Смертельный код Голгофы

Глава 17

Барселона. Некоторые утверждают, что это один из самых прекрасных городов в мире. Гропиус успел посетить в своей жизни много городов, но в Барселоне ему бывать еще не доводилось. По дороге из аэропорта Эль-Прат к Плаца де Каталуния в центр города он все время думал об этом странном священнике, Рамоне Родригесе. Он должен его найти, более того, он должен выяснить, на кого работает этот тип и кто его сообщники. Гропиус был уверен, что Родригес не был одиночкой. За ним стояла опасная организация, которая в буквальном смысле шла по трупам.

Единственной зацепкой Гропиуса была записка с адресом Каррер Каральт, 17. Не слишком много, чтобы найти следы и разоблачить заговор европейского масштаба. Он уже давно понял, что не был ключевой фигурой в этой подлой драме, как полагал раньше. Вовсе нет, две противоборствующие стороны случайно втянули профессора в эту историю, которая касалась его лишь вскользь, но имела для него огромное значение.

Клиника прислала ему письменное уведомление о том, что он может возобновить врачебную практику с первого марта. Но Гропиус отказался от предложения под предлогом, что сможет вернуться, только когда закончится расследование, будут устранены все сомнения в его причастности к этой смерти и он будет полностью реабилитирован.

Главврач Фихте вместе с Вероник были переданы немецким властям. Фихте полностью признался в проведении незаконных операций, единственное, что он решительно отрицал, так это свою причастность к убийству Шлезингера. Гропиус знал это, и у него не было ни малейшего сомнения в том, что нужно продолжать поиски.

Происходящие события полностью подчинили его своей воле. И даже когда он было собирался прекратить расследование, это оказывалось невозможным. У него словно был внутренний приказ — Гропиус должен раскрыть это дело, которое приобрело явственные черты серьезного заговора.

Гропиус снял номер в отеле «Дукс де Бергара» в двух шагах от Плаца де Каталуния. Это было живописное здание с просторным холлом и широкой лестницей в стиле модерн. Приветливая дама за стойкой администрации выглядела настолько по-испански, что могла зваться только Кармен, хотя наверняка сама бесцеремонно отвергала свою принадлежность к этой нации и называла себя каталонкой, — Кармен предложила ему habitacion exterior[26], комнату с прекрасным видом из окна.

Гропиус сидел в удобном сером кресле и размышлял, как ему разгадать загадку Рамона Родригеса.

Конечно, он очень боялся. Он отлично знал, на что были способны эти люди. Их свойство — появляться именно тогда и именно там, где их меньше всего ждешь. Сейчас он лелеял надежду, что они вряд ли догадываются, что он сейчас здесь, в пасти у льва. Чтобы обезопасить себя, Грегор решил лететь рейсом не прямо в Барселону, а через Женеву. Билет до Барселоны он купил именно там, чтобы выглядело так, как будто полететь в Испанию он решил только в Женеве.

Правда, была еще одна, хоть и решаемая проблема, которая состояла в том, что Гропиус не знал ни испанского, ни тем более каталонского. По рекомендации любезной Кармен он решил обратиться в располагавшееся в центре транспортно-туристическое бюро, где можно было бы нанять гида, говорившего по-немецки.

Гропиус позвонил в бюро, и меньше чем через час в его номере зазвонил телефон — молодой женский голос сказал на прекрасном немецком:

— Здравствуйте! Меня зовут Мария-Элена Ривас, я ваш гид в Барселоне и ожидаю вас в холле гостиницы. Вы легко узнаете меня, я в красном костюме!

Не заметить Марию-Элену было действительно сложно. Во-первых, бросался в глаза ее костюм алого цвета, во-вторых, она была вызывающе хороша. Не старше двадцати пяти лет, небольшого роста, темные волосы, собранные на затылке в косу. На вопрос, откуда она так хорошо знает немецкий, Мария-Элена ответила, что изучала германистику в университете, но еще ни разу не была в Германии.

Гропиус долго размышлял, как бы ему изложить переводчице свои планы, чтобы не выдавать себя полностью. Но поскольку Мария-Элена не задавала лишних вопросов, он решил пока не вдаваться в подробности.

— Вообще-то место, мягко говоря, не из самых престижных, — сказала Мария-Элена, когда Гропиус назвал ей адрес Родригеса, и извиняющимся тоном добавила: — Если вы позволите мне это замечание.

Гропиус улыбнулся про себя.

— Он мне не друг, скорее наоборот, и мне все равно, где он живет, мне просто нужно его видеть.

Девушка сложила губы трубочкой и сказала только:

— О!

Улица Каральт находилась в западном пригороде, и Мария-Элена предложила сначала поехать на метро, а потом на городской электричке — так определенно будет быстрее, чем на такси. Гропиус согласился. Где-то на западной окраине города, где дома выглядели совсем старыми и бедными, они вышли.

Они минут десять шли по каким-то переулкам, обходя контейнеры со строительным мусором и разбитые машины, пока не добрались наконец до нужной улицы. Домам было по меньшей мере лет сто, во всяком случае они производили такое впечатление, некоторые были в строительных лесах, многие здания казались нежилыми и ожидавшими сноса.

Несколько темнокожих подростков в спортивных костюмах «Барсы» играли на улице в футбол, и шум от их игры эхом отлетал от стен пятиэтажных зданий.

— Вы не могли бы мне помочь? — обратилась Мария-Элена к мальчикам.

Подростки подошли и встали в кружок, презрительно косясь на чужаков. Гропиус чувствовал себя не в своей тарелке. Мысленно он подсчитал наличные деньги, которые лежали у него в портмоне, и, досадуя, понял, что не помнит номер телефона, по которому можно было бы заблокировать кредитную карточку в случае кражи. Тут произошло нечто странное.

Едва Мария-Элена назвала номер дома, как подростки тут же повернулись к ней спиной. И только один, самый младший из них, указал на крошечный домик с пустыми глазницами окон и обугленным фасадом.

Гропиус и Мария-Элена переглянулись. На улице вдруг стало тихо. Юных футболистов как ветром сдуло. Подойдя ближе к пожарищу, Гропиус различил над входом в него номер 17. Без сомнения, этот дом сгорел много лет назад, его прежние формы едва угадывались.

