли Гропиус слышал как будто издалека. Когда комиссар потребовал от него в сопровождении карабинеров подняться в свой номер за вещами, Гропиус последовал его приказу, как будто под гипнозом. Позднее он не мог вспомнить, как дошел до номера и спустился обратно к выходу из гостиницы. Единственное, что Грегор отчетливо помнил, был Пьер Контено, с которым он столкнулся, выходя из лифта. В первый момент профессор не был уверен в том, что это действительно Контено. Но после его гадкой ухмылки все сомнения отпали.

Кардинал Паоло Кальви, государственный секретарь Святого Престола, сцепил руки за спиной и выглянул на площадь Святого Петра через высокое окошко. Он стоял так, чтобы его не было видно с улицы: курящий одну за другой сигарету кардинал — это не очень хорошо. За свое пристрастие он расплачивался язвенной болезнью желудка, следы которой явственно читались на его лице. Глубокие морщины под глазами и вокруг рта делали шестидесятилетнего кардинала на вид восьмидесятилетним стариком. Солнце бросало яркие лучи в прокуренное помещение — зал с красными тканевыми обоями и музейными экспонатами, непосредственно находящийся под жилыми комнатами папы римского.

Паоло Кальви считался человеком, имевшим реальную силу в стенах Ватикана, насколько можно было вообще говорить о силе применительно к этой среде. В качестве кардинала-госсекретаря он обладал в церкви своей собственной «домашней» властью, которая наводила страх даже на его друзей. Он определял ведущие линии политики Ватикана, а его подчиненные шептали, старательно это скрывая, что он страдает болезненным властолюбием. Этому феномену подвластны многие клирики, достигшие вершин церковной иерархии, поднявшись из самых низов, зачастую из крестьянских семей.

В зал вошел монсеньор Антонио Круцитти, и, пока кардинал-госсекретарь стоял к нему спиной, судорожно махал рукой перед своим лицом, разгоняя едкий дым.

— Laudetur, Eminenza[19]! — воскликнул монсеньор, чтобы обратить на себя внимание.

Кальви повернулся, искусственно прокашлялся, так что казалось, сигарета в любой момент упадет на пол, и начал без обиняков, медленно подходя к Круцитти:

— Я позвал вас, монсеньор…

Как церковная колокольня, возвышался над коренастым кардиналом долговязый Круцитти, так что кардиналу даже пришлось задирать голову. Но, как и в любом Божьем храме, при котором колокольня играет довольно скромную роль, в то время как в низеньком сооружении и происходят основные события, здесь тоже главное слово принадлежало невысокому кардиналу Кальви.

— Я знаю, — начал Круцитти и кивнул в сторону письменного стола, на котором лежали свежие газеты, — довольно глупая история. Этот человек мог бы нам еще очень пригодиться.

— Почему это «мог бы»? Этот человек нам еще пригодится, и даже очень! — воскликнул Кальви высоким голосом. При этом его почти лысый череп побагровел.

— Но его посадили в тюрьму! — Круцитти сделал шаг назад. — Здесь пишут, что профессор из Германии находится под подозрением в убийстве!

— Что-нибудь доказано? Действительно мог этот самый — как там его имя?

— Гропиус!

— Действительно мог этот самый Гропиус совершить убийство?

Монсеньор Круцитти, так называемый поздно призванный, о ком говорили, что у него темное прошлое, про которое никто ничего не мог сказать, был в Ватикане ответственным за вопросы безопасности, шпионаж и борьбу с терроризмом. Круцитти ответил:

— Не имею понятия. Во всяком случае это очень загадочная история.

— Еще одна загадочная история! Монсеньор, это ведь ваша задача — предвосхищать такие события. Почему вы не предупредили профессора де Луку? Он мог бы и сегодня еще жить и приносить пользу. Мы же не можем все время валить всю ответственность на мафию!

— Ваше высокопреосвященство, вы же знаете, что причиной смерти де Луки стала его страсть к деньгам. Мы достаточно заплатили ему за молчание. «Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом не радеть. Не можете служить Богу и мамоне»[20].

