Смертельный код Голгофы

Глава 7

Оказавшись снова в Мюнхене, Гропиус был почти в отчаянии. Он не мог сконцентрироваться, не знал, что ему делать. Как подвести под общий знаменатель смерть Шлезингера, махинации Праскова, двойную жизнь Фихте, непонятную роль де Луки, глупые попытки Вероник шантажировать его и охоту за неизвестной папкой, из-за которой он чуть не погиб.

Наша жизнь — это результат случайностей, пересечение биографий и событий. Уже давно Гропиус понял, что искусство состояло только в том, чтобы, начав в месте пересечения всех нитей, размотать их к исходному положению. Почти невыполнимая задача для одиночки. И впервые с того момента, когда он начал свои розыски, ему всерьез пришла мысль покончить с игрой в детектива.

Если взрыв бомбы он пережил достаточно спокойно, насколько это было возможно, поскольку покушение было не на него, то нападение у дома Левезова и в первую очередь похищение в Турине убедили в обратном. Страх стал его постоянным спутником.

Но даже если он все прекратит, если в одночасье перестанет заниматься поисками, это все равно не даст ему гарантию спокойствия и безопасности. Когда он был студентом, он запоем читал Сартра, который утверждал, что страх — есть страх перед самим собой, перед своим непредсказуемым поведением. Только теперь он понял правдивость этих слов. Нет, он никогда не сдастся!

Это решение подкрепилось звонком Левезова, который утверждал, что у него на крючке крупная рыба, а он, Гропиус, ввязался в такую заваруху, которую трудно себе представить. Левезов показался ему крайне взволнованным.

Гропиус пригласил детектива к себе. Не прошло и двадцати минут, как тот уже стоял у него в дверях.

— Это было непростое задание, — начал Левезов с порога, Гропиус даже не успел предложить ему присесть, — куда бы я ни приходил, везде я наталкивался на стену молчания. Но хороший детектив никогда не сдается!

— Давайте по порядку, господин Левезов! Что вы предприняли?

— Сначала я поступил в соответствии с вашей рекомендацией и выбрал из списка тех пациентов, ожидающих донорский орган, что являются не самыми бедными гражданами. Это владелец строительной фирмы из Штутгарта, хозяин кирпичного завода из Баварии, биржевой спекулянт, владелец отеля и так далее, все люди с деньгами.

Гропиус нетерпеливо кивнул:

— Могу себе представить, что эти люди не захотели рассказать вам о состоянии их внутренних органов.

Левезов сделал суетливый жест рукой.

— Первый, к кому я обратился, владелец строительной фирмы, выбросил меня из дома и спустил собак. Таким образом я пришел к выводу, что мне следует прощупывать информацию через окружение этих людей. Но и это не привело к ожидаемым результатам, и я поставил себе более долговременную задачу, когда случайно познакомился с домработницей хозяина пивного завода, который тоже находится в этом списке. Она оказалась настоящей крепкой крестьянкой с тугой косой и большим желанием общаться. Эта женщина и рассказала мне, что Груббер, так зовут хозяина пивного завода, недавно сделал операцию по пересадке печени. Она также оговорилась, что это дико дорого и даже немного вне закона.

— А вы смогли узнать подробнее? Рассказывайте же! — заволновался Гропиус.

Левезов наслаждался такими моментами. В эти секунды, он, простая ищейка, которая существовала благодаря вынюхиванию чужих тайн, чувствовал себя важным участником событий, ощущал свою нужность и значимость. Поэтому говорить он начал нарочито медленно:

— Я сделал вид, будто тоже стою в очереди на трансплантацию печени. Проклиная спиртное, я сообщил, что в листе ожидания я только на восемьдесят пятой позиции, что равносильно смертному приговору. А потом спросил, как пивовар получил свою печень. Девушка рассказала, что в Мюнхене есть один профессор, который может достать любой орган и пересадить его, правда за бешеные деньги, а пациенты должны подписывать бумагу о неразглашении. Адрес клиники она не знала, но имя профессора вспомнила быстро: Фихте.

Гропиус подпрыгнул. Он догадывался об этом. Этот мерзкий выскочка, коротышка Фихте, работает на мафию! Профессор нервно заходил по комнате, сложив руки на груди. Он кипел от ярости, от злобы на себя самого, потому что всегда доверял этому вероломному человеку и неизменно отметал в сторону все подозрительные несуразности, связанные с ним. Он вспомнил сверхурочные, на которые Фихте с радостью соглашался, и выходные дни, которые он постоянно брал в счет этих переработок. Теперь все это представало совсем в другом свете. Как врач Фихте вел двойную жизнь. С одной стороны — разыгрывающий порядочность главврач с хорошей зарплатой, а с другой — подпольный хирург по пересадке органов, зарабатывающий на своих операциях бешеные деньги. «Я завидую ему, — подумал Гропиус, — завидую его выдержке и стальным нервам». Ведь эта система могла функционировать только до тех пор, пока в ней не возникли сложности. Одна-единственная операция, прошедшая неудачно, могла означать для Фихте полный конец.

Теперь обретала смысл и смерть Шлезингера. Видимо, для Фихте запахло жареным. Скорее всего, он, Гропиус, сделал какое-то незначительное для него самого замечание, настолько сильно взволновавшее Фихте, что он придумал это жестокое решение проблемы — чтобы убрать Гропиуса с должности. Понятно, что Фихте было проще простого отравить печень, предназначавшуюся для операции! Тот факт, что именно Шлезингер оказался в тот день на операционном столе, человек, который сам был нечист на руку, было случайностью или лишний раз доказывало то, что каждый из нас в течение жизни прячет хотя бы один скелет в шкафу.

