Смертельный код Голгофы

Глава 6

Рейс авиакомпании «Люфтганза» LH 2760 отправлением из Мюнхена в 10 часов 35 минут, самолет Canada Air Jet с восьмьюдесятью четырьмя сиденьями и одним-единственным туалетом в конце салона. Гропиус ненавидел эти маленькие самолетики, поскольку они вели себя в небе неспокойно и реагировали сильной тряской даже на самую незначительную турбулентность так, что содержимое желудка подкатывало к горлу. Через полтора часа самолет приземлился в туринском аэропорту Казэлле чуть раньше назначенного расписанием срока. Гропиус взял такси и поехал в город.

Как и большинство городов Северной Италии, Турин встретил чужака огромными промышленными комплексами, гигантскими жилыми блоками и небоскребами районов окраины. Водитель такси, с гордостью утверждавший, несмотря на его светлые волосы, что он урожденный туринец, заявил, чтобы пассажир рассчитывал как минимум на час езды, при этом он многозначительно подмигивал Гропиусу, как будто хотел сказать, что все будет так, как он сказал.

Они ехали уже час, наконец такси подъехало к отелю «Ле Меридиен Линготто». С первого взгляда он не производил впечатления шикарной гостиницы, ведь его обустроили в здании бывшего завода «Фиат». Верхний этаж этого огромного четырехугольного здания был раньше испытательной площадкой для автомобилей, сейчас постояльцы отеля занимались там спортом.

Гропиус забронировал на два дня комфортабельный светлый номер с видом на внутренний двор. Он считал, что ему хватит этого времени, чтобы добраться до де Луки и выяснить, что же было спрятано в загадочном футляре стоимостью двадцать тысяч евро. Но он даже не знал имени де Луки, не знал его телефона и адреса. Дела это не упрощало, и его просьба к портье разыскать в телефонной книге номер профессора де Луки тоже не увенчалась успехом.

Но была еще Франческа Колелла и охранная фирма «Вигиланца». На это имя Гропиус нашел в телефонной книге четыре записи. Один номер отзывался мертвой тишиной, когда он набрал второй, никто не поднял трубку, третий оказался неверным. По нему ответил хозяин автозаправочной станции, который клялся Мадонной и всеми итальянскими святыми, что у него нет ни жены, ни дочери, ни даже тещи по имени Франческа, ее вот уже 64 года как зовут Клара. Оставалась одна «Вигиланца».

У Гропиуса перед глазами стоял образ Франчески, когда он набирал шестизначный номер компании «Вигиланца»: эта холодная брюнетка заворожила его. Ее уверенный взгляд из-под очков напомнил ему его учительницу биологии, в которую он безумно влюбился (ему было тогда 13 или 14 лет), когда она на примере дикого тюльпана, который она называла Tulipa silvestris, объясняла размножение с помощью опыления. Весь его интерес был направлен тогда главным образом на ее подвязки, которые отчетливо проступали сквозь довольно тонкую, тесно облегавшую бедра юбку. К несчастью, госпожа Ланквитц, так звали обладательницу этих греховных систем крепления одежды, заметила тогда его стыдливое смятение. Она, правда, ничего не сказала, но взгляд, который бросила на него из-под очков и который давал понять, что она отлично видит его неприличное подсматривание, вызвал в его теле восторженный трепет. Последствием этого не замеченного его одноклассниками события стало то, что госпожа Ланквитц больше никогда не надевала чулок, во всяком случае в школу. Но с тех пор его непреодолимо влекло к женщинам, которые вели себя так неприступно, как Франческа Колелла.

— Алло! — ответила Франческа строгим голосом.

Когда Гропиус представился, в трубке повисла долгая пауза.

— Я считаю, что вы кое-что должны мне объяснить, — сказал он, — у нас была договоренность, но вы не пришли на встречу.

— Я отправила вам факс, — жестко ответила Франческа, — вы слишком плохо играли свою роль. Я с самого начала не поверила, что вы родственник Шлезингера, вы даже не знали код. Нет, господин Гропиус или как вас там зовут, наш заказчик считает, что я поступила правильно. Что вы вообще от меня хотите?

— Адрес де Луки!

Синьора Колелла рассмеялась:

— Если вы с поручением от синьора Шлезингера, то вы должны знать адрес де Луки!

