Смертельный код Голгофы

Глава 2

Известие о смерти мужа Фелиция Шлезингер приняла сдержанно, как будто в трансе. Шок наступил лишь на следующий день, когда она узнала из газеты, что ее муж стал жертвой заговора. И дальше — хуже: исполнительный прокурор равнодушно заявил ей, что не выдаст тело мужа, пока следствие не закончено. Вот тогда-то она наконец поняла: Арно больше никогда не придет домой.

В последующие часы и дни в голове у нее проносились какие-то несущественные мысли: что она даже не попрощалась с ним, когда он поехал в клинику на своем старом «ситроене», что к рубашке в клетку он надел галстук в полоску и что она забыла дать ему с собой посуду из дома. После той аварии в Иерусалиме они никогда не говорили о смерти, даже зная о том, что донорского органа придется ждать месяцы. И это молчание придавало ей больше надежды и даже делало чуть счастливее. Шлезингер никогда не рассказывал ей о подробностях той аварии, даже когда она спрашивала. Несчастный случай — так он говорил — может настигнуть любого.

И вот Фелиция сидела у себя дома на Тегернзее со стопками старых фотографий, писем и бумаг и разбирала их общее прошлое, как будто таким образом она могла найти причину смерти Арно. Они поженились всего четыре года назад, в Лас-Вегасе. Адрес она помнила, как свой день рождения: Лас-Вегас, бульвар 1717, Цветочная часовня.

Они познакомились за три месяца до свадьбы в Париже у одного коллекционера произведений искусства, для которого она выполняла заказы. О любви с первого взгляда не было и речи, скорее о любопытстве и взаимном притяжении, поскольку оба они были эгоцентричны и требовательны на свой манер. Теперь же ей сорок лет — и она вдова. Ужасное положение, особенно если вспомнить общеизвестное представление о том, что вдовы — это удрученные горем старухи.

О будущем Фелиции Шлезингер не нужно было особо беспокоиться. С юности она твердо стояла на ногах и завоевала себе среди арт-дилеров[5] отличную репутацию. То, что она порой зарабатывала больше Арно, было связано с его научной деятельностью. Ученые редко бывают сытыми.

Но в это пятничное утро ее мировоззрение поколебалось. Во время разбора накопившейся за несколько дней почты ей в руки попал коричневый конверт с одной только надписью: UBS[6]. Почти машинально она вскрыла его и извлекла из него выписку со счета швейцарского банка. Только со второй попытки ей удалось идентифицировать десятизначное число: 10 327 416,46 евро, десять миллионов триста двадцать семь тысяч четыреста шестнадцать евро, сальдо счета на имя Арно Шлезингера.

Не веря своим глазам, Фелиция тряхнула головой. Что здесь происходит? Десять миллионов евро! Огромное состояние. Каким непостижимым образом у Арно оказалось столько денег? Он вовсе не был дельцом, который мимоходом зарабатывает по миллиону то тут, то там.

Неуверенно, почти беспомощно Фелиция отложила конверт в сторону и снова взялась за старые фотографии: Арно и Фелиция в Нью-Йорке, на острове Маврикий, в Равелло на фоне отеля. Вдруг ей представилось, как будто тот мужчина на фотографиях — другой человек. В одно мгновение ее печаль превратилась в гнев, озлобленность на себя саму, ведь она даже наполовину не была так хитра, как думала, во всяком случае слишком наивна, чтобы замечать, какими прибыльными делами занимался Арно. Ну почему же, почему он оставил ее в неведении относительно этой суммы?

Держа фотографию Арно на пляже в Хургаде, Фелиция вдруг задалась вопросом: кем был в действительности этот человек в плавках, за которым она четыре года была замужем? Аферист? Мошенник? В бессилии она вынуждена была сознаться самой себе, что по-настоящему она вовсе не знала мужа. Ну хорошо, они любили друг друга, довольно сносно занимались сексом и почти не ссорились; но можно ли после этого заявлять, что они друг друга знали?