— Вы ничего не говорите! — осторожно заметил Левезов. — Это же как раз то, что вы хотели узнать.

— Да-да, — сказал Гропиус, смотря на него отсутствующим взглядом, — вы действительно великолепно справились, Левезов. Отличная работа. Вы не узнали, где Фихте проводит операции?

— Увы. Я думаю, что домработница этого не знает. Если хотите, я могу заняться и другими из списка.

— Нет, думаю, вам следует последить за Фихте. Но действуйте при этом с максимальной осторожностью. Фихте не догадывается о том, что я знаю. Он должен и дальше пребывать в неведении. И держите меня в курсе всех новостей!

Едва Левезов ушел, как Гропиуса охватило сомнение: а было ли это объяснением всех произошедших событий?

Ясно, что двойная жизнь Фихте вызывала множество вопросов, но если рассудить трезво, то эта новая информация о причастности главврача к организованной преступности едва ли объясняла и половину всего произошедшего. Посылка де Луки и похищение Гропиуса совсем с этим не увязывались. И ведь где-то еще была эта чертова папка, за которую кто-то готов отдать десять миллионов.

А если Левезов водит его за нос? Этот субъект охотится за деньгами лучше, чем черт за грешными душами! Может быть, он просто все это придумал, чтобы выудить еще парочку чеков? Уж чересчур безупречно он работал: получил задание и уже через пару дней представил готовый результат. А ведь он имел дело не с обществом книголюбов, а с преступной группировкой. Эта история не давала Гропиусу покоя. Ему нужна была ясность и возможность испытать Левезова.

Уже на следующий день такая возможность ему представилась. В общем-то Левезов сам напросился.

Он позвонил Гропиусу:

— Мне ведь следует держать вас в курсе дела, если узнаю что-то новое, профессор? Не уверен, важно ли это. Может быть, это известный факт: у Фихте есть личный самолет!

Гропиус сглотнул.

— После всего того, что вы уже успели рассказать о нем, меня ничем не удивить. Откуда вы узнали об этом?

— Это я расскажу позднее. Его двухмоторный Piper стоит на летном поле Йезенванг, в сорока километрах к западу от Мюнхена. Сегодня он заказал полет в Ниццу на 14 часов. Можете делать из этого выводы, профессор! Я еще позвоню.

Гропиус поблагодарил и положил трубку. Новость о том, что у Фихте есть самолет, уже не могла вывести его из равновесия. Тем не менее он сел в машину и поехал на запад от Мюнхена. Если бы его кто-нибудь спросил, зачем он это делает, Гропиус бы ответил: не знаю.

Около часа Гропиус свернул на магистраль А96. Холодный декабрьский ветер уже гнал по предгорьям Альп первые снежинки. Через тридцать километров Гропиус съехал с автобана и поехал по разбитой проселочной дороге.

Йезенванг, баварская деревенька, каких много, едва ли была достойна упоминания, если бы рядом с ней не располагалось летное поле, которое служило местом парковки для частных самолетов спортивных летчиков, бизнесменов и просто богатых мюнхенцев. Гропиус припарковал свою машину в отдалении, рядом с ангаром, откуда открывался хороший вид на все поле. Одномоторный самолет Cessna и двухмоторный Piper были готовы к полету. Пара десятков других небольших самолетов стояла припаркованной в стороне на площадке. Никакой суеты, как обычно это бывает в аэропортах.

Гропиус ждал около двадцати минут, после чего увидел, как из здания аэровокзала вышел Фихте в сопровождении женщины, они быстро шли к трапу ожидавшего их самолета. На Фихте была темная рубашка, на голове кепка, в руке элегантный дорожный чемоданчик.

Пока Фихте открывал дверь над правым крылом и помогал женщине войти в самолет, порыв ветра сорвал платок у нее с головы. Гропиус вытаращил глаза. То, что он увидел, никак не укладывалось у него в голове. Разум отказывался ему служить и верить в увиденное: это была Вероник.

Затаив дыхание, Гропиус напряженно следил за тем, как взлетел самолет. Он был как во сне, едва слышал гудение моторов, видел пролетавшую мимо птицу, потом все смолкло.

Ничего. Гропиус не чувствовал ничего, ни злобы, ни гнева, ни даже сострадания к самому себе — только пустоту. Он совершенно запутался. Безо всяких эмоций он проследил за тем, как, подпрыгивая на взлетной полосе, приземлился какой-то маленький самолетик, прокатился и встал.

Вплотную к машине, в которой сидел Гропиус, подъехал старый «фольксваген». Это был Левезов.

— Я не ожидал увидеть вас здесь, — сказал детектив, — вы видели, кто сел в самолет вместе с Фихте?

Гропиус молча кивнул. Ему нечего было сказать.

— Сегодня довольно сыро, — заметил Левезов и огляделся, — пойдемте, здесь есть бар, что-нибудь горячее нам сейчас не помешает.

В ресторанчике под названием «На посадку» были заняты почти все столики, только радом с дальним окном, совсем запотевшим от тепла, было два свободных места. Они заказали горячий чай с ромом.

— Ром и немного чая, — уточнил Гропиус.