— По-моему, у вашего врага были еще недоброжелатели. — Мария-Элена первой пришла в себя от удивления.

— Вы думаете, это поджог?

— Ну, реакция мальчиков была довольно странной, вы не находите?

Гропиусу почувствовал себя неуютно — он не мог сказать почему. Когда он огляделся по сторонам, ему показалось, что за мутными стеклами и серыми гардинами в окнах исчезли любопытные лица. Только одна пожилая, одетая в черное женщина позволила себе проявить любопытство и следила за каждым их шагом из открытого настежь окна.

— Кого вы ищете? — крикнула она.

— Знаете ли вы Рамона Родригеса? — спросила Мария-Элена. — Его адрес Каррер Каральт, 17.

Старуха уверила их, что никогда не слышала этого имени. При этом она добавила, что живет здесь уже тридцать лет, а тот дом сгорел, его подожгли, а жильцы уехали. После этих слов она с такой силой захлопнула ставни, что Грегор подумал — стекла не выдержат.

— Мне очень жаль, — сказала Мария-Элена, когда они снова сидели в электричке, — но найти в Барселоне Рамона Родригеса примерно так же сложно, как в Мюнхене Петера Мюллера. Слишком распространенное имя.

Было бы наивным полагать, что Родригес оставил в отеле в Мюнхене свой настоящий адрес. Гропиус вернулся в отель в совершенном изнеможении. Он злился на себя, что попался на удочку этого Родригеса. Чтобы выпустить пар, Грегор схватил телефон и набрал номер Франчески. Ему было необходимо услышать ее голос.

Грегору очень хотелось сказать, как сильно ему недостает ее, как он к ней привык. Но вместо этого он во всех подробностях описал поиски адреса Родригеса и пожаловался, что тот обвел его вокруг пальца.

Франческа терпеливо выслушала его и сказала:

— Ты должен искать Родригеса в порту.

— Неплохая идея, — заметил Гропиус иронично.

— Нет, я серьезно! — возразила Франческа. — Я должна тебе кое-что объяснить.

— Слушаю тебя! — ответил Гропиус.

— Я кое-что взяла в том заброшенном поселке: кассету из автоответчика. Я совсем забыла тебе об этом сказать.

— Ты прослушала ее?

— Да. Но сначала ничего не поняла. Взволнованный мужской голос говорил по-испански — он был похож на голос Родригеса. Дон Роберто, которому я тоже дала послушать эту кассету, сказал, что это не испанский, а каталонский. Дословный перевод такой: «Герардо, они меня убьют! Пожалуйста, вытащи меня отсюда. В ном…» — последние слова не разобрать. Потом слышен другой голос и разговор внезапно прерывается. Слышно что-то вроде зова о помощи, а вдалеке слышится гудок корабля и крики чаек.

Грегор задумался. Новость о кассете с автоответчика была чем-то вроде уравнения с тремя неизвестными. Неизвестен был отправитель, получатель, и о чем, собственно, шла речь, тоже было непонятно.

— И ты уверена; что узнала голос Родригеса? — наконец спросил Гропиус.

— Уверена! Я прослушала эту кассету много раз.

— А почему ты решила, что звонок был именно из Барселоны?

— Это, конечно, только предположение, но не совсем уж с потолка: Родригес говорил по-каталонски, а на этом языке говорят всего шесть миллионов человек: в Андорре, в Алгеро на Сардинии, на Балеарских островах и на побережье между Перпиньяном и Аликанте, но, прежде всего, в Барселоне. А поскольку сообщение с заказом на убийство пришло из Барселоны, я предположила, что звонок тоже мог быть оттуда.

— Умная девочка, мои комплименты!

— Спасибо! Всегда к вашим услугам.

Только сейчас Гропиус понял, что Франческа могла быть здесь, в Барселоне, очень ему полезна. Но не только это. Он не видел ее уже три дня и чувствовал «синдром отмены препарата», говоря медицинским языком. Почему он не хотел признаться себе в том, что со времени их первой ссоры его чувство к ней уже давно переросло в глубокую симпатию?

— Я жалею, что не взял тебя с собой.

— Это означает, что тебе меня не хватает?

— А если я отвечу нет?

— Тогда я задушу тебя при первой возможности. Но если хочешь, я завтра же сяду в первый самолет, который летит в Барселону, и прилечу.

— Ты правда сделаешь это? И у тебя есть на это время?

— А, ерунда. Надо отличать важные дела от неважных. Я люблю тебя! — И она повесила трубку.

Гропиус корил себя за это, он ведет себя по отношению к Франческе как ничтожество. «Я жалею, что не взял тебя с собой», — говорил он ей, а что Франческа ответила на это? «Я люблю тебя!» Почему так происходит? Почему ему так трудно сказать ей о своем чувстве?

На следующее утро Гропиус принял ванну и, надев халат, подошел к окну, чтобы насладиться видом солнечного города, как вдруг зазвонил телефон. Это была Франческа.

— Доброе утро, а вот и веселое бюро добрых услуг. Вы ведь просили вас разбудить?

Гропиус рассмеялся. Он еще не успел окончательно проснуться, чтобы ответить шуткой на шутку, и спросил:

— Ты где?

— В аэропорту, в Барселоне.

— Где?

— Я была на ногах уже в пять утра. Прямой рейс был только этот. А теперь я здесь.

— А я еще даже толком не проснулся.

Франческа засмеялась:

— Ты же знаешь, как говорил Наполеон: четыре часа спит мужчина, пять — женщина, а шесть — идиот.

— А что там идет после идиота?

— Мне не хотелось бы углубляться. Во всяком случае, не в такой чудесный день, как этот.

— Я встречу тебя! — оживленно воскликнул Гропиус.

— Нет необходимости. Мой багаж уже в такси. Как называется твой отель?

— «Дукс де Бергара», на улице Бергара, недалеко от Плаца де Каталуния.

— Через полчаса я буду у тебя! Целую.

Прежде чем Грегор успел что-то сказать, Франческа повесила трубку.

Ее решительность и непосредственность, с которыми она претворяла свои планы в жизнь, не переставали удивлять Гропиуса. Действительно, прошло тридцать минут, и Франческа подъехала к отелю.