Нет, подумал Гропиус, из этой женщины вряд ли удастся вытянуть хоть слово с помощью простой лжи. Надо попробовать иначе.

— Синьора, — начал он вкрадчиво, — я с удовольствием пригласил бы вас сегодня на ужин. Пожалуйста, не отвергайте моего предложения.

Тут Франческа снова громко рассмеялась. Это выглядело так, словно она использовала смех в качестве защитного средства, во всяком случае звучал он неестественно.

— Нет, спасибо! — возразила она.

— Почему нет? — спросил Гропиус.

— Личные контакты с клиентами и посредниками запрещены из соображений безопасности. «Вигиланца» — уважаемая фирма, и я не хочу лишиться работы из-за приятного ужина. А теперь прощайте. — И она повесила трубку.

Черт побери! Грегор Гропиус сжал телефонную трубку в ладони, как будто хотел ее раздавить. Синьора Колелла была единственным человеком в этом чужом городе, который мог помочь ему в дальнейших розысках. Ему обязательно надо поговорить с ней. И он уже знает, как это сделает. В телефонной книге он нашел адрес фирмы «Вигиланца».

Компания располагалась в неприметном здании 60-х годов, за подъездом которого следили несколько видеокамер. Снаружи оно производило очень серьезное, даже скучное впечатление, похожее на дом священника. Только белая неоновая вывеска за широкими витринами указывала на то, что здесь все же идет какая-то коммерческая деятельность. Когда Гропиус подошел к входу, стеклянные двери разъехались в стороны, как по волшебству. Он вошел в просторный холл, пол которого был выложен мраморными плитами в шахматном порядке, справа была стойка администратора с несколькими экранами. Строго одетая девушка спросила Гропиуса, чем она могла бы быть ему полезна.

Профессор назвал свое имя и спросил о возможности поговорить с синьорой Колеллой. Ему предложили присесть на кожаный диван, напротив стойки.

Не прошло и двух минут, как появилась Франческа. Строго взглянув на Гропиуса, она сказала, слегка понизив голос:

— Я настоятельно прошу вас не обременять меня вашим присутствием. Вы доставите мне большие неприятности! — При этом она незаметно передала Гропиусу записку с именем и адресом. Гропиус было подумал, что это информация о де Луке. Уходя, Франческа добавила:

— В 19 часов!

Гропиус понял, что это адрес и название ресторана или клуба.

Утица с высокопарным названием «проспект Ломбардии» в темноте выглядел далеко не располагающим к прогулкам, а ресторан в полуподвале углового дома тоже не производил особого впечатления. Но к удивлению Гропиуса, внутри все было роскошно: богатая отделка натуральным деревом, шикарная мебель — все было обустроено с хорошим вкусом.

Гропиус вошел в остерию со смешанным чувством, несостоявшаяся встреча в Берлине все еще была свежа в памяти. Но в этот раз Франческа его действительно удивила: она уже была на месте. Казалось, что ее подменили: она была расслаблена и весела.

— Если честно, — начал разговор Гропиус, — я был совершенно не уверен, что вы придете, после того что было в Берлине…

Франческа посмотрела в сторону так, как будто бы это напоминание было ей неприятно, потом произнесла с загадочной улыбкой:

— В Берлине я отказала вам исключительно из деловых соображений, а сейчас я частное лицо. И я хочу, чтобы вы это поняли. Кроме того, ваш визит в компанию был очень похож на шантаж.

— Мне очень жаль, если вы расценили это таким образом; но в любом случае мне сопутствовал успех!

— Если вы считаете успехом возможность поесть со мной устриц, кстати, здесь подают удивительно вкусных устриц, то вы довольствуетесь совсем немногим. Но насколько мне известно, вы пришли сюда не без задней мысли. Однако мне придется сразу же вас разочаровать — я не скажу адрес де Луки!

— Тогда это будет просто приятный вечер, — обаятельно улыбаясь, возразил Гропиус, хотя он вовсе не собирался отказываться от намерения узнать у Франчески максимум возможной информации. Она сделала вид, что удивлена.

Официант принял у них заказ, и они выпили белого вина.