— Один мой старый друг Петер Геллер работает тут авиадиспетчером, — начал Левезов, — мы как-то разговорились с ним о знаменитых хозяевах этих самолетов. В разговоре он упомянул доктора Фихте. Конечно же, я постарался разузнать об этом поподробнее, но, к сожалению, безуспешно. Мой друг знал только, что его самолет стоит не меньше миллиона и записан на него лично. Если хотите, вы можете сами поговорить с ним. Пойдемте, профессор!

Бюро Геллера находилось на верхнем этаже башни и отличалось чрезвычайной компактностью. Когда Левезов и Гропиус вошли в эту крохотную комнатку, она оказалась набита людьми. Геллер, моложавый мужчина за сорок, в одежде свободного покроя сидел перед экраном и тремя телефонами. Он даже не взглянул на вошедших.

— Ах, это опять ты! — улыбнувшись, произнес он, увидев Левезова. И добавил, обратившись к профессору: — Мы любим подколоть друг друга. Чем я могу помочь?

Левезов представил профессора, и Гропиус спросил про Фихте.

— Фихте? — Геллер сделал удивленные глаза. — Так он уже улетел! — добавил он и сделал плавный жест рукой в непонятном направлении.

— Я знаю, — ответил Гропиус, — с моей женой, бывшей женой, — поправился он.

— Ах, вот оно что. Очень сожалею, профессор!

Чего Гропиус терпеть не мог, так это такого сочувствия, поэтому поспешил заверить:

— Не стоит сожалеть об этом.

Геллер кивнул.

— Понимаю.

— Скажите, — начал Гропиус осторожно, — ведь в вашем компьютере сохраняются все данные о перелетах?

— Да.

— И каждый пилот сообщает информацию о пункте назначения?

— Конечно. Этого требует безопасность.

— Тогда вы, вероятно, сможете мне сказать, куда летал Фихте, скажем… последние три месяца.

Геллер вопросительно посмотрел на Левезова, и тот кивнул.

Немного раздраженно Геллер пробурчал:

— Ну, ладно. Если вам это так нужно. Но имейте в виду: все, что вы узнаете, я вам не рассказывал.

Диспетчер поискал что-то в компьютере, и через пару минут на принтере появился листок бумаги со столбиками чисел и имен. Один из телефонов зазвонил, и сразу за ним — второй.

Левезов взял распечатку, Гропиус поблагодарил за помощь, после чего оба спустились вниз.

Они вернулись в кафе, сели за столик у окна и стали изучать распечатку. Сведения были выведены начиная с сентября. Перелетов за это время было двадцать шесть: двенадцать в Ниццу и четырнадцать в Прагу.

Левезов вопросительно посмотрел на Гропиуса:

— Вы что-нибудь понимаете, профессор? Ну, с Ниццей понятно. В Ницце ближайший к Монте-Карло аэропорт. Если бы у меня были апартаменты в Монте-Карло, я бы тоже проводил там каждую свободную минуту. Но Прага? Зачем Фихте летал в Прагу четырнадцать раз за три месяца?

— Я бы тоже хотел это знать, — задумчиво сказал Гропиус, — тогда бы мы значительно продвинулись в поисках.

В голове была каша: неуверенность, подозрительность, недоверие и худшие предположения сменяли друг друга. Да еще то, что Фихте завел интригу именно с его женой — на бумаге-то они все еще оставались супругами — это довершало всю историю.

На летном поле тем временем царило оживление. Друг за другом приземлились два самолета, третий выкатили из ангара, и теперь шла его заправка. Рукавом Гропиус протер запотевшее стекло окна.

— Иногда, в такие моменты, как этот, — сказал он, глядя на улицу, — мне хочется превратиться в птицу и просто улететь прочь, далеко-далеко, подальше от прошлого.

Спустя два часа Гропиус решил позвонить Рите, но она не отвечала. Настроение у него было на нуле, и в голове у него не осталось никаких мыслей, кроме одной — о ее чувственном теле. Она была срочно ему нужна, прямо сейчас. Наконец, на четвертый или пятый звонок она ответила. Было уже десять вечера.

— Я приеду, — сказала Рита как обычно, когда он звонил ей.

Через полчаса Рита стояла в дверях. Гропиус поцеловал ее, как обычно, и задал традиционный вопрос:

— Что будешь пить?

Рита покачала головой, и Гропиус вопросительно посмотрел на нее.

— Я хочу тебя, — сказал Гропиус без обиняков, но Рита осталась в пальто и схватилась за воротник обеими руками, а ее взгляд, обычно весьма вызывающий, теперь был совершенно отсутствующим. Рита вела себя по-другому, впервые с тех самых пор, как они познакомились.

— Я знаю, — начал Гропиус, — в последнее время я вел себя грубо и уделял тебе мало внимания, но ведь ты знаешь причины.

Все еще оставаясь в пальто, Рита села на диван в гостиной. Резким движением она закинула ногу на ногу и спокойно сказала:

— Грегор, мне нужно тебе кое-что сообщить!

— Я слушаю тебя. — Гропиус сел напротив.

Рита откашлялась.

— Я выхожу замуж.

Ее слова повисли в воздухе, как зловещее предзнаменование, во всяком случае так показалось Гропиусу. Он не знал, как себя вести. Такие ситуации происходят не каждый день: любовница вдруг заявляет, что собирается замуж.

— Поздравляю! Рад за тебя! — сказал он, пытаясь не показать, как расстроен, но голос выдавал его. — А почему я узнаю об этом только сейчас?