— Да, именно так!

— Вот именно, ваше преосвященство. Во всяком случае де Лука мог бы остаться в живых, если бы его не призвал к себе мамона и не заставил согрешить против Бога и Церкви.

— Вы рассуждаете как деревенский священник с гор Абруццы, — сказал Кальви.

Круцитти побагровел от гнева, совершенно нехристианской добродетели, поэтому приложил все усилия к тому, чтобы подавить в себе любые эмоции.

— Позаботьтесь лучше о том, чтобы этот Гропиус ничего им не выложил. Это не должно произойти ни при каких обстоятельствах. Вы меня поняли, монсеньор? — Голос Кальви сорвался.

— Профессор сидит в камере предварительного заключения, ваше преосвященство! Что мне делать?

— Что вам делать? — закричал кардинал-госсекретарь в высшей степени возбуждения. — Вы должны вытащить его из тюрьмы! Он ни в коем случае не должен попасть на допрос. Привлеките лучших адвокатов страны, в конце концов. Пригласите доктора Паскуале Феличи. Он не только лучший адвокат, у него самые надежные связи в сфере высшей юстиции. Объясните этому адвокату, что для нас в высшей степени важно: этот профессор Гропиус должен оказаться на свободе во что бы то ни стало. Но поостерегитесь рассказывать ему всю правду. Я могу на вас положиться?

Круцитти сложил руки в молитвенном жесте и преклонил голову, как будто стоял перед алтарем, — кардинал-госсекретарь был очень восприимчив к этому жесту, — и ко всему прочему раболепно добавил:

— Ваше высокопреосвященство, я сделаю все, что в моей власти. И во власти Всевышнего.

Кардинал-госсекретарь поморщился, при этом его глубокие морщины обозначились еще больше, и прикурил новую сигарету.

— Мы поняли друг друга, — заметил он, покашливая, не столько из физиологической потребности, сколько из-за многолетней привычки, — выдумайте какую-нибудь историю. Скажите, что профессор из Германии приехал сюда, чтобы позаботиться о здоровье его святейшества. Немецкие врачи пользуются отличной репутацией. Но не смейте делать ни малейшего намека, почему мы так заинтересованы, чтобы Гропиус оказался на свободе. Также необходимо потребовать от адвоката Феличи соблюдения абсолютной конфиденциальности.

— Абсолютной конфиденциальности, — повторил монсеньор Круцитти, — само собой.

— Да, и еще одно, — кардинал Кальви направил указательный палец в потолок, — было бы неплохо, если бы там, наверху, никто и ничего не узнал о подробностях дела.

— Я понимаю, ваше высокопреосвященство. Мы будем действовать максимально осторожно и незаметно. Laudetur, Eminenza, laudetur!

На следующее утро, около десяти часов — а может, было уже одиннадцать, ведь в тюрьме теряется всякое ощущение времени, — пришел охранник и отвел Гропиуса в комнату без окон, куда дневной свет попадал только через стеклоблоки, вмонтированные на ширину ладони под самым потолком. Пол был выложен серым кафелем, голые стены — выкрашены в белый цвет. В центре комнаты стоял стол из стальных трубок, с одной стороны к нему были приставлены два одинаковых стула. Из двери со стеклянным круглым окошком, которая находилась как раз напротив той, через которую ввели Гропиуса, появился элегантно одетый мужчина в двубортном костюме цвета антрацита, с зачесанными назад темными влажными волосами. В руках у него была черная папка с блестящими латунными замками. Он вошел внезапно, едва Гропиус успел присесть.

Грегор, очень удивленный, в ходе этой встречи обращал внимание на все мелочи, поскольку он не имел понятия о том, что же тут на самом деле происходило.

— Меня зовут доктор Паскуале Феличи, я адвокат, и мне поручено вытащить вас отсюда! — начал господин на чистейшем немецком и протянул Гропиусу руку. Его лицо казалось застывшей маской. Это впечатление усиливали очки в прямоугольной черной оправе, обрамлявшие его глубоко посаженные глаза.