— Вы должны понять, — продолжила Франческа, — я дорожу своей работой. Мне пришлось долго бороться, чтобы получить это место. Раньше я занималась совершенно другими вещами.

Гропиус не решился ее расспрашивать. Он с удовольствием рассматривал свою собеседницу. На Франческе был пиджак из мягкой зеленой кожи, надетый на голое тело. Так что вопрос о спрятанном пистолете, который он задавал себе еще в Берлине, разрешился сам собой.

— Я работала в банке, — сказала Франческа.

— И это было слишком скучно! — ухватился Гропиус за возможность начать беседу.

— Ни в коем случае. — Франческа замолчала и через некоторое время продолжила: — Меня выбросили на улицу в один день, без выходного пособия. Это была моя вина: я выдала одному журналисту сведения о долгах одной знаменитой персоны. Разразился скандал, и меня уволили. Возможно, теперь вы поймете, почему вам ничего не удастся узнать. Я просто не могу себе позволить еще раз оказаться на улице. Мне необходимо заботиться о себе и еще о двух людях.

— Вы замужем?

— Нет, в смысле да. Я не хочу об этом говорить.

— Я понимаю.

— Ничего вы не понимаете! — Франческа впервые смутилась. — Извините, синьор, но на эту тему я не люблю беседовать.

Гропиус кивнул.

— Я хотел сказать, я понимаю вас, в этом смысле мне тоже несладко.

— Вы женаты, синьор?

— Нет, в смысле да. — Он пожал плечами.

Оба рассмеялись. Но смех Франчески был чуточку печальным.

Официант принес устриц, и Франческа удивилась тому, с какой ловкостью Гропиус начал их разделывать.

— А вы? — спросила она мимоходом. — Чем вы занимаетесь? Или это тайна?

— Я хирург в мюнхенской клинике. Я пришиваю пациентам органы: сердца, почки, печень. Но наверное, это не самая приятная тема во время ужина.

— Ну что вы! Мне очень интересно! — возразила Франческа. — Расскажите мне о своей работе, профессор!

Вообще-то Гропиус совершенно не собирался рассказывать о себе, но прекрасная синьора, которая его внимательно слушала, и атмосфера в этом уютном ресторанчике располагали к тому, чтобы облегчить душу. Так что Гропиус говорил о работе, о загадочной смерти Шлезингера и своих безуспешных попытках найти решение свалившихся на него проблем. Своим рассказом он привел Франческу в совершенное изумление.

— Я должен признать, — сказал он, — что все это звучит невероятно, но это правда. Не желая того, я ввязался в такое дело, из которого теперь никак не могу выбраться, если не найду для него правдивого объяснения. Но я ведь хирург, а не тайный агент. — Он беспомощно покачал головой.

Остерия постепенно заполнялась посетителями, похоже, что у ресторана было доброе имя. Франческа пристально разглядывала профессора, как будто все еще сомневаясь в его истории. Гропиус поймал ее недоверчивый взгляд и настойчиво повторил:

— Это правда.

Франческа поглощала устриц в глубокой задумчивости. Грегор восхищенно наблюдал, как она губами высасывала их желто-коричневое содержимое. Он раньше и представить себе не мог, как эротично может выглядеть женщина, которая ест устриц.

— И вы думаете, что товар, который я привезла в Берлин по поручению де Луки, непосредственно связан с вашим случаем? — спросила она и поднесла к губам бокал с вином.

Гропиус поймал себя на мысли, что женщина, сидящая напротив, сейчас намного важнее для него, чем та причина, которая привела его сюда. Он заметил, что его фантазия пустилась в самостоятельный полет, но перспектива растопить эту холодную красоту была столь же малообещающей, как и попытка расплавить все полярные льды в огне камина. Поэтому он просто вежливо ответил на поставленный вопрос:

— Мне ничего другого не остается, как думать именно так. Я должен проверить все следы.

— Но, профессор, разве это не задача полиции?

— Конечно, но если я оставлю это дело полиции, то постарею раньше, чем они решат эту загадку. У нас все примерно так же, как и в Италии. Полиция организовала специальную комиссию, которая с удовольствием изучает бумаги, а исполнительный прокурор занят главным образом тем, что считает, сколько дней ему осталось жить до пенсии, — а ему около тридцати. Я боюсь, что потеряю работу и профессорскую степень, если не найду доказательств того, что в смерти Шлезингера виновата преступная группировка.