— Потому что я приняла это решение только на этой неделе.

— Ага! — Гропиус пожал плечами и с негодованием отвернулся. Нет, сегодня точно был не его день. Сначала удар под дых, который дала ему Вероник, а теперь еще и это!

— И кто же счастливчик? — поинтересовался он.

— Он инженер-геодезист в отделе постройки подземных сооружений. Я делала ему снимок грудной клетки, тогда-то все и произошло.

— С каких это пор девушки влюбляются в человеческие внутренности? — не сдержавшись, съязвил Гропиус.

Рита рассмеялась.

— Вообще-то во всем виновата его внешность, его ласковый голос, забота. Я понимаю, ты расстроен, особенно в такой трудной ситуации; но ведь мы оба знаем, что наши отношения были всего-навсего обычной постельной историей без продолжения.

— Но черт побери, какой восхитительной историей! Или ты уже успела изменить свое мнение?

— Ни в коем случае. Я даже не могу исключить того, что когда-нибудь вспомню одну из наших ночей. И несмотря на это, я не могу всю жизнь оставаться милой любовницей, которая при желании всегда находится в твоем распоряжении.

Конечно, Рита права, подумал Гропиус, и по большому счету, ему не следовало сердиться на нее за этот шаг. Но почему именно сейчас? В то самое время, когда его жизнь покатилась под откос, когда любая женщина вызывала в нем чувство недоверия? Теперь при взгляде на Риту перед ним, как в кино, проплывали сцены их страстной любви, переживания, которые были недоступны ему с Вероник даже в их лучшие времена. А тот рейс в Гамбург, когда они, занимались любовью сидя в последнем ряду кресел самолета. Или отель в Париже, когда они целый день не вылезали из постели и им пришлось объяснять свои ближайшие планы горничной, желавшей прибраться в их номере. Или на автобане между Флоренцией и Вероной, когда он чуть не врезался в дорожный бордюр, поскольку Рите обязательно нужно было сделать «это» во время езды.

— Может быть, мы останемся друзьями, — вернула она его к реальности.

— Да, может быть, — тихо ответил Гропиус. Он ненавидел эту избитую фразу, которую всегда произносят в глупых фильмах. В этот момент его разочарование было намного горше, чем он сам мог представить.

На прощание были нежные объятия и пара слезинок. На этом история с Ритой окончилась.

Фелиция Шлезингер прилетела в Мюнхен из Амстердама после удачной продажи кельнскому фабриканту двух голландцев XVII века из коллекции торговца бриллиантами. Эта операция, кроме того что принесла комиссионные в размере ста пятидесяти тысяч евро, стала для нее также значительным взносом в копилку ее доброго имени среди маклеров.

Фелиция пригласила Гропиуса на чай к себе домой, на Тегернзее. Ей хотелось узнать, что нового выяснил профессор в Турине о де Луке.

— Де Лука был в отъезде, мне не удалось с ним поговорить, — начал Гропиус, когда они уселись в гостиной. Он твердо решил не рассказывать Фелиции о своем похищении, чтобы не беспокоить ее.

— Значит, вы съездили зря! — Фелиция стала серьезной.

— Я бы так не сказал, — возразил ей Гропиус, — в любом случае теперь я знаю, что де Лука — фигура крайне подозрительная и что синьора Колелла, с которой я познакомился в Берлине, с ним заодно.

— Значит, эти десять миллионов пришли от де Луки?

— Этого я не могу утверждать, по крайней мере пока. Ситуация все еще слишком запутанная. Кстати, выяснилось кое-что совершенно новое, что мы и не предполагали связывать с де Лукой. Очень может быть, что я знаю, кто убил вашего мужа!

Фелиция замерла.

— Ну да, — в некотором смущении продолжил Гропиус, понимая, что зашел в своем рассказе слишком далеко, — я говорю «может быть». Есть некоторые подозрительные обстоятельства, хотя они ничего не доказывают.

— Так рассказывайте же скорее, профессор!

— Фихте! Наш главврач. По всей вероятности, он подпольно проводит операции по пересадке органов. Я могу доказать это по меньшей мере на двух случаях.

— Но ведь для трансплантации столько всего нужно! Я имею в виду, что такую операцию невозможно осуществить в обычном кабинете врача! И Арно умер после операции именно в вашей клинике. Я не вижу связи.

— Для этого есть одно простое объяснение: удар Фихте должен был сразить меня. Другими словами, Фихте устроил смерть Шлезингера, чтобы устранить меня из клиники.

— Вы считаете, что он на это способен?

— И не только на это! — Гропиус опустил глаза. Он раздумывал, стоит ли посвящать ее в его наблюдения на летном поле, но потом понял, что Фелиция все равно узнает об этом рано или поздно, и поэтому сказал:

— Видимо, для укрепления чувства собственного достоинства он решил завести интрижку с моей бывшей женой.

Фелиция посмотрела на него скептически:

— Откуда вам это известно?

— Откуда? — Гропиус горько усмехнулся. — Я собственными глазами видел, как она поднялась в самолет к Фихте, кстати в его личный самолет. А лететь он собирался в Ниццу, полчаса от Монте-Карло. Та «мадам» в Ницце, с которой вы разговаривали по телефону и которая говорила на таком непонятном французском, была, скорее всего, Вероник.

Фелиция молчала, пытаясь найти хоть какую-то связующую ниточку между ее мужем и Фихте, но чем больше она об этом думала, тем более невероятной представлялась ей такая связь, и тем более правдоподобной казалась теория Гропиуса.