Они кинулись друг другу в объятия так, как будто не виделись целый год.

— Если ты не против, — сказал Гропиус, пока носильщик занимался ее багажом, — я перерегистрировал номер на сеньора и сеньору Гропиус.

Франческа удивленно посмотрела на него:

— Это звучит как предложение руки и сердца!

— Сожалею!

— Да, это не новость, — засмеялась Франческа, — лучшие мужчины всегда или уже женаты, или голубые.

— Терпение, — заметил Грегор, — терпение.

Оказавшись в гостиничном номере, Франческа принялась самозабвенно разбирать чемодан. В этом она ничем не отличалась от других женщин, которые в поездку на два-три дня брали с собой половину всех имевшихся в наличии вещей. Только теперь у Гропиуса появилась минутка, чтобы повнимательнее рассмотреть Франческу. На ней был бежевый брючный костюм, который выгодно подчеркивал ее безупречную фигуру, и туфли на высоких каблуках. Но выглядела она как-то иначе.

— Где твои очки? — удивленно спросил Гропиус.

— Я в линзах. Для некоторых дел очки совершенно не подходят, а могут даже мешать.

— Например?

Франческа громко захлопнула чемодан и подошла к Грегору:

— Например, для занятий любовью.

Франческа умела сводить с ума парой слов, одним незаметным жестом.

Это как раз и был такой момент.

Не произнося ни слова, Грегор протянул к ней руку. Франческа положила ее себе на бедро. Потом, смеясь, она оттолкнула его и начала раздеваться. Он блаженно наблюдал, как Франческа расстегивала пуговицы на жакете, обнажая упругую грудь.

Он чувствовал себя робким школьником, постигающим искусство соблазнения удивительной женщины, — и не узнавал сам себя. Он следил за каждым ее движением, как зачарованный, пока она раздевалась перед ним. Оставшись в одних туфлях, она занялась ремнем на его брюках. Потом ее рука скользнула внутрь.

— Я хочу тебя, я хочу тебя, я хочу тебя! — шептал Грегор, возбужденный до предела.

Он закрыл глаза, полностью отдаваясь своим ощущениям. Когда Франческа села на него, все мысли испарились куда-то из его головы.

Они вместе замерли на какое-то бесконечное мгновение. Это было невыносимо и прекрасно одновременно. Гропиус сдерживал малейшее движение, чтобы оттянуть момент высочайшего наслаждения. Он не знал, как долго продлится это состояние парения, как вдруг Франческа сделала несколько резких движений и они достигли пика. Его тело как будто пронзил электрический ток, такой сильный, что на какое-то мгновение у него потемнело в глазах.

После совместного завтрака Гропиус и Франческа решили поехать в порт. Грегор считал, что эта идея бессмысленная, но этим утром он готов был сопровождать Франческу на край земли. После поездки на улицу Каральт шанс найти Рамона Родригеса был, по его расчетам, примерно один на миллион.

У памятника Колумбу они вышли из такси и пошли пешком. Безо всякого плана они бродили по Моль де ла Фуста и разглядывали в бликах водной глади яхты и корабли, стоявшие на якоре. Франческа взяла с собой кассетный магнитофон и в который раз прокручивала пленку с голосом Родригеса.

Гропиус покачал головой:

— Такой телефонный разговор мог состояться где угодно: и в торговом порту, и здесь, у причала для яхт.

Франческа все слушала и слушала кассету, плотно прижав магнитофон к уху, как будто надеясь услышать какой-то незамеченный ранее звук.

У мола, где швартовались круизные суда и крупные яхты, один из кораблей особенно бросался в глаза. Он был просто огромен и выглядел старше, чем все остальные суда в порту. К тому же складывалось впечатление, что на нем не было ни одного пассажира и ни одного представителя экипажа. Лишь два вооруженных охранника стояли у трапа.

Этому кораблю было по меньшей мере лет пятьдесят, он был сделан из дерева, но благодаря усилиям экипажа держался на плаву и выглядел вполне ухоженным. Подойдя ближе, они заметили небольшой грузовичок с надписью «Овощи — Эрнан Хименес», из которого выгружали ящики с фруктами и зеленью и переносили их на корабль.

Гропиус и Франческа уже хотели было развернуться и отправиться обратно, как вдруг Грегор резко остановился. На носу корабля сияли буквы странного названия: IN NOMINE DOMINI.

— Это латынь, — пробормотал Грегор и посмотрел на Франческу отсутствующим взглядом, — это означает: «Во имя Господа».

— Как необычно, — заметила Франческа, — даже в ультракатолической Италии корабли называют «Леонардо да Винчи», или «Микеланджело», или «Андреа Дориа», или, в конце концов, «Санта-Лючия», или «Санта-Мария». А это и правда очень странно.

Гропиус, не отрываясь, смотрел на название корабля, вдруг сказал:

— Начальные буквы этих трех слов!

— IND, — прошептала Франческа беззвучно.

— IND, — повторил Грегор, до конца не веря сказанному. Он уже собирался закончить с этими проклятыми разгадками таинственного, неизвестного, неразрешимого, как вдруг неожиданно появился знак, указывающий на виновных во всех происшествиях.

IND — во имя Господа, это звучало, если вспомнить события прошедших месяцев, как угрожающее предзнаменование. Но что это были за люди, которые «во имя Господа» совершали страшные деяния? Более того, многие они режиссировали сами.

— Пойдем! — Грегор взял Франческу за руку и пошел с ней прямо к спущенному трапу. Но войти им не удалось: дорогу преградили двое одетых в черное охранников. Они были вооружены, сбоку на поясе у каждого висела резиновая дубинка, и электрошокер, который мог сразить наповал любого нападавшего.

— Прекрасный корабль! — Гропиус попытался завязать с охранниками разговор, но один из них выкрикнул по-английски:

— Проваливайте!

— Хорошо-хорошо! — ответил Гропиус и потащил за собой Франческу. — Лучше нам с ними не связываться.

Между тем грузовичок с овощами разгрузили, и его водитель уже выруливал по набережной, ревя мотором.

— Один момент! — сказал Гропиус. Он достал из кармана блокнот и списал с рекламного щита на борту машины: «Овощи — Эрнан Хименес».