Франческа наклонилась к Гропиусу:

— Это хорошо, что вы не сказали вслух этого слова, профессор. Никто не решится здесь произнести его, если он, конечно, сам к ней не относится.

Гропиус понял, на что она намекала, и кивнул.

Она улыбнулась и, понизив голос, сказала:

— Лучано де Лука руководит одним научно-исследовательским институтом на другом берегу реки. Он очень дружелюбный, полноватый господин с жидкой шевелюрой. Де Лука носит темные очки с очень толстыми линзами, которые делают его глазки совсем маленькими, как у поросенка. А вообще он милый, общительный пожилой господин. Институт находится в переулке, начинающемся от проспекта Чиери. Вот его номер телефона. Если вы меня выдадите, на следующий день у меня не будет работы.

При этом она протянула Гропиусу визитную карточку.

Гропиус поймал руку Франчески и восторженно ее поцеловал. Эта женщина была для него загадкой, ее поведение не переставало его удивлять. Он взял визитную карточку и спрятал в карман.

— Но, пожалуйста, не спрашивайте меня о содержимом посылки, — попросила Франческа после долгого молчания, — я действительно этого не знаю. — Заметив недоверчивую ухмылку Грегора, она добавила: — В прошлом году у меня было одно задание отвезти похожую посылку из Милана в Лондон. Я не знала, что внутри, но знала страховую сумму — полмиллиона. Получателем был аукционный дом Сотбис. Месяц спустя я прочла в газете о том, что я транспортировала: старый конверт с «Голубым Маврикием»[14]. Его цена на аукционе дошла до миллиона, миллиона фунтов стерлингов! У меня до сих пор кружится голова от одной этой мысли.

Грегор коснулся под столом ее ноги. «Не важно, пусть даже она отвесит тебе сейчас оплеуху», — подумал он и посмотрел на нее вызывающе.

Франческа не лишилась самообладания и спокойствия. Наоборот, с выражением лица, которое можно было истолковать двояко, она прошептала:

— Синьор Гропиус, вы не хотите проводить меня домой?

Это звучало так, как будто она хотела сказать: «Вечеру пришел конец, пора идти!», но с тем же успехом ее слова можно было понять и как: «Давай просто поедем ко мне!»

Его ответ тоже можно было интерпретировать по-разному:

— Не мог представить себе ничего более прекрасного, синьора!

С этими словами он кивнул проходившему мимо официанту и расплатился. Пока они шли к выходу, Франческа заметила:

— Обстановка моей квартиры не должна вас смущать, наверняка вы привыкли к лучшему. Квартиры в Турине дороги, а как я уже говорила, мне нужно заботиться не только о себе. Это недалеко, всего в двух кварталах отсюда.

На проспекте Ломбардии в это вечернее время, а было уже около десяти, движение оживленное, как днем. Франческа подхватила Грегора под руку — как будто так и надо. Стало прохладно, они оба продрогли. На перекрестке проспекта с очередным узким переулком Франческа потянула Грегора вправо и, показав на старое семиэтажное здание, сказала:

— Мы пришли.

Лестничные пролеты были выложены синим кафелем, звуки отражались в них гулким эхом. В центре подъезда находился лифт — железная клетка, отделенная от ступеней лестницы сеткой рабицей. Шум при открывании металлической двери отозвался во всем подъезде. Франческа нажала на кнопку пятого этажа и улыбнулась Гропиусу. Он воспринял ее мимику как приглашение и придвинулся к ней вплотную, почувствовав жар ее тела. Франческа повернула голову в сторону, но Грегора не оттолкнула.

— Вы сводите меня с ума, — прошептал Гропиус.

— Разрешите! — сказала она и распахнула металлическую дверь лифта.

Скудно освещенный длинный коридор привел их к двери, выкрашенной белой краской. Франческа жестом пригласила Гропиуса войти.

— Мама? — сказала она шепотом и, обратившись к Гропиусу, добавила: — В это время она редко бодрствует. Присаживайтесь!

В комнате было всего одно окно, но четыре двери: две на одной стороне и две на другой, поэтому для мебели оставалось совсем мало места. В центре стояли две придвинутые друг к другу софы, а между ними — низенький столик с газовой плитой.