— Может быть, Арно все-таки попытался достать для себя печень на черном рынке? — спросил Гропиус. — В конце концов, именно в его записной книжке мы нашли телефон Фихте в Монте-Карло. Зачем еще мог понадобиться его номер?

Фелиция беспомощно всплеснула руками:

— Арно очень редко говорил о своем здоровье. И никогда не показывал, насколько ему плохо. О предстоящей операции я узнала лишь за несколько дней до нее.

— Откуда такая скрытность?

— Это совершенно соответствовало его натуре. Арно не привык жаловаться и любил окружать себя таинственностью. Сейчас я абсолютно уверена, что это был его способ осуществления власти. Ему доставляло огромное удовольствие знать больше, чем все остальные. Вероятно, именно поэтому он и стал археологом. Он хотел находить такие вещи, о которых до него никто не знал.

Гропиус кивнул, потом спросил, как бы между делом:

— Арно когда-нибудь упоминал о папке, об особой папке, которая была для него чрезвычайно ценна или важна?

— Не припоминаю, — неуверенно ответила Фелиция, — да, он иногда носил с собой какие-то папки, в которых хранил результаты своих исследований, рисунки, фотографии и протоколы. Но для практикующего археолога в этом нет ничего особенного, — она указала на соседнюю комнату, — вы видели его шкафы. Сам Арно утверждал, что в них все устроено по четко упорядоченной системе, хотя я бы назвала это, скорее, хаосом. А почему вы спрашиваете?

— Почему? — Гропиус понял, что его поймали на слове. Грегор хотел уйти от ответа, но в конце концов сказал:

— В Турине меня спрашивали о какой-то важной папке, которая якобы находилась у Шлезингера. К сожалению, я не смог выяснить о ней подробнее. Но ее содержимое должно быть чем-то взрывоопасным.

Фелиция подняла брови:

— Что же такое взрывоопасное может быть найдено археологом на раскопках?

— Не знаю, но мне предложили десять миллионов евро, если я предоставлю эту папку.

— Десять миллионов? Кто предложил?

— Де Лука и его сообщники.

— Вы же говорили мне, что не встречались с ним!

— С ним — нет. Но вот его посланница, синьора Колелла… Темная лошадка.

— Ах! — сказала Фелиция. Это прозвучало настолько язвительно, почти издевательски, что Гропиус услышал в ее возгласе одно только недоверие, и уже не в первый раз его охватило сомнение, а умеет ли он вообще врать.

Пока он об этом думал, Фелиция вышла и вернулась, держа в руках письмо:

— Оно пришло на днях с почтой. Сначала я не обратила на него внимания. Но теперь задумалась. — Она вынула письмо из конверта и передала его Гропиусу.

Отправитель — центральный офис банка «Австрия», Вена. В письме было напоминание о просроченном платеже — годовой оплате банковской ячейки номер 1157. В случае неоплаты в течение трех месяцев банк грозился вскрыть ячейку и реализовать ее содержимое. С уважением и так далее.

— Вы знали об этой банковской ячейке? — осторожно осведомился Гропиус.

— Нет, — ответила Фелиция, — мне об этом было известно ровно столько, сколько и о десятимиллионном счете в Цюрихе.

— В таком случае вопрос о содержимом ячейки отпадает сам собой, как и о том, почему он завел сейф именно в Вене.

Фелиция молча кивнула. Помолчав, она сказала:

— Когда вы начали расспрашивать меня о папке…

— Думаю, — прервал ее Гропиус, — что у нас с вами одинаковые подозрения.

— А намерения у нас одинаковые? — Фелиция вызывающе посмотрела на Гропиуса: — Я о том, что мы можем вместе съездить в Вену и прояснить ситуацию.

Гропиус ответил очень сдержанно:

— Извините меня, Фелиция, но мне не кажется, что это хорошая идея!

— Почему нет?

— Ну, хотя бы потому, что мы с вами находимся под постоянным наблюдением.

— Вы имеете в виду полицию? Она уже давно прекратила слежку.

— Нет, я говорю не о ней.

— О ком тогда?

Гропиус сглотнул.

— Когда я был в Берлине, я убедился в том, что за мной следят. В Турине около меня постоянно находились какие-то подозрительные личности. Вы думаете, что в Вене нас оставят в покое?

— Нужно было принять меры предосторожности!

— Да-да, — ответил Гропиус отсутствующим тоном. Замечание Фелиции показалось ему и наивным, и резонным одновременно. Наивным, поскольку они имели дело не с какими-то хулиганами, а с серьезными людьми. Резонным, поскольку он вынужден был признать, что до сих пор не предпринял ничего, чтобы ускользнуть от этого «милого общества» или обыграть его. И чем дольше он об этом думал, тем яснее ему становилось, что ни в коем случае нельзя позволять Фелиции действовать одной.

— А почему бы и нет? — заявил он в конце концов с многозначительной улыбкой. При этом сам он совершенно не представлял, как им следует поступить, если таинственная папка действительно окажется в этом банковском сейфе.

Следующие два с половиной часа они провели за разработкой плана поездки, у которой не должно было быть ни единого свидетеля, при этом Фелиция совершенно неожиданно проявила недюжинную фантазию и тонкое знание психологии.

Путешествия, доказывала она, обычно совершаются утром, значит, им следует выехать вечером и сделать при этом вид, что они вместе собираются пойти на какое-то культурное мероприятие. В опере дают «Волшебную флейту» Моцарта, начало в 19 часов.