— Гропиус! — в свою очередь ответил профессор на приветствие, — Грегор Гропиус. Позвольте спросить, кто поручил вам позаботиться обо мне?

— О да, конечно, вы можете спросить, — ответил адвокат с деловым видом, открывая папку и вынимая из нее блокнот для записей, — но не ждите, пожалуйста, от меня, что я отвечу вам. Так вы хотите выйти отсюда или нет?

— Да, конечно. Меня только интересует… Это Франческа вас прислала?

— Хм, — Феличи неприветливо скривился, — сегодня до 16 часов должна состояться проверка обоснованности вашего ареста. В 16 часов 30 минут вы будете свободны, в том только случае, если предоставите мне право задавать вопросы. Вы можете мне доверять.

«Почему бы и нет, — подумал Гропиус, — человек, который взялся вытащить тебя из тюрьмы, не может быть по другую сторону баррикады. И почему я должен сопротивляться этому?»

— Итак, начнем сначала. Вы убили Шебу Ядин?

— Господи, конечно же, нет! — воскликнул Гропиус, возмущенный до глубины души.

Адвокат оставался абсолютно спокоен.

— Где вы находились в момент совершения преступления — то есть позавчера, между 15 и 17 часами? Есть ли у вас свидетели?

— Я был с синьорой Франческой Колеллой в кафе, потом мы прогулялись пешком до центра города.

— Хорошо, очень хорошо. А кто эта Франческа Колелла, где она живет?

— Я думал, вы пришли по ее просьбе, доктор Феличи!

— Ваш комбинаторный талант достоин признания, но вы должны постараться отвечать на мои вопросы. Время поджимает.

Значит, все-таки не Франческа. Гропиус неуверенно назвал ее адрес и телефон.

Феличи записал его показания. После чего спросил:

— В каких отношениях вы находились с Шебой Ядин?

Предполагая этот вопрос, Гропиус успел подготовиться, но все равно ему пришлось изрядно себя сдерживать, чтобы не сорваться. Его мозг работал как в горячке. В сотые доли секунды он выработал для себя стратегию, дырявую, далекую от совершенства, но ничего другого ему не оставалось, он должен был что-то говорить.

— Дело в следующем, — начал Гропиус обстоятельно, чтобы выиграть еще хоть немного времени, — я хирург-трансплантолог. И во время одной из моих операций произошел, ну, скажем так, инцидент. Один известный археолог, его зовут Арно Шлезингер, умер после удачно проведенной операции. После вскрытия оказалось, что пришитый орган был отравлен. Загадочная история, виновником которой полиция подозревает мафию, да и я тоже. Но во время расследования, которое организовал я сам, выяснилось, что Шлезингер сделал сенсационное археологическое открытие, хотя особо не афишировал это. Такое открытие, которое для определенных заинтересованных групп людей имеет огромное значение. У Шлезингера была любовница, Шеба Ядин. Похоже, что эта любовница знала о том таинственном археологическом открытии. Чтобы пролить свет на это темное дело, я последовал за ней в Турин, где она хотела забрать в институте профессора де Луки ДНК-анализы. Эти анализы стоили двадцать тысяч евро.

Театрально воздев глаза к потолку, Паскуале Феличи следил за рассказом Гропиуса. Выслушав, он иронично спросил:

— И откуда же вам все это известно с такой точностью?

— Последние четыре месяца я не занимаюсь ничем другим, как только расследованием этого случая.

— Понимаю. А вам не кажется, что двадцать тысяч евро — это слишком высокая цена за подобный анализ?

— Конечно, но как я уже говорил, речь идет об археологической сенсации.

На губах у адвоката снова появилась ухмылка превосходства, он сказал:

— По-видимому, Шлезингер думал, что нашел останки Иисуса Христа.

Гропиус удивленно посмотрел адвокату в глаза. Феличи казался совершенно спокойным, ироничная усмешка выглядела примерзшей к его губам. По выражению его лица невозможно было понять, сказал он это просто так, ради шутки, или действительно знал об этом намного больше. Может, он вообще знал все?