— Вы говорили, что живете в квартире втроем, — заметил Гропиус.

— Да, — ответила Франческа, — мама, я и мой муж.

Гропиус незаметно сжался, потом добавил извиняющимся тоном:

— Я думал, что вы…

— Что вы думали, профессор?

Франческа открыла одну из дверей. Внутри маленькой комнаты горел свет. На кровати у противоположной стены лежал темноволосый мужчина с бледным лицом. Он не шевелился.

— Мой муж Константино, — сказала Франческа и, не глядя на Гропиуса, спокойно продолжила: — Полгода назад его сбила машина, с тех пор он в коме. Что это означает, думаю, мне не нужно вам объяснять.

Гропиус был поражен. Эта женщина совершенно выбила его из колеи. Всего минуту назад он больше всего на свете желал ее и совершенно бесцеремонно отправился к ней с намерением переспать. И Франческа явно была не против. А теперь?

Гропиус чувствовал себя просто ужасно. Ему стало ясно, что Франческа заранее продумала эту печальную сцену, чтобы раз и навсегда держать его вдали от себя. Теперь ему стало стыдно.

— Простите мне мое непристойное поведение, — пробормотал он тихо.

— Вы можете спокойно говорить в полный голос, — сказала Франческа, — он нас не услышит, по крайней мере так заявляют врачи.

Гропиус отвернулся, спрятал руки в карманы и уставился в темное окно, а потом сказал:

— Я не знаю, что вы обо мне думаете, но я не мог предположить…

— Конечно, нет, — прервала его Франческа, — я вас ни в чем не упрекаю. В жизни случаются такие ситуации, когда пропадает любое ощущение реальности.

Она закрыла дверь.

Не зная, как себя вести, Гропиус молчал. Франческа поставила его на место, отвесила ему пощечину, не причинив при этом физической боли. А пощечина, которая не болит, приносит душе намного больше страданий, таких страданий, от которых бывает невозможно избавиться годами. Ему очень хотелось поговорить, объяснить ей, какое сильное впечатление она произвела на него и что он ни в коей мере не собирался и так далее и тому подобное. Но любое объяснение казалось ему неуместным. Из-за своей беспомощности, из-за ощущения, что он просто не дорос до подобной ситуации, Гропиус вел себя неуклюже, неловко, как школьник.

— Пожалуй, будет лучше, если я пойду.

Франческа ничего не ответила, только посмотрела на него.

В оцепенении Гропиус спустился вниз на стенающем лифте. Небольшой отрезок дороги до проспекта Ломбардии он бежал. Ему казалось, что он убегал сам от себя. На углу он поймал такси и поехал в отель.

Наступило утро. Просыпаясь, Гропиус мечтал о Франческе, но, вспомнив события прошлого вечера, разозлился сам на себя — довольно странное и совершенно нехарактерное для него состояние.

Завтрак, довольно скромный, как и обычно в Италии, Гропиус заказал себе в комнату. Он никого не хотел видеть. Намазывая поджаренные тосты персиковым мармеладом, он разглядывал визитную карточку Франчески. То есть он смотрел на ее обратную сторону, где она написала имя, адрес и телефон де Луки.

Гропиус думал, как ему лучше поступить, стоит ли позвонить Лучано де Луке и договориться с ним о встрече. В конце концов он решил поставить профессора перед фактом. Ведь Гропиус не знал, как они поймут друг друга и как тот отреагирует на сообщение о смерти Шлезингера.

Водитель, который отвез его на другую сторону реки По, ездил на стареньком «фиате» 80-х годов, что не мешало ему быть уверенным в том, что он является обладателем гоночного автомобиля. Во всяком случае с каждого светофора он срывался, громко гудя мотором, и выкрикивал:

— О ла-ла, «феррари»!

Переехав По, они проехали небольшой отрезок по проспекту Казале, повернули направо на проспект Чиери и остановились напротив двухэтажной виллы, прятавшейся за невысокой каменной стеной и густыми кустами. «Институт проф. Лучано де Лука» — было написано на разъеденной латунной табличке, которая никак не намекала на деятельность учреждения.