Следующим вечером около 18:30 Фелиция и Грегор проехали на джипе Гропиуса мимо стойки подземного гаража оперы. Гропиус припарковал машину рядом с серым «фольксвагеном» с гамбургским номером. Они были одеты так, чтобы ни у кого не возникло сомнения, что они собрались в оперу. Уже десять минут спустя в подземном гараже царила толчея. Этой суматохой Фелиция и Гропиус воспользовались для того, чтобы вернуться к своей машине, переложить два небольших чемоданчика из джипа в серый «фольксваген» — машину, взятую ими напрокат, — и покинуть на ней подземный гараж тем же путем, каким приехали сюда полчаса назад. Через час они уже катили по автобану в направлении Вены.

Гропиус любил Вену, ее площади и переулки, в которых сто лет назад остановилось время, ряды зданий, на которые наложили свой отпечаток и пышность, и декаданс, элегантную Кэрнтнер-штрассе и замызганные кварталы окраин. И конечно же, кафетерии, в которых вместе с кофе подавали один, два или три стакана воды и свежую газету, и где никогда не возражали, если кому-то вздумалось провести там целый день.

Позвонив из телефонной будки, Фелиция забронировала два номера в гостинице «Интерконти». Почти в полночь они подъехали к отелю, располагавшемуся между городским парком и катком, и, обессиленные, сразу же легли спать.

Во время совместного завтрака на следующее утро Гропиус поймал себя на том, что он тщательно разглядывает каждого, кто входит в ресторан (а их было немного, поскольку в это время, в начале декабря, гостиница была заполнена меньше чем наполовину), и подвергает всех обстоятельному анализу. Но гости были в основном заняты собой или лежавшими на стойках утренними газетами, так что Гропиус с облегчением встретил начинающийся день.

Около десяти утра они вошли в помпезное здание банка на Оперной площади. Вычурная солидность помещения даже состоятельному клиенту внушала ощущение, что он всего лишь жалкий проситель.

Гропиус серьезно заметил:

— Итак, еще раз, что бы ни находилось в этой папке, мы оставляем это в ячейке. И никаких дискуссий на повышенных тонах! Тут все стены нашпигованы камерами и микрофонами.

— Да. Как договаривались, — ответила Фелиция не менее серьезно.

Пока Фелиция предъявляла свои документы, свидетельство о смерти Шлезингера и о наследовании, Гропиус наблюдал за этой сценой издалека, с деланным безразличием. Выяснение личности и прав заняло около 15 минут, после чего Фелиция позвала Гропиуса и указала рукой на строго одетую, черноволосую сотрудницу банка в очках в красной оправе:

— Эта дама отведет нас к банковским ячейкам.

Спускаясь по мраморной лестнице, которая распространяла запах дезинфекционного средства и выглядела так, как будто вела в операционную, они попали в подвальный этаж банка и оказались перед решетчатой дверью. Камеры были в каждом углу и усиливали впечатление, что здесь наблюдают за каждым шагом, записывают каждое движение.

Гропиус волновался и совершенно не замечал душевных переживаний Фелиции. Он ломал голову над тем, что может находиться в этой папке, и какую роль в этой истории играла Вена, почему был выбран именно этот город. Правда, все размышления не приводили к сколь-нибудь значимым результатам. После того как они прошли решетку, служащая банка повернула налево, где за узким коридором располагалось ярко освещенное помещение с сотнями ячеек. Гропиус почувствовал себя совершенно подавленным и угнетенным.

Ячейка № 1157 располагалась в дальнем ряду чуть выше уровня плеча, и черноволосая служащая банка привстала на цыпочки, чтобы открыть сейф, после чего тактично отошла. Напряженно Гропиус следил за тем, как Фелиция вынула алюминиевую кассету. Она была достаточно большой, чтобы в нее могла поместиться папка.

Фелиция казалась невозмутимой, во всяком случае она была намного спокойней Гропиуса, когда открыла крышку и заглянула внутрь. Там лежало нечто завернутое в белую ткань. При ближайшем рассмотрении это оказалась подкова из слоновой кости величиной с ладонь, желто-коричневого оттенка.

— Что это? — удивленно спросила Фелиция, вовсе не ожидая, что Гропиус ответит на ее вопрос.

— Видимо, археологическая находка. Исследователи древности пишут о таких вещах целые тома научных работ.

— Но зачем он хранил эту штуку в сейфе? И почему именно здесь?

— То, что кажется нам совершенно не имеющим значения, может быть весьма ценным для археолога. — Гропиус покачал головой. — Подкова. — он разочарованно посмотрел в сторону. Вдалеке ему почудился язвительный хохот, как будто Шлезингер тайно наблюдал за ними и радовался, что так удачно подшутил. Он почувствовал, как кровь ударила ему в голову.

— Это все? — пробормотал он сквозь зубы. — Это точно все?

— Похоже на то, что вы рассчитывали на большее, не так ли, профессор? Или, может быть, вы знаете, что с этим делать? — мрачно заметила Фелиция.

Гропиус удивленно поднял брови.

— Нет, — возразил он, — при всем желании. Пойдемте отсюда!

Фелиция торопливо закрыла сейф.