— Что же вы не рассказываете дальше? — спросил адвокат через несколько тягостных мгновений, пока оба молчали.

Гропиус не был уверен, что ему отвечать теперь. Он решил ответить вопросом на вопрос:

— А если и так? Я имею в виду, а что, если Шлезингер действительно нашел останки Иисуса?

Феличи самоуверенно кивнул и задумался. Наконец он ответил:

— Он уже не первый, кто попал под это безумие. Вы знаете, на каменном саркофаге можно выдолбить много разных имен. Между нами говоря: ранние христиане не были особо щепетильны в вопросах правды. Я вполне допускаю, что какой-то человек в первом или втором тысячелетии соорудил каменный саркофаг с именем Иисуса и выдал его за оригинал. Кто может об этом знать? И кто знает, не положили ли тысячелетие спустя туда какие-нибудь другие кости? В этом случае все можно было бы довольно легко объяснить.

Слова Феличи звучали странно, они как будто были вызубрены им наизусть. Казалось, он уже был подготовлен к этой дискуссии. Постепенно Гропиусу начало казаться, что адвокат не столько пытается вытащить его из застенка, сколько прилагает все силы, чтобы отговорить его от продолжения розыскной деятельности. Это взбесило Гропиуса, и он ответил:

— При этом вы упускаете одну деталь, доктор. Естественные науки в наш век ушли так далеко, что вполне возможно точно установить принадлежность останков, при условии что в наличии имеется объект для сравнения, то есть что-то такое, что все без сомнения признают принадлежавшим Иисусу. Сотой доли грамма вполне достаточно, чтобы восстановить истину.

— Я знаю, о чем вы думаете, профессор Гропиус, — о Туринской плащанице.

— На плащанице находятся следы крови, и, если анализ ДНК этой крови и тех костей совпадает, можно точно говорить о принадлежности их Иисусу. Это доказывает, что он умер и никуда не возносился, как утверждает церковь. Я думаю, Шеба Ядин об этом знала, и поэтому она должна была умереть — так же как и Шлезингер.

Странное дело, но адвоката слова Гропиуса вовсе не удивили и не впечатлили. Грегор ожидал, что Паскуале Феличи точно так же потеряет самообладание, как и он сам, когда в Иерусалиме палестинец предоставил ему на откуп это открытие. Но адвокат оставался спокоен.

— Вы ведь не так давно занимаетесь этим вопросом, в том числе и Туринской плащаницей, — начал Феличи в излюбленной им манере, с чувством глубокого превосходства над собеседником.

— Нет. С тех пор, как пытаюсь выяснить обстоятельства смерти Шлезингера. Раньше религиозная проблематика меня не занимала. Но я и сейчас придерживаюсь точки зрения Зигмунда Фрейда, который однажды сказал, что религии, как объект научного исследования, представляют большой интерес, но душу его ни одна из них не трогает. А почему вы спрашиваете?

— Ну, я не хотел бы вам досаждать, но вы должны знать, профессор, что Туринская плащаница — это всего лишь средневековая подделка. Это признает даже Ватикан. В 1988 году научно-исследовательская лаборатория Британского музея провела три независимые экспертизы в институтах Аризоны, Оксфорда и Цюриха. Там были сделаны анализы — измерения дат по радиокарбону, которые достоверно доказали, что плащаница была соткана между 1260 и 1390-ми годами. Даже если признать, что Шлезингер нашел останки Иисуса, анализ, о котором вы говорили, не мог бы послужить доказательством его теории.

Слова адвоката были словно удар обухом по голове. Феличи выражался предельно ясно, несбивчиво, как будто речь шла о самых тривиальных в мире вещах. Во всяком случае Гропиус не видел причин сомневаться в его утверждениях. Но все же он решил задать ему вопрос:

— Доктор, вы ведь адвокат, а не библейский археолог. Откуда вы все это знаете?

— Профессиональная необходимость!

— Как это понимать?