Когда Гропиус подошел к запертым деревянным воротам, внутри залаяла собака. У него появилось нехорошее, тревожное чувство. Это ощущение было последним, что он запомнил: его сильно ударили по голове. Как будто издалека он услышал резко отдаваемые команды, а потом темнота — Грегор потерял сознание.

Позднее Гропиус не смог сказать, сколько времени он пробыл в этом состоянии полузабытья. Когда он, связанный и в мешке, на несколько секунд пришел в себя на заднем сиденье автомобиля, ему показалось, что рядом с ним сидит Франческа. Как к нему пришла эта мысль, он не мог объяснить, поскольку ничего не видел, это было только ощущение. Потом он услышал странный жалобный звук и снова погрузился в темноту.

Через некоторое время Гропиус опять пришел в себя. Он находился в комнате с высоким потолком, без мебели, через матовые стекла пробивался дневной свет. Его знобило. Ничего примечательного в этой комнате не было — разве что зелено-голубая масляная краска, которой были покрашены стены и которая начала кое-где отслаиваться.

Попытка пошевелиться не удалась: Гропиус был крепко связан. Его голени были примотаны к ножкам деревянного стула, грудь стянули ремнями. Плечи болели, поскольку руки были связаны и заведены за спинку стула. Гропиус почти не мог дышать. Он прислушался — было тихо.

Вдруг Гропиус случайно наткнулся взглядом на старую подгнившую скамеечку — на ней стояла белая пластиковая бутылочка, рядом лежал пустой шприц. Приглядевшись, Гропиус увидел на бутылочке красную надпись: «Хлорфенвинфос».

Он отказывался воспринимать то, что увидел, противясь этой жуткой находке, а его внутренний голос кричал: «Нет, нет, нет!» Арно Шлезингера убили с помощью хлорфенвинфоса. Накрепко примотанное к стулу тело Гропиуса тут же покрылось холодной испариной. Потеряв здравый рассудок, не обращая внимания на сильную боль, он пытался освободиться от ремней, но быстро сдался.

«Ну, вот и все», — подумал Гропиус, уставившись вперед, и начал формулировать статью, которая появится в газетах спустя пару дней в рубрике «Разное»: «В окрестностях Турина местными жителями был найден труп мужчины. В умершем был опознан сорокадвухлетний профессор медицины хирург Грегор Гропиус, чье имя упоминалось в связи с делом об убийстве А. Шлезингера. Вскрытие показало, что Гропиус был убит с помощью инъекции токсичного вещества».

Дышать было трудно, в воздухе неприятно пахло дроками, Гропиусу казалось, что его организм уже попрощался с жизнью. Легкие отказывались служить. Не раз он представлял себе собственную смерть, рисовал в мыслях, как все будет происходить, когда он вздохнет в последний раз, уговаривал себя, что и не заметит, как все закончится. Смерть, верил он, это довольно безобидное дело, похожее на засыпание, а дальше приходит перманентное ничто. В отличие от многих коллег, выбравших свою профессию из-за страха смерти, он решил стать медиком из любопытства. Но теперь, как все другие, он просто очень боялся, им овладел мерзкий, пошлый страх.

Вот сейчас, через несколько минут, рисовало воображение Гропиуса, в эту пустую комнату войдет человек с чулком на голове или в капюшоне, скрывающем лицо, как это показывают в фильмах. Он наберет полный шприц, воткнет ему в плечо — и все! Но произошло другое: Гропиус услышал голоса. О чем говорилось, он не смог разобрать, да ему в общем-то было все равно, какие последние слова он унесет с собой в вечную нирвану, в состояние абсолютного освобождения от всех земных страданий.

Сзади открылась дверь. К нему подошли двое мужчин, один слева, другой справа. Их появление было похоже, скорее, на неожиданную театральную сценку. Тот, что справа, оказался маленьким и полным, он был одет в идеально выглаженную одежду монсеньора[15] с лиловой перевязью на животе. Его покрасневшее лицо выдавало частые скачки высокого давления, он ухмылялся. Другой был совсем не похож на церковника, хотя его белый воротничок, выглядывавший из черного костюма, тоже явно говорил о принадлежности к сану священника. Он был молод и силен, у него были длинные черные волосы, как носили в 70-х.