Франческа вопросительно взглянула на Гропиуса.

— Я думаю, — сказал он, — этот синьор Хименес сможет больше рассказать нам об этом загадочном корабле.

— Что ты собираешься предпринять?

— Найти Хименеса.

— Но ты ведь даже не знаешь его адреса!

— А зачем, по-твоему, существуют телефонные книги? Кроме того, мне сможет помощь Мария-Элена.

— Мария-Элена?

— Гид, которая помогала мне вчера в розысках Родригеса.

Мария-Элена нашла продавца овощей в квартале Рибера, той части города, в которой располагалось бесконечное количество маленьких магазинчиков и лавчонок. Проезд автомобилей туда был закрыт, а место это располагалось недалеко от порта. Чтобы не привлекать внимания, Гропиус решил, что будет лучше, если он пойдет разыскивать Хименеса только в сопровождении Марии-Элены.

Эрнан был невысоким темноволосым человеком, который встретил Грегора и Франческу довольно приветливо. Но когда он услышал, что немец интересуется владельцем In Nomine Domini, его лицо сразу посерьезнело, взгляд приобрел отсутствующее выражение. Эрнан спросил:

— Вы из полиции?

— Нет, почему вы так решили? — спросил Гропиус. — Я лишь разыскиваю одного хорошего знакомого по имени Родригес. И у меня есть подозрение, что он может быть на этом корабле.

— Почему вы не пойдете туда и не спросите сами?

— Люди у трапа не очень-то настроены отвечать на вопросы.

Тогда Хименес рассмеялся и сказал:

— Тут вы правы, сеньор. Они все какие-то странные, носят белую одежду, и пища у них строго вегетарианская, против чего я, конечно, вовсе не возражаю. Что мне нравится намного меньше, так это то, что все они немного того, ну, вы понимаете. Они почти никому не показываются. Но однажды в трюме я наткнулся на субъекта очень устрашающего вида. Это был мужчина ростом с большой шкаф, с очень сильно изуродованным лицом. Увидев меня, он быстро развернулся и исчез за одной из многочисленных дверей.

— А много людей на борту?

— Трудно сказать. Судя по тому, сколько и чего они у меня заказывают — человек сто — сто пятьдесят.

— А почему вы спросили, не из полиции ли я, сеньор Хименес?

— Почему? — Торговец пожал плечами. — Что-то с этими людьми не так. Она не терпят женщин, у них нет имен, только деньги. Денег у них завались. Каждую поставку они оплачивают мне наличными. И спустя два-три дня пребывания в порту корабль исчезает снова на две-три недели.

— Но вы ведь наверняка задумывались о том, кому продаете овощи?

— Да ладно, — ответил Хименес раздраженно, — я же не спрашиваю своих покупателей тут, в лавке, о том, кто они по профессии или какую религию исповедуют, если они пришли купить у меня килограмм помидоров. Но я думаю, что тут какая-то секта. А теперь, извините, мне нужно вечером отвезти еще одну партию товара. Завтра рано утром корабль собирается отплыть. — И он исчез в подсобном помещении магазина.

Корабль оказывал на Гропиуса удивительное магическое влияние, притягивал его. Он хотел более внимательно изучить In Nomine Domini. Но как?

Они уже почти дошли до стоянки такси, как вдруг Гропиус решил вернуться в овощную лавку.

Торговец ничуть не удивился их возвращению и довольно спокойно выслушал просьбу Грегора.

— Так-так, — сказал он, — вы хотите помочь мне в разгрузке, что ж, неплохая идея. Только охранники обязательно что-нибудь заподозрят, если вы явитесь туда в таком прекрасном костюме.

— Само собой разумеется, я буду одет соответственно, — сказал Гропиус, — когда надо быть?

— Будьте здесь в 17 часов, — ответил Хименес, казалось, что эта афера даже доставляет ему удовольствие, — но будет лучше, если вы придете один.

Было непросто убедить Франческу, что ей лучше остаться в отеле. Она не хотела отпускать Грегора одного. Наконец, она согласилась, что вдвоем у них едва ли будет возможность попасть на корабль: тогда риск быть обнаруженными сильно возрастал.

Эрнан Хименес сначала не узнал Гропиуса, когда тот явился в назначенное время. На Грегоре были синие рабочие штаны и потертая куртка, которые он приобрел на блошином рынке. Единственное, что не очень вписывалось в его новый образ, это дорогие ботинки: у Гропиуса не хватило времени, чтобы подобрать подходящую обувку.

Спустя час грузовик с надписью «Овощи» подъехал к набережной и стал выруливать к In Nomine Domini, который в числе немногих судов еще оставался у причала. Утром на корабле не было ни души. Теперь же на палубе царило деловое оживление: кроме Хименеса в трюмы свои товары загружали еще три поставщика.

Гропиус прикинул длину судна — не меньше пятидесяти метров. Кроме верхней палубы были еще две нижние. Маленькие иллюминаторы тускло поблескивали на солнце: половина из них была застеклена матовыми стеклами или покрашена белой краской. Грегору бросилось в глаза множество антенн и спутниковых тарелок, находившихся над рубкой капитана. Они сильно контрастировали со старинным видом корабля.

Трап охраняли, и, когда Грегор собрался отнести на борт первый ящик с огурцами, его и товар подвергли тщательному осмотру. Да и сам Хименес, которого охрана отлично знала, смог пройти на судно только после личного досмотра.

— Дело темное, — сказал Хименес по-английски, кативший перед собой тележку, груженную тремя ящиками с овощами.

Гропиус следовал за ним, держа на левом плече ящик так, чтобы походить на других грузчиков, работавших в порту. Духота, выхлопы дизельного двигателя и шум двигателей создавали гнетущую атмосферу.

Холодильные камеры и грузовые трюмы находились в носовой части корабля. Продуктов питания здесь хватило бы, чтобы кормить сотню пассажиров и экипаж судна в течение нескольких месяцев. Несколько десятков раз Хименес и Гропиус проделали путь от люка к грузовому трюму. Гропиус старался запомнить каждую дверь, которую приходилось открывать, составлял в голове карту расположения помещений.