— Где-то за год до проведения анализа Туринской плащаницы кто-то проник в Туринский собор. Гангстеры не взяли никаких материальных ценностей. Но когда внимательнее осмотрели плащаницу, то обнаружили, что в правом нижнем углу ножницами отрезан кусок, полукруг величиной с ладонь. Преступников схватили через несколько дней. Но их добыча исчезла. Речь шла о двух мафиози, Энрико Полакке и Гвидо Фокарино, двоих заказных убийцах, которых разыскивали уже несколько лет. Дело было громким, я выступал их адвокатом. Но даже я не смог ничего сделать, они получили пожизненное. Прокурор смог доказать еще два убийства, совершенные их руками. Тогда вся эта канитель с подделанной плащаницей не произвела никакого фурора.

— А эти два мафиози открыли, по чьему заказу им пришлось проникнуть в собор?

— Мафиози не говорят, профессор. Это железный закон. Я уверен, что это было очень прибыльное дельце. Их семьи живут припеваючи в Винколи, местечке недалеко отсюда в направлении Алессандрии. Но вас это сейчас не должно интересовать. Мы скоро снова увидимся. Осталось только надеяться, что синьора Колелла сможет подтвердить ваши показания, профессор!

Как и предсказывал доктор Феличи, Гропиус в 16 часов 30 минут покинул следственную камеру. Его сопровождала Франческа, чьи показания стали основанием для освобождения Гропиуса. Адвокат чрезвычайно быстро попрощался с ними и в мгновение ока исчез, лишь отмахнувшись от повторных расспросов Грегора о заказчике его освобождения.

Хотя заключение продолжалось всего один день и одну ночь, Гропиус наслаждался вновь обретенной свободой. С юга дул мягкий и теплый весенний ветерок. Держась за руки, они шли с Франческой вдоль улицы, по которой после долгой зимы вновь начали активное движение мотоциклы и мопеды.

— О чем ты сейчас думаешь? — Франческа взглянула на Гропиуса через блестящие на солнце очки без оправы. — Ты витаешь в облаках!

Грегор чувствовал ее пристальный взгляд, но не хотел встречаться с ней глазами. Пока он молча шел рядом, не переставая думать о том, что она однажды сказала ему. Он до сих пор был должен ей ответить. «Я люблю тебя» — это было сказано так просто, с твердой убежденностью, но без обязательств. Его мучили эти три слова. Жизнь сделала его подозрительным. Что он уже знал о Франческе? Что она красива? Что ее близость действовала на него загадочным притягательным образом? Что он хочет переспать с ней? Все это он знал точно. Чего он не знал, так это ответа на вопрос: кто была эта женщина?

— Кстати, — начал он, — я хотел поблагодарить тебя, что ты наняла этого адвоката Феличи.

— Почему ты так решил? — удивленно спросила Франческа.

— Ты спокойно можешь открыть мне это, в конце концов, в этом нет ничего позорного. Само собой разумеется, что я оплачу все расходы.

Франческа остановилась, преградив Гропиусу дорогу:

— Паскуале Феличи — один из самых дорогих адвокатов в Риме. Он защищает бывших премьер-министров, кардиналов и кинозвезд. Его гонорар, я думаю, превышает во много раз любые мои возможности. Я считала, что это ты нанял Феличи.

— Вовсе нет. Тогда я задаюсь вопросом, кто стоит за ним и кто оплатил его услуги. Адвокаты, как известно, не занимаются благотворительностью, а знаменитые адвокаты — тем более.

— Кто-то был очень сильно заинтересован в том, чтобы тебя срочно отпустили из тюрьмы, — заметила Франческа и взяла Грегора под руку, — кто бы это мог быть? И почему?

Гропиус покачал головой:

— Это как-то должно быть связано со смертью Шлезингера. Хотя…

— Хотя?

— Ну, в общем, до сих пор интерес состоял в основном в том, чтобы я прекратил розыски. Находясь в камере, я великолепно выполнял эти требования. Почему ко мне послали адвоката? Очень странно, не находишь?

— Более чем странно! А ты не спрашивал его о нанимателе?

— Конечно, спрашивал. Я спросил у него, не ты ли прислала его, но он ничего не ответил. Что-то тут нечисто!