Живописную Оперную площадь почти полностью заволокло влажным декабрьским туманом, сквозь который тот тут, то там просвечивали огоньки праздничного предрождественского освещения. Фелиция и Гропиус, желая поскорее укрыться от сырости, зашли в кафе недалеко от отеля. Невероятно важный администратор, поджидавший посетителей за стеклянной дверью и зорко следивший за тем, чтобы в знаменитое заведение могла проникнуть только приличная публика, проводил их к одному из лучших столиков у окошка. Официант принял заказ, два кофе меланж[16], что по старой традиции венских кофейных домов означало — очень крепкий кофе с высокой шапкой пены из взбитых сливок.

Фелиция казалась совершенно подавленной. Прошло, наверное, минут пять, прежде чем оцепенение прошло и она рассеянно улыбнулась:

— Это прямо абсурд какой-то, мы подготовили это дело в лучших традициях Джеймса Бонда, чтобы избежать возможного преследования, и что мы находим? Старую, потертую подкову из слоновой кости!

Гропиус, не торопясь, помешал напиток. Потом заметил, не глядя на Фелицию:

— Возможно, эта вещь намного более ценна, чем кажется на первый взгляд. Но кто может судить об этом? А что касается Вены, то вполне возможно, что у Шлезингера был такой же ход мыслей, как и у нас, — он просто хотел замести следы.

Гропиус задумчиво смотрел перед собой. За соседним столом пожилой господин холеного вида боролся с утренними газетами, при этом намного меньше времени тратя на чтение новостей, чем на громкое шуршание страницами, их громкое перелистывание и складывание. Между делом он одобрительно или негодующе комментировал заголовки, издавая громкие хрюкающие и свистящие звуки. Он сидел спиной к окну, из чего можно было заключить, что на открывающийся из окон вид он насмотрелся вдоволь. Не спрашивая ни о чем, официант принес этому усердному читателю уже третью чашку кофе и добавил:

— Пожалуйста, господин профессор!

Чтобы заслужить такое обращение в венском кафе, достаточно просто надеть на нос очки.

После беглого просмотра «профессор» положил газеты на стул. Взгляд Гропиуса упал на центральный заголовок одной из газет, оказавшихся сверху. Едва осознав написанное, Гропиус насторожился, его мозг пронзил сноп искр.

— Вы разрешите? — Не дожидаясь ответа соседа по столику, Гропиус взял газету и прочитал: «За таинственным убийством в Турине стоит мафия. В пятницу в месте слияния рек Стур и По к северу от Турина из воды был извлечен автомобиль, в котором был найден труп биохимика Лучано де Луки. Машина на полной скорости пробила парапет набережной и упала в реку. Вначале в полиции предположили, что профессор де Лука, руководивший в Турине лабораторией генной диагностики, погиб за рулем в результате инфаркта миокарда. Но вскрытие показало, что де Лука умер от отравления высокотоксичным веществом: ему была сделана инъекция хлорфенвинфоса. Почерк инсценированного несчастного случая говорит о причастности к делу итальянской мафии. Ведется следствие».

Гропиус побледнел и, не говоря ни слова, передал Фелиции газету.

— Боже мой! — тихо произнесла она, прочитав заметку. — Это тот де Лука, с которым Арно должен был встретиться в Берлине?

— Тот самый, но этого мало — его убили тем же ядом, что и Шлезингера: хлорфенвинфосом!

— Что это значит? — Фелиция посмотрела на Гропиуса. Она цеплялась за его взгляд, как утопающий за соломинку. — Что это значит? — тихо повторила она.

— Не знаю, — ответил Гропиус, — я знаю только, что недалек от того состояния, которое называют сумасшествием. Всего пару минут назад я был уверен, что де Лука — организатор, а теперь он сам превратился в жертву. Фелиция, я ничего не понимаю. До сих пор я думал, что могу доверять логике, но теперь клубок запутался совсем. Кто эти люди и какую цель они преследуют?

Фелиция схватила Гропиуса за руку, но он даже не заметил этого трогательного жеста.

— Нам обоим не помешает немного отвлечься и развеяться, — заботливо сказала Фелиция, — в опере сегодня дают «Набукко». Вы любите Верди?

Гропиус все еще смотрел на заголовок газеты.

— Верди? — переспросил он. — Да, конечно.

— Вот и хорошо, тогда я позабочусь о билетах. Увидимся в отеле.

Позднее Гропиус с трудом мог вспомнить о вечере, проведенном в Венской опере, и это было понятно. Пока глаза и уши безучастно следили за происходящим на сцене, где рассказывалось о пленении иудеев вавилонским царем и о соперничестве двух женщин за еврейского царевича Измаила, мысли Гропиуса снова и снова возвращались к случившемуся за последние недели. Как в замедленной киносъемке, он прокручивал события одно за другим, надеясь, что таким образом сможет прийти к какому-то выводу, но напрасно. Вавилонскому царю Набукко и его дочерям Фенене и Абигайль не удалось отвлечь Гропиуса от Лучано де Луки и двуличной Франчески Колеллы.

— Поход в оперу, похоже, был не такой уж плохой идеей, — заметила Франческа, когда они вернулись в отель и уселись в баре выпить на сон грядущий.

— Нет-нет, — прервал ее Гропиус, — я должен извиниться, мне правда непросто было сконцентрироваться на опере. Убийство де Луки просто потрясло меня.

Тут впервые за весь вечер он внимательно посмотрел на Фелицию. На ней было роскошное черное платье с широким шелковым воротником и глубоким узким вырезом. Одержимый страхом и любопытством, он совсем забыл о том, что Фелиция была женщиной, чертовски привлекательной женщиной. Несколько минут царило скованное молчание.