В трюме их тоже поджидал вооруженный до зубов и одетый в черное охранник. Правда, он намного более халатно относился к своим обязанностям по сравнению с коллегами у трапа. Так что у Гропиуса, пока он таскал ящики, в голове родился план, который он привел в исполнение еще до того, как отнес свою последнюю ношу.

Хименес даже не заметил, как Грегор исчез в находившейся в конце коридора бельевой, где лежали стопки полотенец, скатертей и постельного белья метровой высоты. Серый мешок с грязным бельем был наполнен только наполовину, и Грегор, улучив момент, спрятался в мешке.

Позднее он уже не мог точно сказать, сколько времени провел в мешке. Один раз ему показалось, что он слышит голос Хименеса. Он отважился выйти из своего добровольного заточения, только когда на корабле поднялась суета и шум, заглушившие гул двигателей.

Через один из трех иллюминаторов, закрашенных снаружи белой краской, он едва смог различить, что огни причала пришли в движение. «Но это же невозможно! — пронеслось в голове у Грегора. — Хименес утверждал, что корабль уйдет только завтра утром!» Гропиус бессильно царапал закрашенные снаружи стекла. Иллюминаторы не открывались. Он был в ловушке!

Грегор услышал в коридоре голоса. Что же делать? Чтобы не попасться сразу же, если кто-нибудь встретится у него на пути, Гропиус переоделся в белые брюки и похожую на китель белую куртку, которые лежали в бельевой. Потом приоткрыл дверь и осторожно выглянул в коридор.

У Гропиуса не было ни малейшего представления о том, как ему следует действовать, если он кого-нибудь встретит. Он знал только одно: ему нужно срочно покинуть борт этого проклятого корабля!

Сдерживая дыхание, поминутно оглядываясь, он прошел по небольшой деревянной лесенке на палубу. К счастью для него, в этой ее части никого не было. Гропиус попробовал сориентироваться. Корабль уже отошел от берега метров на пятьсот, взяв курс в южном направлении. При других обстоятельствах Грегор с удовольствием насладился бы открывавшимся ему видом проходящих мимо кораблей и огней набережной. Но сейчас ему была совсем не интересна вечерняя панорама города. Он раздумывал, не прыгнуть ли ему в воду, чтобы поплыть к берегу, но, перегнувшись через перила, увидел, какие огромные волны нарезает носом корабль, и отказался от этой мысли.

Не в состоянии ни на что решиться, Гропиус, пошатываясь, шел вдоль перил по направлению к кормовой палубе. Сразу за капитанской рубкой окна одной из кают были ярко освещены. Пригнувшись, Гропиус пробрался под окнами и, никем не замеченный, оказался на кормовой палубе, где без сил опустился на бухту канатов.

«Ведь ты уже попадал в безвыходные ситуации, — пытался Гропиус успокоить сам себя, — но всегда продолжал искать выход». На самом же деле его одолевал панический страх, такой же, как тогда, когда его привезли в заброшенный поселок. В мыслях он рисовал жуткие картины того, как с ним могут обойтись на сей раз. А где, как не в открытом море, проще всего избавиться от трупа.

У Гропиуса не было никакого представления о том, куда именно идет In Nomine Domini, и честно говоря, ему было все равно. Внезапно он услышал приглушенный крик. Грегор осторожно подошел к окнам каюты и заглянул внутрь.

То, что он увидел, напугало бы любого: на возвышении, похожем на трон с высокой спинкой, сидел мужчина в белых одеждах, чье лицо было обезображено шрамами и ожогами. Его одеяние походило на сутану, застегнутую на все пуговицы, от подбородка до пола. А в небольшом отдалении, преклонив колени на невысокую деревянную скамеечку, стоял человек, чей вид вызывал содрогание и сочувствие. Верхняя часть его туловища была сплошь покрыта рубцами и кровоточащими ранами. Истерзанные руки были в кандалах. Какой-то тип в черном хлестал несчастного плеткой — при взмахе ее были видны металлические крючья, которые должны были причинять жертве невыносимую боль. Но странное дело — все происходило совершенно мирно, без малейшего намека на агрессию, так, как будто все участники этого зловещего спектакля по своей доброй воле выбрали себе роли.

Через несколько минут пытка закончилась не менее странным образом: одетый в белое поднялся и правой рукой осенил истерзанного крестным знамением. После чего человек в черном вывел жертву из каюты. В этот момент страдалец повернулся к Гропиусу лицом — это был Рамон Родригес.

У Гропиуса перехватило дыхание. Он почувствовал себя скверно. Родригес! До сих пор Грегор считал этого человека опасным, теперь же ему было искренне жаль его.

Огни города уже давно скрылись за горизонтом, корабль шел на небольшой скорости. Гропиус задумался, где ему провести ночь. Спасательные шлюпки, на борту их было десять штук, показались ему наиболее безопасным местом, и Грегор начал расшнуровывать брезент на одной из них. Вероятность быть обнаруженным в лодке была невелика, во всяком случае намного меньше, чем если бы он решил провести ночь где-нибудь на палубе. Утром, подумал Гропиус, утром посмотрим, что делать дальше.

Жесткие доски не давали Гропиусу уснуть. К этому добавилась неуверенность, страх от незнания, как эти люди могут поступить с безбилетным пассажиром, если схватят его. «А когда они разберутся, кого именно поймали, тогда, — думал Гропиус, — жизнь его не будет стоить и ломаного гроша».

Его одежда! Пока он беспокойно ворочался в лодке, он вспомнил о старых тряпках, которые оставил в бельевой. Если их найдут, это точно спровоцирует обыск судна. Их нужно забрать оттуда.

Окна каюты, в которой он наблюдал жуткий спектакль, были темными. Гропиус прокрался на нижнюю палубу тем же путем, каким пришел сюда. В бельевой он обнаружил одежду именно на том самом месте, где оставил. Он спешно скомкал ее и собирался уже в обратный путь, как вдруг услышал раздающиеся из двери напротив звуки, похожие на стон. Вопреки любому здравому смыслу он приоткрыл узкую дверь и заглянул внутрь. Ему в глаза ударил яркий свет.

В отличие от сумрачного, темного коридора, каморка, которую он увидел перед собой, была освещена, как днем. На полу, постанывая, сидел Рамон Родригес, прислонившись спиной к измазанной кровью стене. Его правая нога была прикована тяжелой металлической цепью, которая едва позволяла ему передвигаться. Гропиус вошел и прикрыл за собой дверь.