В уличном кафе недалеко от Палаццо Реале они остановились выпить капучино. Солнце хоть и светило ярко, но было уже низко, и на тротуаре появились длинные тени. Франческа продрогла.

В отеле «Меридиан» Грегор Гропиус снова занял тот же номер, который покинул всего день назад. Франческа проявила такт и понимание и оставила его одного. Вообще, она очень чутко относилась к его настроению. Он с самого начала отметил в ней эту очень уважаемую им добродетель. В отличие от Фелиции, она еще ни разу не предъявила ему каких-то претензий и не упрекала его ни в чем, несмотря на то что наверняка для этого был не один повод. Нет никакого сомнения в том, что Франческа была женщиной, достойной внимания.

Снимая пиджак, Гропиус вспомнил о том, что он записал после разговора с адвокатом имена тех мафиози из деревни Винколи. Он достал из кармана записку. Гропиус походил сейчас на ищейку, которая взяла след и которую уже невозможно оторвать от преследования. Гропиус трезво рассчитал, что между ограблением собора и смертью Шлезингера существует прямая связь.

Полакка, Фокарино, Винколи. Если, как утверждал адвокат, оба мафиози работали по заказу кого-то третьего — а из этого надо было исходить, — то возникал вопрос о заказчике. И еще о мотиве. Определенно этот таинственный заказчик еще не знал, что плащаница была соткана только через двенадцать столетий после Воскресения Иисуса. Иначе бы эта кража не имела никакого смысла.

Гропиус начал усиленно вспоминать, сопоставлять факты, в том числе и те, что, казалось, не имели к делу прямого отношения. При этом в мозгу у него то и дело зажигался красный свет: след ложный.

«У каждого человека так или иначе когда-нибудь находят проявление его мазохистские наклонности. Кто-то компенсирует их с помощью религии, а ты ищешь свой собственный путь. Ну, так иди же по нему», — думал он.

Телефонный звонок оторвал Гропиуса от самобичевания.

— Это ты, Франческа? — Грегор был немного удивлен.

— А ты ждал кого-то другого?

— Нет-нет, просто я немного растерян.

— Это потому, что тебя так быстро выпустили из тюрьмы?

— И поэтому тоже. Но еще больше меня занимает вопрос о том, с какого времени известно, что Туринская плащаница — это только средневековая подделка.

После долгой паузы, во время которой оба прислушивались к дыханию друг друга, Франческа, смеясь, ответила:

— Ну и вопросики у тебя!

— Извини. Но я правда был весь в своих мыслях. Так что ты звонила?

— Просто так, — ответила Франческа с присущей ей прямотой, — это значит, я только хотела сказать, что я тебя люблю. Сегодня после обеда у меня не было такой возможности.

В ее голосе было что-то трогательное.

— Ты мне тоже нравишься, — ответил Грегор. Собственная внезапная откровенность даже слегка удивила его. Но стоило ли ему отпираться, что Франческа вызывала в нем такие чувства, которые он старался подавлять изо всех сил? Это было что-то такое, что выходило далеко за рамки сексуальной привлекательности. Напрасно пытался Гропиус придать своим мыслям размеренный ход. Он все время возвращался к тем необъяснимым событиям последних месяцев, которые перевернули его жизнь. Сейчас он действительно подумывал о том, чтобы бросить все эти дела и где-нибудь начать с Франческой новую жизнь.

Он довольно долго не мог вымолвить ни слова. Тогда Франческа осторожно поинтересовалась у него:

— Грегор, ты еще здесь?

— Да-да, — растерянно ответил Гропиус, — извини, я все еще не в себе. Это все же не самый лучший момент для объяснений в любви. Я никак не могу выбросить из головы открытие Шлезингера.

— Тебе не за что извиняться. Наоборот, было глупо с моей стороны именно сейчас обременять тебя моими чувствами, — и она добавила: — Что касается Туринской плащаницы, то, насколько мне известно, мнения ученых тут расходятся. Одни говорят о подделке, другие настаивают на ее подлинности.