Если оценивать объективно, у них было слишком мало времени, они редко бывали вдвоем. Арно месяцами пропадал на Востоке, руководил раскопками в Сирии и Израиле, а когда приезжал домой, диктовал бесконечные отчеты или корпел над книгами. Ее собственная жизнь ненамного отличалась от его. Вечно на колесах, она продавала полотна, скульптуры и предметы мебели коллекционерам по всей Европе. Ее деликатность и умение хранить тайну ценили и высоко оплачивали. С помощью Фелиции коллекционерам удавалось оставаться анонимными, избегать налогов и обходить стороной дорогие аукционные дома, которые за свои услуги требовали до двадцати четырех процентов. Сама она брала семь процентов от цены произведения искусства, поэтому в определенных кругах ее прозвали «мисс Семь Процентов».

Этим утром ей определенно стало ясно, что они были с Арно женатыми одиночками. У них были друзья, но у каждого свои.

Она терпеть не могла его друзей, а ему не нравились ее. Она считала их скучными учеными, которые жили только для науки. К слову сказать, эта наука едва была способна держать их на плаву. Он называл ее друзей сумасбродами, которые не знали, куда девать деньги. Правда, на этой благодатной почве, на которой ломают копья и распадаются многие браки, им так и не удалось поссориться. Хотя этот факт и граничил с чудом, что заставило ее задуматься.

Смерть Шлезингера в одно мгновение предстала для нее в другом свете.

Гропиус был совершенно выбит из колеи, дела у него шли вкривь и вкось. Чем больше он размышлял, сидя дома один, тем больше убеждался в своей абсолютной беспомощности.

Зазвонил телефон.

— Прокурор Реннер, — раздалось в трубке.

«Вас мне только не хватало», — хотел сказать Гропиус, но тут ему в голову пришла мысль получше, и он вежливо спросил:

— Чем могу помочь? Есть что-то новое?

— Новое? Профессор, вы еще не читали утренние газеты?

— Нет, — ответил Гропиус, — и не собираюсь читать это дерьмо.

— А зря, вам бы это не помешало, хотя бы в ваших личных интересах. Что скажете на этот заголовок: «Больной — жертва мафии»?

Ответа не было.

— Вы поняли меня? — осведомился Реннер после почти бесконечной паузы.

— Да, — ответил Гропиус, помедлив. Он понимал, что с этого момента ему нужно будет очень тщательно обдумывать каждое слово.

— И что вы на это скажете, профессор?

— Я считаю, что это просто-напросто невозможно. Не в нашей клинике! И вообще, я не вижу никакого смысла препарировать донорский орган, чтобы убить пациента.

— Я думаю по-другому. Я назову вам самые разные мотивы, которые могли бы двигать этими людьми.

— Очень любопытно, господин прокурор!

— Например, такое вероломное убийство было предостережением для вас, чтобы вы согласились с ними сотрудничать.

— Надеюсь, это несерьезно, господин прокурор. Вы же не считаете, что я сотрудничаю с мафией.

— Я вообще ничего не считаю, профессор Гропиус! Вы знаете некоего доктора Праскова?

Гропиус испугался. Путаница, уже пару дней как поселившаяся в его голове, сделала его пугливым.

— Прасков? — переспросил Гропиус в нерешительности. — Каким образом он связан с этим делом?

— Я спросил у вас, знакомы ли вы с доктором Прасковым!

— Да. Шапочно. Мы частенько играли с ним в гольф и иногда пропускали по рюмке.

— Так-так. Как известно, лучшие сделки заключаются именно во время игры в гольф.

— Что значит — сделки? Прасков — пластический хирург. Он зарабатывает тем, что делает уколы красоты богатым дамам и подсовывает им силикон в нужные места. Он занимается своим делом, а я — своим. Я не понимаю вашего вопроса. Каким образом Прасков может быть связан с этим делом?

— Об этом я вас хотел спросить, профессор. Нелегальная торговля донорскими органами целиком и полностью находится в руках мафии. По данным Управления уголовной полиции, в Западной Европе действуют три соперничающие друг с другом банды, которые достанут вам за большие деньги любой желаемый орган для трансплантации. Хоть сердце на заказ, хоть печень — доставка в течение двух недель. Убийство для них не вопрос, они в прямом смысле шагают по трупам.

— Вполне может быть; но не каждый врач в Германии мафиози!