Родригес бросил на Гропиуса отсутствующий взгляд. Пластиковое ведро в углу камеры издавало смердящий запах. В миске на полу лежал черствый кусок хлеба.

— Меньше всего ожидал вас здесь увидеть, — вдруг простонал Родригес, не поднимая головы. Его голос был совсем слаб. — Как вы сюда попали?

Гропиус сделал вид, что не услышал вопрос:

— Что за фарс здесь разыгрывается? Почему они сделали это с вами?

— Они убьют меня, — промямлил он, — завтра, послезавтра, если сам не сдохну раньше!

Тело Родригеса было липким от пота и крови. Время от времени он протирал глаза ладонью. Рамон тихо произнес:

— Я хочу, чтобы вы знали. Я делал это не по своей воле. Но когда я заметил, что здесь творится, было уже поздно.

— Что вы делали не по своей воле? — осторожно спросил Гропиус.

— Я следил за вами днем и ночью. Это было задание из высшей инстанции, вы понимаете? А если ты однажды связался с этим орденом, обратной дороги уже нет. Ты получаешь задание и, если не придерживаешься строгих правил, можешь прощаться с жизнью.

— О каком ордене вы говорите?

— Об ордене In Nomine Domini, вы разве не знали?

— Нет, не знал.

— А как вы тогда сюда попали? Вы ведь профессор Гропиус? — Родригес с усилием поднял голову.

— Да, это я. Но мой ответ занял бы слишком много времени. Расскажите лучше, как вы оказались в этой жуткой ситуации. Может быть, я смогу помочь вам.

— Вы мне? С чего вдруг? После всего, что произошло? Но я ведь предупреждал вас в Берлине, помните? Почему вы не остановились тогда?

— Тогда сегодня я не оказался бы здесь!

— Я уверен, это было бы лучше для вас. И почему вообще вы свободно разгуливаете здесь?

— Потому что никто не знает, что я тут. Я плыву на этом корабле, так сказать, зайцем.

— Вы пробрались сюда незамеченным?

Гропиус кивнул.

— Да, вы никогда не сдаетесь. — Родригес произнес это не без труда, но в его голосе слышалось уважение.

— Никогда, если задета моя честь. Но чтобы быть абсолютно честным, я здесь тоже не по доброй воле. Я проник на корабль, чтобы узнать что-нибудь о членах ордена, не зная, что корабль вот-вот отплывет. Так что теперь, откровенно говоря, мне дико страшно. Куда мы плывем?

— Куда, куда? Все равно куда. Корабль не держит никакого конкретного курса, просто носится по Средиземному морю, как «летучий голландец». Чертовски хорошая идея для того, чтобы избежать любых розысков, всех законов и всех налогов.

Родригес поманил Гропиуса пальцем и прошептал:

— Через две двери отсюда стоит сейф, такой же старый, как и этот корабль. В нем лежит пятьдесят миллионов евро. У ордена нет никаких банковских реквизитов. Официально он вообще не существует, понятно?

В другой ситуации Гропиус засомневался бы в словах Родригеса. Но когда он смотрел на этого истерзанного человека, который, казалось, прощался с жизнью, сомнения исчезали.

— Откуда у них столько денег? — спросил Гропиус.

— Хм, откуда! Во всем мире существует только одно учреждение, которое может незаметно оперировать такими суммами, — Ватикан, конечно.

— Но не из христианского же человеколюбия Ватикан финансирует этот орден!

— Из человеколюбия? Как смешно! Нет, из чувства самосохранения! Кардинал-госсекретарь Кальви до сих пор верил в то, что орден In Nomine Domini имеет в своем распоряжении папку «Голгофа» и может привести доказательства, что останки, найденные под стеной Иерусалима, принадлежат Иисусу, Господу нашему.

— А где на самом деле эта папка?

— И вы еще меня об этом спрашиваете? — Родригес посмотрел на него с недоверием. — Мазара утверждал, что это вы забрали папку после смерти Шлезингера, чтобы получить деньги.

— А почему именно я?

— Вы единственный, кто находился в каких-то отношениях со всеми знавшими о ней.

— Но у меня ее нет. Может быть, Шлезингер унес ее с собой в могилу.

— Об этом одному Богу известно, да и у Него наверняка есть свои причины сомневаться. Шлезингер был хитрая бестия. Он продал Джузеппе Мазаре только часть доказательств своего открытия, видимо желая таким образом обезопасить свою жизнь. Наверное, он подозревал, что после передачи всех доказательств его убьют.

Гропиус смотрел непонимающе.

— Ради всех святых, кто такой Джузеппе Мазара?

— Предшественник кардинала-госсекретаря Паоло Кальви. Кальви и Мазара были членами курии и к тому же смертельными врагами. Кальви завидовал положению Мазары. Это знали все. Он считал, что из него вышел бы лучший кардинал-госсекретарь, и не стеснялся говорить при всех, что Мазара глуп и не приносит пользы церкви. Однажды во время возвращения из Кастель Гандольфо[27] в Рим лимузин, в котором ехал Мазара, занесло, он врезался в дерево и загорелся. Мазара чудом выжил, но сильно обгорел. В конце концов он исчез из Ватикана и появился снова только год спустя — уже в качестве вымогателя-шантажиста своего последователя кардинала Паоло Кальви. С тех пор Мазара крепко держит Кальви в своих руках. Теперь вы понимаете, почему Мазара прибегает к любым средствам и давит на все рычаги, чтобы получить папку Шлезингера?

— Конечно. Но этот Мазара…

— Совершенно верно, он сумасшедший! — Родригес не дал Гропиусу договорить. — Говорят, раньше он был светлая голова, но со времени того несчастного случая он проявляет очевидные признаки сумасшествия. Он желает, чтобы его, как основателя ордена, называли «ваше святейшество». Раньше Мазара был открытым, общительным либералом. А превратился — в радикального консерватора, в реакционера, садиста. Он утверждает, что принимает к себе нагрешивших священников и наставляет их на путь истинный. На самом деле он использует их для удовлетворения своих низменных инстинктов и «во имя Господне» пытает и убивает их.