— Я тоже так думал. До того момента, пока адвокат Феличи не сообщил мне о естественно-научном исследовании в 1988 году. Тогда эксперты доподлинно установили, что в Туринском соборе хранится плащаница, сотканная около 1300 года. Ты понимаешь, что это означает?

— Могу себе представить.

— Синьора Сельвини продала нам за двадцать тысяч евро не имеющий совершенно никакой ценности кусочек тряпочки.

После долгой паузы Франческа робко спросила:

— А откуда Феличи знает об этом так подробно? Он же адвокат, а не историк!

— Феличи был на удивление хорошо информирован, на мой взгляд, даже чересчур хорошо. Он швырял в меня фактами и деталями, которые прекрасно помнил. Он сообщил мне, что защищал двух мафиози, которые в 1987 году проникли в Туринский собор и отрезали от плащаницы кусок ткани.

— Да, припоминаю. Давно это было. Это дело тогда освещали все газеты. Никто не понимал, почему не забрали всю плащаницу целиком, а только отрезали небольшой кусок.

— Это в итоге выяснилось?

— Я не знаю. Честно говоря, в те времена меня мало интересовало подобное. Я только одно не понимаю. Если было общеизвестно, что плащаница поддельная, почему тогда вокруг нее возник такой ажиотаж, такое количество людей ею так сильно интересовались? Почему Шлезингер и остальные были готовы платить за пару квадратных сантиметров этой ткани такие деньги?

— Хороший вопрос. Возможно, нам следует больше узнать об исследовании этой плащаницы.

— Тут недалеко от университета есть один институт, Societa di Sindonologia[21], в котором хранится архив всех исследований и публикаций по Туринской плащанице. Это общество даже издает журнал: Shroud Specrum[22]. Насколько мне известно, вход в этот институт свободный.

— Ты не согласилась бы сопровождать меня туда завтра?

— С удовольствием! — ответила Франческа.

Гропиус и не ожидал ничего другого.

Институт располагался не на виду, а прятался в темном переулке, в доме позапрошлого столетия, холодном, громоздком и выглядевшем угрожающе. Множество табличек над входом указывали на различные организации, располагавшиеся в этом здании. Посетителей встречал сырой воздух коридора, в котором начинал зябнуть каждый, кто отважился переступить порог этого дома.

Общество плащаницы располагалось на втором этаже. Об этом сообщала латунная табличка на двустворчатой, покрашенной белой краской двери: буквы SdS, обведенные в кружок, и часы работы. Гропиус нажал на кнопку звонка.

Запиликал электрический замок, возвещавший, что дверь открыта и путь свободен. Коридор вел в убогую комнату, служившую своего рода залом ожидания, с допотопными деревянными стульями различного происхождения и большим круглым столом, в середине которого лежала груда газет. С правой стороны на стене висела широкоформатная фотография Туринской плащаницы. Пахло старыми газетами. И полная тишина — никаких признаков жизни, за исключением одной запылившейся пальмы, стоящей между двух окон.

Слева была дверь, через которую открывался вид на длинный коридор с натертым паркетом. Поскольку никто ими не интересовался, Гропиус и Франческа решили пройти дальше и осмотреться. Паркетный пол скрипел у них под ногами; внезапно они обнаружили полутемный зал, с одной стороны которого располагалась библиотека, а с другой — архив. В центре в два ряда стояли столы для чтения, на каждом — по настольной лампе с зеленым абажуром.

— Чем могу вам помочь? — раздался тонкий голос из глубины помещения. В сумеречном освещении зала Грегор и Франческа увидели чей-то силуэт. Из-за массивного письменного стола на них смотрел маленький старичок. В руке он держал листы бумаги.

— Сюда вы должны вписать ваши имена, адреса и цель поисков, — важно сообщил он. Старичок был очень серьезен при выполнении своего долга, по-видимому, посетители баловали его своими визитами не так уж часто, и он был рад возможности показать всю свою значимость.

Франческа решила взять на себя обязанность по заполнению бумаг. В графе «Цель поисков» она написала: научное исследование. После этого она попросила разрешения взглянуть на газетные публикации 1987–1988 годов.