— Конечно, нет, — возразил Реннер и с некоторым триумфом в голосе добавил: — Но тогда, может, вы сможете мне объяснить, почему доктор Прасков так внезапно исчез?

— Что значит «исчез»?

— Уехал ночью. Сегодня утром мы обыскали его клинику в Грюнвальде. Просто нет слов! Вся обстановка и аппаратура на месте, в лучшем виде, но нет ни одного документа, ни одной бумаги, которая могла бы пролить свет на его деятельность. Что вы на это скажете, профессор?

У Гропиуса перехватило дыхание. Действительно, очень странно… Вспомнились те загадочные телефонные звонки, голос с магнитофонной пленки, повторявшиеся угрозы… Но Алексей Прасков — мафиози? Прасков был симпатичным парнем, разговорчивым, порой даже забавным и душевным; может быть, это была всего лишь маска, за которой скрывался член мафиозной группировки. Редко когда убийцы выглядят именно так, как их представляют. Личные трагедии, Гропиус всегда знал это, не поддаются ни логическому, ни вероятностному анализу. Они обрушиваются на человека так же внезапно, как гроза в жаркий летний день. Их невозможно заранее рассчитать и избежать.

— Я совершенно растерян, — сказал Гропиус, чтобы прекратить затянувшееся молчание.

— Я бы на вашем месте тоже растерялся, — холодно возразил прокурор, — во всяком случае для вас это выглядит нелучшим образом. Но вы можете исправить ситуацию, если сделаете признание…

— Признание? — У Гропиуса сорвался голос. — Какое признание? Мне подсовывают отравленный орган, и вы требуете от меня — я должен сделать признание. Что, черт возьми, вы хотите от меня услышать?

— Не знаю. Возможно, что вас пытались шантажировать, что вам предложили сотрудничать с этими людьми.

— Но меня никто не шантажировал! Я даже не знаю, каким образом мог бы быть полезен этой мафии. «Евротрансплант» — система, открытая для каждого, кто имеет к этому отношение. В любой момент через Интернет можно узнать информацию о любой операции, любом доноре, любом больном. Кроме того, чтобы вырезать орган, нужна целая бригада специалистов, и еще одна бригада нужна, чтобы пришить его другому человеку.

— Я в курсе, профессор. Вы только забываете, что речь идет о больших деньгах, даже об очень больших деньгах. А если говорить о порядке тех сумм, на которые делается ставка, становится плохо даже людям знающим. А особенно если речь идет о выходцах из Польши или России. Польская граница находится всего в 200 километрах от Берлина, еще 300 километров — и вы в России. Там хирург-кардиолог может за одну операцию заработать больше, чем за пять лет постоянной работы в клинике. Тут все моральные сомнения испаряются быстрее, чем дешевая парфюмерия.

— Это все прекрасно. Но скажите, какую роль вы отводите мне?

В первый момент Гропиусу показалось, что Реннер колеблется с ответом. В конце концов он сказал:

— Разрешите, я отвечу встречным вопросом, профессор: вы можете поклясться, что все пациенты клиники, лежавшие в ней, покинули ее со всеми своими органами?

Гропиус понял, на что намекал Реннер, и гнев захлестнул его. Этот сопливый нахал, этот карьерист ищет успеха. Ему нужно блестяще проведенное дело. Может быть, он ненавидит всех врачей из-за какого-нибудь трагического переживания или когда-то сам хотел овладеть этой профессией. (Ведь всем известно, что врачей обычно или боготворят, или проклинают, золотой середины, как правило, не существует.)

Безусловно, Гропиус был разозлен. Но на кого ему обижаться в такой ситуации и с таким оппонентом? В результате он отпустил в адрес нагловатого прокурора пару фраз, которые не улучшили его и без того сомнительное положение, но хотя бы доставили ему удовольствие и немного возвысили его в своих глазах. Гропиус пробурчал, да, именно пробурчал в трубку:

— Реннер, вы идиот! И я не потерплю таких бессовестных подозрений и высказываний! — И бросил трубку с такой силой, что подумал, будто аппарат сейчас рассыплется на тысячу кусочков. — Прасков, — пробормотал он, качая головой.