— Нагрешившие священники? Не понимаю.

Родригес пожал плечами.

— Такие люди, как я. Я был сельским священником и встретил ее, она была учительницей, божественное создание. Я не хотел расставаться с ней и тем самым запустил безжалостную машину, которая привела меня к лишению права на профессию. На какие средства я, лишенный прихода священник, мог бы жить дальше?

— Я понимаю. А потом вы попали к «его святейшеству» в немилость.

— Так и было. Когда я впервые увидел Франческу Колеллу, мне вспомнилась моя несчастная любовь. Она давно уже оставила меня, а синьора Колелла была как две капли воды похожа на нее. Все кончилось плохо. Я напился, и мои братья призвали меня к благоразумию. Мазара не терпит пороков. Он рассматривает жизнь как наказание.

— Наказание за что?

— За грехи человечества. Человек, говорит Мазара, появился на свет не для своего удовольствия, а для того, чтобы выполнять волю Господа. И наслаждение жизнью вовсе не соответствует воле Господа. Искусственное продление жизни человека — это преступление. Только одному Господу ведомо, когда придет смертный час человека. Поэтому он отрицает переливание крови, пересадку органов и любые другие мероприятия по продлению жизни. Все это, говорит Мазара, попрание Божьей воли.

— Значит, Константино, мужа Франчески, тоже убили вы?

— Не лично я, орден.

— А Шебу Ядин?

— Она хотела шантажировать орден теми сведениями, которые доверил ей Шлезингер. С де Лукой та же история.

Гропиус не находил слов от возмущения. Спустя какое-то время он спросил:

— А Арно Шлезингер? Кто убил его?

— Да, этот Шлезингер! Он избежал смерти в Иерусалиме лишь чудом. Видимо, ему суждено было умереть иначе. Ватикан в первую очередь был заинтересован в том, чтобы уничтожить бренные останки Господа нашего Иисуса.

— Ватикан? Вы хотите этим сказать, что взрыв в Иерусалиме устроил Ватикан?

— Так и есть. Не стоит обвинять наш орден во всех мировых грехах. На свете и кроме этого много злых людей. Во всяком случае, кардинал-госсекретарь поручил своему помощнику Круцитти эту «палестинскую кампанию» — стереть эту «проблему» с лица земли с помощью взрывчатки. Неудачный был план, как вскоре выяснилось.

— Потому что Шлезингер выжил?

— Не только поэтому. Откуда Кальви мог знать, носит Шлезингер доказательства с собой или, может быть, спрятал куда-нибудь? Ведь тогда они так или иначе стали бы известны. Ведь Шлезингер, конечно же, давно прибрал себе пару косточек и схоронил их в надежном месте.

— Так значит, в смерти Шлезингера все-таки повинны Кальви и Круцитти?

— Зачем мне лгать? Орден имеет приближенных по всей Европе, изгнанных из римской церкви священников, которые борются за свое существование. Они слепо подчиняются Мазаре, хотя ни разу его в жизни даже не видели, не знают, где он вообще находится. Чтобы доказать свое раскаяние и готовность искупать вину, они порой делают такие вещи, которые им никто не поручал. А теперь оставьте меня. Я вам все рассказал. — И он уставился безжизненным взглядом куда-то в пространство.

В коридоре послышались шаги, но потом все стихло. Гропиусу захотелось глотнуть свежего воздуха, и он осторожно приоткрыл дверь. По-прежнему держа в руках рабочую одежду, он вскоре добрался до лестницы, которая вела на палубу.

Полночь была давно позади. Гропиус с удовольствием полной грудью вдыхал прохладный морской воздух. Рассказ Родригеса поразил его, и даже то обстоятельство, что он сам находился в безвыходной ситуации, как-то отошло на второй план. Согнувшись в три погибели, Гропиус добрался до спасательной шлюпки и скрылся под брезентом.

Хотя море было спокойно, о сне нечего было и думать. В конце концов одна мысль взяла верх над всеми остальными: как отреагирует этот сумасшедший Мазара, если Гропиуса все-таки обнаружат? До сих пор предположение о том, что он, Грегор, обладает папкой «Голгофа», охраняло его от худшего. Но теперь, когда с Мазары и его приспешников сорвана маска, когда он сам попал в пасть льву, Гропиусу было страшно подумать о том, как может себя повести этот псих. Профессор продолжал ломать голову, но решение не приходило.

Он со страхом прислушивался ко всем звукам на палубе, как вдруг услышал быстрые шаги. Гропиус осторожно раздвинул края брезента. В темноте он различил трех человек в рабочих комбинезонах, которые что-то делали в разных углах. Четвертый, высокий и худой, стоял на носу корабля с автоматом наизготовку.

Сперва Гропиус не мог найти объяснения действиям этих людей, которые бесшумно передвигались в темноте, будто выполняя эту работу в сотый раз. Тем временем с моря послышался глухой рокот. Гропиус высунулся из своего укрытия, и на какой-то момент ему даже показалось, что он видит очертания моторного катера, который плыл на расстоянии около двухсот метров от корабля. Что это могло значить?

Вдруг что-то насторожило человека с автоматом. Он начал расхаживать взад-вперед по палубе, остановился за несколько шагов до Гропиуса и замер. После чего сдавленным шепотом отдал какую-то команду. Потом резко развернулся, и Гропиус увидел дуло автомата, направленное прямо в его сторону. Человек не мог его видеть, но Гропиус, гонимый паническим страхом, с поднятыми руками выбрался из своего убежища. Он услышал сухой щелчок — незнакомец снял оружие с предохранителя. Грегор закрыл глаза и представил, как выстрел ударит ему в грудь. Он стоял не двигаясь, ничего не ощущая вокруг себя. «Это конец», — решил он.

Почему он не стреляет? Гропиус подождал еще немного, страстно желая, чтобы это затянувшееся мгновение оказалось поскорее позади. Почему он не спускает курок?

Гропиус робко приоткрыл глаза и посмотрел на незнакомца:

— Прасков, ты?

Какое-то время бывшие коллеги молча стояли друг против друга. Прасков был шокирован не меньше Гропиуса, который первым обрел дар речи.