Неприятное воспоминание о случае с Франческой в Турине — больше всего ему тогда хотелось провалиться сквозь землю — и неожиданный отпор Риты вовсе не содействовали укреплению его уверенности в общении с женщинами. Так что этот вечер в Вене едва ли окончился чем-то достойным упоминания, если бы Фелиция совершенно неожиданно не взяла инициативу в свои руки.

Вскоре после полуночи, когда Гропиус уже лежал в постели, но никак не мог заснуть, в дверь, соединявшую его номер с номером Фелиции, постучали. Когда он не ответил, стук стал настойчивей. Гропиус выпрыгнул из кровати, натянул халат и открыл. Перед ним стояла Фелиция в тонкой белой футболке, которая едва прикрывала бедра. Больше на ней ничего не было.

— Я боюсь, — сказала она тихо и, оттеснив Гропиуса, вошла к нему в комнату.

— Чего вы боитесь? — удивился тот, не понимая, что она всего лишь искала повод.

— Кто-то стоит у меня за дверью. Я ясно слышала!

Гропиус храбро вошел в соседнюю комнату, резким движением распахнул дверь и выглянул в коридор. Никого.

— Вам определенно показалось, — сказал Гропиус, вернувшись к себе в номер. Только теперь, когда он увидел Фелицию лежащей на кровати, ему стало все ясно.

Она заметила его растерянную улыбку, хотя он прилагал все усилия к тому, чтобы скрыть смущение. Фелиция откинула одеяло и приглашающим жестом предложила ему лечь рядом.

— Я хоть чуточку вам нравлюсь, профессор?

«Конечно-конечно», — хотел сказать он. Или даже «Ну что вы!» Но оба варианта показались ему в этой ситуации слишком нелепыми, и он предпочел молча лечь рядом.

Подперев голову левой рукой, Фелиция посмотрела на Грегора — он решил ей подыграть и лег к ней лицом, опершись на руку, так же как она. Другой рукой он начал ласково поглаживать ее.

Фелиция наслаждалась его нежными прикосновениями, и ее охватила сладкая волна, заставившая задрожать все тело. Внезапно он почувствовал, как ее рука продвигается по его животу все ниже и ниже.

— Я уж думала, что ты голубой! — засмеялась Фелиция.

— А я и есть, — бойко ответил он, — а ты случайно не девственница?

— Сейчас проверим! — шаловливо воскликнула Фелиция, сорвала с себя футболку и уселась на Грегора верхом, который, в свою очередь, сделал вид, что крайне удивлен ее поведением и никак такого не ожидал.

Тело Грегора задрожало, когда он почувствовал тепло Фелиции, она начала плавно двигаться. Он восторженно наблюдал за ней, разглядывая соблазнительные изгибы ее тела, с жадностью впитывая глазами вид ее больших темных сосков.

— Тебе нравится? — прошептала Фелиция и вдруг замерла. — Скажи, что тебе это нравится!

— Да, мне нравится, — быстро ответил Грегор. Он был готов сказать все, что бы она ни пожелала, только бы она продолжала свой чувственный танец.

Как будто отгадав его мысль, Фелиция снова начала двигаться в плавном ритме змеиного танца. Только дыхание выдавало, какое блаженное удовольствие доставляли эти движения ей самой. В экстазе Грегор закрыл глаза. Все произошедшее за последнее время показалось чем-то очень далеким, почти забылось — и внезапный закат его карьеры, и непрекращающийся страх… В конце концов, эти события позволили им встретиться.

Возможно, что удовольствие, которое доставляла ему Фелиция, длилось полчаса, а возможно, и пять минут. Но это наслаждение было столь велико и всеобъемлюще, что Гропиус больше ни о чем не думал, а о времени тем более. Когда он кончил и к нему пришло сладкое ощущение внутреннего взрыва, он вскрикнул, будто задетый пущенной в него стрелой, приподнялся на постели и упал как подкошенный.

Фелиция дрожала всем телом от возбуждения, она наклонилась и лизнула его в губы, осторожно продолжая двигаться, пока из ее губ не вырвался счастливый стон. Изогнувшись, она обессиленно опустилась на него.

Когда Гропиус проснулся, ему понадобилось некоторое время, чтобы понять, что все это ему не приснилось. Рядом с ним лежала обнаженная Фелиция, ее волосы растрепались по подушке. Грегор тихо приподнялся на кровати и в бледном утреннем свете, проникавшем через приоткрытое окно, стал разглядывать ее. До сих пор у него не было возможности более внимательно рассмотреть ее тело, он только чувствовал его, полностью отдаваясь ощущениям. Теперь он наслаждался этим вуайеризмом, зная, что его никто не видит, а объект его вожделения никоим образом не может избежать его откровенных взглядов.

Фелиция была очень привлекательной женщиной. Ее нежная юность уже была позади, на смену ей пришла пышная зрелость. У нее были красивые бедра, ягодицы четко очерченной формы и грудь, полная сладких обещаний. Шелковый блеск ее кожи манил прикоснуться.

— Ты всегда подсматриваешь за беззащитными голыми женщинами? — вдруг спросила Фелиция, не открывая глаз.

— Только если они прекрасны, как ты!

Фелиция открыла глаза, и Грегор поцеловал ее, они долго смотрели друг на друга.

— Я бы очень хотел, — сказал Гропиус, — встретиться с тобой при других обстоятельствах.