Окаменевшим взглядом Фелиция Шлезингер смотрела на заголовок свежей газеты «Бильд». Сообщение о том, что ее муж, возможно, стал жертвой мафии, было для нее как пощечина. Весь день и следующую ночь она провела за тем, что пыталась собрать воедино все кусочки мозаики из жизни Шлезингера, которые могли хоть как-то быть связаны с его смертью. Но как при складывании пазла, в котором всегда не хватает последней детальки, она не слишком преуспела. Отсутствовало именно то связующее звено, которое могло бы пролить свет на эту историю.

Прежде всего, деньги, эти десять миллионов, настолько поразили ее, что лишили здравого смысла и способности рассуждать логически. Конечно, вполне могло быть так, что Арно стал жертвой какой-то криминальной организации, и безусловно, такое убийство похоже на дело рук мафии. Да, она вполне могла бы в это поверить, если бы случайно не наткнулась на этот тайный счет. Мафиози не платят человеку десять миллионов за какие-то услуги, чтобы потом убить получателя этого состояния, и уж конечно, не таким способом, связанным с большой опасностью разоблачения. Шлезингер не был тем человеком, который мог связаться с мафией. Вспомнить хотя бы то незначительное левое дельце с налогом, когда речь шла о тысяче евро. Оно не давало ему спокойно спать несколько дней. Нет, если бы она сама не зарабатывала, их образ жизни был бы намного более скромным.

В который раз Фелиция вынимала из конверта лист с выпиской и вслух вполголоса произносила напечатанную там сумму, как будто хотела ее одушевить: десять миллионов триста двадцать семь тысяч четыреста шестнадцать. Для исследователя старины эта сумма выглядела настолько далекой от реальности, что его смерть не могла не находиться в неразрывной связи с деньгами.

Фелиция подумала, что, может быть, лучше оставить все как оно есть. Наверное, ей следует позаботиться о достойных похоронах Арно и начать с этими миллионами новую жизнь, но жуткое, причинявшее лишь страдания любопытство звало ее на поиски приносящего смерть источника этих денег. Фелиция с самого начала была уверена, что ее ничто не остановит, даже если ей самой будет угрожать опасность.

В кабинете Арно, стены которого, за исключением окна с видом на озеро, целиком и полностью были заставлены полками с книгами, нашелся один, обрамленный со всех сторон фолиантами канцелярский шкаф, в котором хранился труд всей его жизни, разделенный на кипы мелко исписанных листов. Она бы никогда не отважилась вынуть оттуда хотя бы один лист или поинтересоваться содержанием того или иного документа. К работе Арно она относилась с благоговением. Она никогда не оставалась равнодушной к его исследованиям, напротив, Фелиция даже иногда втайне хотела чуть больше участвовать в его увлекательном труде.

Арно лишь изредка рассказывал о своих раскопках и о теориях, которые базировались на результатах этих исследований. В этих случаях Шлезингер начинал говорить таким тоном, как будто он иной, пришедший из другого мира, а она внимала его рассказам с горящими глазами, как ребенок, слушающий сказочника.

Фелиция улыбнулась, когда ей вспомнилась фраза, сказанная однажды Арно в самом начале их супружеской жизни. Археологи, заявил он с серьезным лицом, могут быть из вчерашнего и из завтрашнего дня, но никак не из сегодняшнего. Она долгое время не могла понять, что муж имел в виду, а когда наконец осознала сказанное им, стала легко мириться с его зачастую странным поведением.

Беспорядок, который, казалось, царил в этих горах бумаг, был лишь видимым, как тот хаос, что, на первый взгляд, царит в муравейнике. На самом деле педантизм Шлезингера порой доходил до гротеска, например, каждый предмет на его письменном столе периода грюндерства[7] должен был занимать свое, строго определенное место. Арно мог с закрытыми глазами пройти от стола к шкафу и вынуть оттуда нужный ему документ — способность, перед которой Фелиция преклонялась.

Разбираться с этими папками показалось Фелиции делом бессмысленным, тем более что отдельные ящики были подписаны тщательнейшим образом, а кипы бумаг обозначены наклейками. Они носили такие названия, которые могли быть понятны только человеку посвященному, например Гебель-Муса, Синай, Кумран, Богазкой. Фелиция действительно не могла себе представить, что десять миллионов оставили свой след где-то в этих папках. Главное — она не знала, как вообще может выглядеть такое доказательство.