— Что здесь происходит? — спросил он шепотом, надеясь, что Прасков не заметит, как он трясется всем телом, и добавил: — Я думал, ты пластический хирург, а ты гангстер.

Между тем Прасков тоже успел прийти в себя от неожиданной встречи и глухо ответил:

— Как видишь, одно не исключает другое. Но что у тебя общего с этими братьями?

— Ничего, совершенно ничего, — ответил Гропиус, — я хотел только узнать об ордене, который стер с лица земли столько людей.

Прасков злобно усмехнулся:

— Тогда мы могли бы сработаться! Мы пришли сюда, чтобы раз и навсегда положить конец их делишкам. Эти братья плохо влияют на бизнес.

— Что это значит?

С автоматом наперевес Прасков огляделся и спокойно сказал:

— Количество операций по пересадке органов катастрофически сократилось. Люди боятся отравления. Многие потенциальные пациенты считают, что лучше умереть естественной смертью, чем от чужого отравленного органа. А это означает, что резко упал спрос. Меньший спрос тянет за собой понижение цен на свободном рынке — очень простой расчет. И именно поэтому этот корабль через пару минут разорвет на сотни маленьких кусочков заложенная в него взрывчатка — и он пойдет на дно.

— Взрывчатка? Твои люди заложили взрывчатку?

— Угадали, коллега. Ни по одному из этих братьев не прольется ни одна слеза. А мои ребята — мастера своего дела.

Гропиус долго смотрел на Праскова. Несмотря на темноту, он различил дьявольское выражение на его лице. И Грегору пришла в голову мысль.

— Скажи, а та посылка с взрывчаткой на имя Фелиции Шлезингер, которая меня чуть не убила, твоих рук дело?

На какой-то момент Прасков засомневался, потом язвительно ответил:

— Гропиус, такого бы я никогда не сделал. Хотя — ты этого заслуживаешь. В конце концов, это ты смешал мне все карты и провалил дело.

Тут Гропиус сжал кулаки и набросился на Праскова как сумасшедший.

— Ты грязная свинья! — заорал он вне себя.

Тот легко увернулся, а двое подручных Праскова заломили Гропиусу руки.

— Послушай, ты, чемпион по боксу! — сказал Прасков, подняв указательный палец. — Прежде чем нападать на людей, следует подумать о том, не навредит ли тебе это.

Тихим свистом он собрал своих людей, и один из них подал сигнал карманным фонариком. Катер развернулся, подошел ближе к кораблю. Прасков и его люди начали спускаться вниз по канату, привязанному к перилам. Прежде чем Гропиус успел хоть как-то отреагировать, катер начал отходить.

Гропиус был близок к обмороку. Он закрыл глаза. Ну, вот и все, было ясно ему. Сейчас раздастся оглушительный взрыв. Больше Грегор ни о чем не думал, ничего не чувствовал, он был в состоянии, похожем на невесомость.

Лишь когда кто-то негромко прокричал его имя, он очнулся от шокового состояния.

— Гропиус!

Грегор подошел к перилам и посмотрел вниз.

Прасков стоял на корме катера и яростно махал рукой:

— Прыгай! Это твой последний шанс.

На кормовой палубе зажегся свет. Шум разбудил команду.

Гропиус раздумывал недолго: он перескочил через перила и одним прыжком оказался на носу катера. Правая нога после падения сильно болела, но, когда профессор услышал взревевшие моторы, он понял, что спасен.

Катер разрезал волны, высоко задирая нос. Пенящиеся валы, как скалы, вздымались навстречу небольшому суденышку, который уверенно вел Прасков. Гропиус ухватился за скамью, на которой сидел. Из-за грохочущего шума двигателей разговаривать было невозможно.

Человек рядом с Прасковым оглянулся — он держал в руках коробочку с короткой антенной и казался совершенно спокойным. Прасков что-то прокричал ему, и человек привел взрывное устройство в действие.

В тот же момент море потряс чудовищный взрыв. Гропиус со смешанными чувствами наблюдал за трепетавшим огненным шаром. Языки пламени вздымались в небо.

Прасков издал победный клич, как будто выиграл кубок, и прибавил ходу. Пламя позади изменяло цвет, ярко-желтый сменился темно-красным, каким светится кусок раскаленного железа. Через несколько минут — катер уже успел отплыть на милю или две — сияющий сгусток света поглотила темнота.

Пока катер шел в направлении неведомой цели, на востоке начало светать. В голове у Грегора сильно гудело. Прасков вел катер, склонившись над штурвалом.

Через час вдали показался берег, сначала это была едва различимая полоска огней, потом она превратилась в четкую линию прибрежных фонарей: Барселона.

Когда до причала оставалось полкилометра, Прасков замедлил ход катера, передал штурвал одному из помощников и, перебравшись через скамейки, подсел к Гропиусу. Грегор не мог вымолвить ни слова. Он не знал, что замышляет Прасков, и был готов безвольно подчиняться происходившему. Тут вдруг Прасков схватил Гропиуса за воротник — на нем все еще была надета белая одежда ордена — и с чувством выкрикнул:

— Это тебе за грязную свинью!

Гропиус почувствовал удар в подбородок, он покачнулся и на какое-то мгновение потерял сознание, но, когда он упал спиной в ледяную воду, сознание быстро вернулось.

Моторы взревели, и катер устремился с прежней быстротой в направлении берега.

Гропиус был неплохой пловец, но борьба с сильными волнами в ледяной воде давалась ему с трудом. Ему захотелось освободиться от одежды, но потом он понял, что если вылезет из воды голым, то будет представлять нелучшее зрелище.

Гропиусу повезло: где-то на полпути к берегу его заметили с какого-то катера и взяли на борт. Шкипер, старый каталонец, который знал всего два слова по-английски, одолжил ему мобильный телефон, и Гропиус набрал номер Франчески.

— Ты где? — Франческа была взвинчена. — Я всю ночь не сомкнула глаз и уже собралась идти в полицию.

— Не нужно, — ответил он, — достаточно того, что ты встретишь меня в порту, на набережной с сухой одеждой. Меня подобрал катер в море.

Спустя секунду Франческа ответила:

— Я еду. Грегор, с тобой все в порядке?

Гропиус громко рассмеялся.

— Да, все в порядке, — ответил он.