На мгновение Гропиус снова обрел надежду, хотя одеяние обоих мужчин его несколько смутило. Оба возвышались над Гропиусом, скрестив руки на груди, и разглядывали его. В ушах у Гропиуса бешено отдавался пульс. Чего они ждут? Чего хотят от него? Гропиус решил помолчать. Гордость — это последнее, что у него осталось.

Две, а может быть, три бесконечные минуты они стояли рядом с ним в абсолютной тишине. Вдруг молодой внезапно исчез из поля зрения Гропиуса. Едва это произошло, как монсеньор повернулся к лежащему на скамейке шприцу. Широко раскрытыми глазами, не в состоянии закричать или молить о пощаде, Гропиус молча наблюдал, как этот толстый господин открыл пластиковую бутылочку и взял в руки шприц. Манера обращения с этими предметами доказывала то, что делал он это не первый раз. Набрав в шприц пять кубиков из пластиковой бутылочки, он повернул его острием вверх и выпустил короткую струйку, потом подошел к Гропиусу.

«Мой бог, — подумал он, — пять кубиков, этого хватит, чтобы убить слона». Гропиус задрожал всем телом, все в нем завибрировало. Он закрыл глаза, ожидая последнего укола, который покончит со всем. Но успел задуматься, сколько же времени пройдет до тех пор, пока он потеряет сознание.

Ожидание растянулось в бесконечности. Ему стало плохо, его тошнило. Кишки начали скручиваться, как будто он проглотил огромную живую змею. Тут он услышал голос, звучавший отвратительно высоко, как будто говорил кастрат, и когда Гропиус открыл глаза, то увидел перед собой красное лицо монсеньора, который спросил его по-немецки, но с иностранным акцентом:

— Где папка?

Папка? Папка! В мозгу Гропиуса носились бессвязные обрывки мыслей. Папка! Боже мой, о чем говорит этот толстобрюхий? В какой-то момент он запутался: кто же, он, Гропиус, или все-таки Шлезингер был главной фигурой этой загадочной игры. Внезапно его осенило, в голову пришла стратегия, которая, возможно, поможет ему спасти свою шкуру.

— Папка? — спросил он, не в силах сдерживать дрожь в голосе. — Вы же не думаете, что я ношу ее с собой.

— Естественно, нет! — ответил монсеньор. Решительный ответ профессора явно произвел впечатление. Чтобы еще более подчеркнуть серьезность своего вопроса, толстяк помахал шприцем перед носом Гропиуса: — Я хочу знать, где спрятана папка. Расскажите, и мы вас освободим! В противном случае… — И он язвительно ухмыльнулся.

Гропиусу стало ясно, что только папка, что бы в ней ни находилось, эта чертова папка, которая якобы у него, может спасти его от смерти. Они не посмеют его убить, пока не найдут ее. Его жизненная стойкость и желание жить, предательски покинувшие его недавно, снова вернулись к нему. Он даже попытался многозначительно улыбнуться, когда заявил:

— Уважаемый, кто бы вы ни были и какой бы маскарад тут ни устраивали, неужели вы рассчитываете на то, что я расскажу, где спрятана папка? Тогда моя жизнь уж точно не будет ничего стоить!

Монсеньор, казалось, разозлился.

— Тогда скажите, сколько вы хотите, — недовольно прокаркал он, — еще десять миллионов?

Гропиус не знал, что больше его напугало, предложение денег или осознание того, что именно эти люди убили Шлезингера. Но это вызывало новые вопросы: зачем они перед смертью осыпали Шлезингера деньгами? Был ли он одним из них?

— Мне не нужны деньги, — возразил Гропиус с наигранным спокойствием. Шприц перед глазами вовсе не добавлял ему невозмутимости. — Единственное, чего я хочу, это моей реабилитации как хирурга. Тогда вы получите папку. Мне она не нужна.

— Это невозможно сделать, — пронзительно вскрикнул толстяк.

— В таком случае для меня тоже будет невозможным отдать вам папку. Вам не остается ничего другого, как убить меня. Чего же вы ждете? Кстати, чтобы в будущем избежать казусов, хочу сообщить, что госпожа Шлезингер не имеет обо всем этом ни малейшего представления. Она не знает ни того, что это за папка, ни где она находится.