На след мог бы навести швейцарский банк в Цюрихе, который управлял миллионным счетом. И Фелиция полетела в этот город, расположенный на одноименном озере. Оно хорошо знала его, ведь многие из ее клиентов жили именно тут. Блестящий мир улицы Банхоф-штрассе, где между дворцами банков и страховых компаний теснились Картье, Феррагамо и Луи Витон, едва ли впечатлял ее. Под камнями этой мостовой находился гораздо более захватывающий мир золота и валюты, на которые можно было купить полмира.

Холл UBS больше походил на танцкласс при дневном свете, чем на операционный зал банка, а услужливость, с какой банковские работники встречали своих клиентов, вполне соответствовала рейтингу этого заведения.

Фелиция предъявила служащему банка документы на наследство, свидетельство о смерти мужа. Пожилой господин по фамилии Нэбель, о чем сообщала всем табличка на пиджаке, рассыпался в соболезнованиях и попросил минуточку терпения. Взяв бумаги, он исчез прежде, чем Фелиция успела задать какой-то вопрос или назвать причину своего прихода.

Через пять минут Нэбель вернулся и вручил ей документы. С явной робостью в голосе, которая никак не вязалась с его внешностью, он произнес на тягучем цюрихском диалекте:

— Случилось нечто особенное, если вы позволите мне такое замечание.

— Деньги исчезли, — успела вставить Фелиция.

Господин Нэбель всплеснул руками и с улыбкой возразил:

— Ах, ну о чем вы говорите! В швейцарском банке не пропадет ни один раппен. Никогда! Но присутствует конверт владельца счета, адресованный в случае его кончины лично Фелиции Шлезингер, — а это вы и есть. Как удивительно, не правда ли?..

— Удивительно? — Фелиция не знала, как ей реагировать.

— Да, удивительно; хотя меня это не должно касаться. Можно было бы подумать, что владелец счета предвидел свою смерть, ведь так? Разрешите вручить вам конверт, и, если хотите, я покину вас на несколько минут.

Когда Фелиция взяла конверт, руки ее задрожали. На нем рукой Арно было написано: «В случае моей смерти прошу передать в руки моей жены, госпожи Фелиции Шлезингер».

Что все это значит? Фелиция почувствовала, как кровь ударила в голову. Медленно, почти нежно она вскрыла конверт, до этого боязливо оглядевшись по сторонам, чтобы убедиться, что за ней никто не наблюдает.

На писчей бумаге банка беглым почерком было написано несколько строк:

Фелиция, девочка моя!

Если ты читаешь эти строки, это значит, что тебе пришлось пережить много печальных дней и недель (а может быть, даже месяцев). К сожалению, я не мог избавить тебя от этого. Более того, из-за этого меня мучает совесть. Рано или поздно мы все умрем. Ты еще молода и можешь начать новую жизнь, а деньги помогут тебе в этом. Я знал, что так или иначе ты обнаружишь этот счет. Не спрашивай, откуда он. Он есть, и теперь он твой. Живи счастливо.

С любовью, А.

Строчки перед ее глазами стали расплываться, украдкой Фелиция смахнула с глаз пару набежавших слезинок. Никто не должен был видеть, как она плачет.

Вернувшись, Нэбель спросил деловым тоном:

— Какую сумму госпожа желает снять? Сто тысяч, полмиллиона?

Фелиция не слушала. Ее интерес заключался не в деньгах как таковых, а в том, откуда и какими путями эти десять миллионов попали на счет. И она спросила:

— Вы не могли бы мне сказать, откуда эти деньги? Я имею в виду, возможно ли проследить, кто перевел эту сумму на счет?

Нэбель пробежал пальцами по клавиатуре компьютера, как по клавишам фортепиано.

— Думаю, это возможно, — заинтересованно ответил он — и добавил через мгновение: — Десять миллионов евро были положены на счет 19 июля прошлого года господином Арно Шлезингером наличными. Подлинность купюр была проверена, вам не о чем беспокоиться.