Им не пришлось долго ждать: архивариус выставил перед ними две картонные коробки и включил лампу. Довольный собой, он вернулся к столу и посвятил всего себя документам, которые заполнила Франческа.

— Да здесь около трех сотен газетных вырезок, — шепотом заметил Гропиус, с отвращением глядя на громоздившийся материал, — если мы справимся с ним к сегодняшнему вечеру, это можно считать счастьем.

Франческа пожала плечами, как будто хотела сказать: а что же нам еще делать? В конце концов она произнесла вполголоса:

— Синдологи никогда не сдаются, даже если перед ними недели работы!

Гропиус подавил смех:

— Синдологи?

— Исследователи плащаницы!

— Я этого не знал.

— Это не такой уж большой пробел в знаниях, если ты не живешь в Турине или не эксперт в этой области. Остальные едва ли знают специальные названия.

Франческа вдруг замерла:

— Это статья о процессе в сентябре 1987 года из римского Messagero: «Кто порезал Туринскую плащаницу? В суде города Турина начался процесс против Джорджио М. и Бруно В. — подсудимые признали, что проникли в Туринский собор и отрезали от Туринской плащаницы небольшой кусок по заказу неизвестного лица. Приговор должен быть вынесен в пятницу». А вот другой отчет из Corriere della Sera: «Сенсационный поворот в деле о Туринской плащанице — преступников обвиняют в совершении двух убийств!»

Франческа вытаскивала из коробок одну вырезку за другой. Французская Figaro также сообщала о деле, как и лондонский Times. Немецкая газета Die Welt посвятила процессу целую страницу.

Гропиус заметил, и это его неприятно удивило, что имена преступников, которые назвал ему адвокат Феличи, не совпадают с именами, названными в газетах. Одни газеты просто сокращали их имена до одной заглавной буквы, но лондонский Times сообщал, что подозреваемых звали Джорджио Маттеи и Бруно Валетта. И родом они были не из Винколи, как утверждал Феличи, а из местечка Зокка, находившегося действительно недалеко от Алессандрии.

Когда Грегор обратил внимание Франчески на эти несовпадения, она наморщила лоб и спросила:

— Ты что-нибудь понимаешь? Зачем адвокат назвал тебе несуществующие имена?

Гропиус обхватил голову руками, потом сказал Франческе:

— Этому у меня есть только одно объяснение. По-видимому, Феличи целенаправленно хотел навести меня на ложный след.

— И что это может означать?

Грегор горько усмехнулся:

— Кто бы ни были заказчики Феличи, с одной стороны, они заинтересованы в том, чтобы я продолжил свои поиски, с другой стороны, они пичкают меня ложными сведениями, которые препятствуют моей работе. Бред какой-то! Я действительно не знаю, что об этом думать. Вообще-то Welt пишет, что защитником обоих мафиози являлся некий Витторио Зуккари, а вовсе не Паскуале Феличи.

— Это совпадает с отчетом в Messagero. Здесь тоже упоминается адвокат Зуккари.

По-прежнему ничего не понимая, Гропиус покачал головой. Его предположение, что знаменитый адвокат Феличи вытащил его из камеры для того, чтобы он снова смог посвятить себя раскрытию тайны, окружавшей Шлезингера, больше уже не казалось ему логичным. Было ли у Феличи задание заманить его в ловушку? Или же он, Гропиус, должен был послужить Феличи или тем, кто его нанял, для того, чтобы вывести их на след, который они сами ищут?

После того как Грегор и Франческа проштудировали тридцать, а может быть, и сорок газетных вырезок и сделали необходимые выписки, Гропиус потянул ее за воротник и сказал:

— Мне уже нечем дышать. Нам пора идти. Если будет нужно, мы сможем вернуться сюда завтра.

Предложение Грегора пришлось Франческе по душе. Ей тоже не нравился спертый воздух библиотек и архивов.

На улице она спросила его:

— Что ты теперь будешь делать?

— И ты еще спрашиваешь? — ответил Гропиус. — А где, собственно, находится Зокка?