Монсеньор запустил шприцем в стену и выбежал из комнаты. Гропиус услышал возмущенные голоса из соседней комнаты. Их было двое или трое. Так прошло некоторое время. Гропиус спрашивал себя, не слишком ли он увлекся этим покерным блефом, в конце концов, он имеет дело с профессионалами. Он почти не дышал, пытаясь разобрать, о чем говорят, но все напрасно. Мужчины разговаривали на неизвестном ему языке, это был не немецкий, не английский и не итальянский.

Резко распахнулись двери, и это не сулило Гропиусу ничего хорошего. Он не видел, что происходило позади, и рассчитывал на худшее. На него надели мешок, отвязали от стула и подняли. Удар дубинкой или бейсбольной битой точно в первый позвонок отключил его, он снова потерял сознание.

Громкий звук клаксона вернул его к действительности. Гропиус едва мог пошевелиться, настойчивый и резкий звуковой сигнал разрывал его голову на части. Руки были связаны, он лежал посередине проселочной дороги, похожей на те, которые связывают между собой деревеньки на севере Италии. Рядом с ним гудела трехколесная тележка, какими пользуются крестьяне для перевозки урожая, ее владелец, думая, что перед ним пьяный, уснувший на дороге, пытался разбудить Грегора, нажимая на клаксон изо всех сил.

Нечеловеческим усилием Гропиусу удалось подняться. Ноги заплетались, он пошел навстречу водителю и попытался объяснить ему, что он не пьян, на него напали. Попытка разбилась о языковой барьер, поскольку итальянский профессора был плох, а крестьянин разговаривал на совершенно непонятном ему диалекте. Но денежная купюра способствовала общению, и водитель был готов отвезти этого странного иностранца до самого Турина, который, как выяснилось, находился в двадцати километрах отсюда. Им понадобится на это добрых полчаса.

Во время поездки по дикой горной местности Гропиус понял, что похитители отвезли его на юг, в направлении Асти, где на километры растянулись сельские дома, стоявшие пустыми. Поездка до южных границ города продолжалась уже около часа, Гропиус решил пересесть в такси и к вечеру оказался в своем отеле.

Совершенно обессиленный, он заказал себе какую-то еду в номер. После чего принял горячую ванну. Вода хорошо подействовала на его измученное тело, он наслаждался приятным теплом. Очень медленно он начал осознавать, что же с ним произошло. «Нет, — говорил он себе, — тебе это не приснилось, и в последнюю секунду тебе удалось избежать смерти».

Смутно он начал понимать, какую роль играла в этой истории Франческа. Эта женщина умело возбудила в нем страсть. Почему сначала она колебалась, а потом так легко дала ему адрес де Луки? Это действительно была случайность, что похитители схватили его именно перед институтом де Луки? И тогда в Берлине, после неудавшейся встречи с Франческой, с ним заговорил один из этих людей, член этой организации. Все это было, как обычно бывает в жизни: у самых красивых ножек внизу оказывается чертово копытце.

Гропиус чуть не уснул в ванне, но, услышав шум за дверью номера, почувствовал, как его снова обуял страх перед неизвестностью, ощущение, которое еще несколько недель назад было ему совершенно неизвестно. Он осторожно встал, пытаясь не шуметь. Беззвучно надел халат и посмотрел в комнату сквозь дверную щель. Нервы у него отказывали. Только не сегодня! Он забыл набросить на дверной замок цепочку. Теперь он корил себя за это. Ему совершенно не хотелось снова ощутить у себя на затылке бейсбольную биту. Осторожно он приоткрыл дверь ванной и уставился на входную дверь. На полу лежала записка, написанная служителем на фирменном бланке отеля и подсунутая под дверь.

Гропиус поднял бумагу:

Сообщение для вас в 17 часов 30 минут. Звонок от синьоры Колеллы. Пожалуйста, перезвоните.

Что, черт возьми, это может значить? Чего хочет от него Франческа? Унизить? Или она должна снова послужить приманкой?

Совершенно обессиленный, Гропиус упал на постель. Зазвонил телефон. Гропиус положил на него подушку. Он больше не хотел иметь с Франческой никаких дел. Ему хотелось только одного — попасть домой. Следующий рейс был утром, в 9:10.