Когда Фелиция покинула банк и вышла на Банхоф-штрассе, светило солнце. Хотя ветер был довольно прохладным и приятно освежал, у нее было такое чувство, что голова сейчас взорвется. Все вокруг как будто перестало существовать. Звуки доносились до нее будто издалека, а все предметы словно окутались розовой дымкой. «Почему, — бормотала она на ходу, — почему Арно так поступил со мной? Почему он не сказал мне правду?» И если совсем недавно она еще любила его, теперь ее переполняла ненависть, гнев полностью овладел ею, ведь он продолжает играть с ней в свои игры даже после смерти.

По возвращении домой Фелиция нашла письмо от профессора Гропиуса, в котором он просил о встрече. Волей обстоятельств они оба оказались в такой ситуации, которая требовала немедленного прояснения. И поскольку это дерзкое требование было сдобрено прочувствованными словами соболезнований, у Фелиции не нашлось причин ему отказать.

Они созвонились и договорились встретиться в Пальмовом домике Нимфенбургского дворцового парка. Гропиус специально предложил для встречи это место на другом конце города. Он считал, что будет лучше, если их не увидят вдвоем, и она согласилась.

С приходом осени, раскрасившей деревья желтым и красным, в дворцовом парке Нимфенбурга началась самая прекрасная пора. Группы иностранцев появлялись все реже, уступая тишину ухоженных скверов и уютных уголков местным жителям. Только лебеди на канале тосковали по чужакам, поскольку снова должны были сами заботиться о пропитании.

Припарковав автомобиль у левого крыла дворца, Гропиус вошел в парк через искусно украшенные, даже вычурные кованые ворота. Он поймал себя на том, что пытается представить себе, как выглядит вдова Шлезингера. После их короткого телефонного разговора он ожидал увидеть убитую горем, погруженную в себя женщину с заплаканными глазами, одетую в траурный наряд.

Он очень удивился, когда к его столику в кафе Пальмового домика подошла скромно накрашенная женщина с темными распущенными волосами, в серой юбке и темно-красном блейзере. Она мило улыбнулась и сказала:

— Вы, вероятно, профессор Гропиус. Меня зовут Фелиция Шлезингер.

— Это вы? — не удержался он. Его глупая реакция была ему неприятна, и он поспешил исправить положение: — Извините, мыслями я был далеко, и, если быть честным, я представлял вас совсем иначе. Присаживайтесь, пожалуйста!

Слегка улыбнувшись, Фелиция приняла его предложение и дружелюбно ответила:

— Это потому, что я не появилась перед вами вся в расстроенных чувствах, убитая горем? Я считаю, что траур — это состояние души, а не внешности.

Сквозь стеклянные стены оранжереи проходили яркие солнечные лучи, и игольчатые пальмовые листья бросали причудливые тени на накрытые белым столы. Одно долгое мгновение эти двое, чьи судьбы пересеклись столь неожиданным и роковым образом, сидели друг напротив друга молча. Гропиус заговорил первым:

— Хочу вас заверить, что я искренне сожалею о случившемся. Примите мои соболезнования и выражения глубочайшего сочувствия. Хотел бы, чтобы этого не случилось. Этот разговор я предложил вам в надежде, что сообща мы могли бы прояснить дело. Во всяком случае я уже сейчас хочу поблагодарить вас за то, что вы пришли.

Ничего не говоря, Фелиция пожала плечами, и, после того как оба заказали кофе, Гропиус продолжил:

— Я только хотел вас попросить — не верьте всему, что пишут в газетах. Ведь до сих пор ничего, вообще ничего не доказано, за исключением того, что я трансплантировал вашему мужу отравленный орган. Детали, обстоятельства произошедшего, мотивы преступников — все это пока еще на стадии прокурорского дознания. А участие мафии в этом деле — спекуляция, не имеющая под собой никаких оснований.

Фелиция молча отвернулась. Это было такого рода молчание, которое могло показаться более оскорбительным, чем самое грубое слово. Без сомнения, Фелиция знала, какое впечатление производит ее поведение, и насладилась им сполна. При этом она вовсе не планировала вести себя с Гропиусом именно так, наказывая его. Ее сдержанность объяснялась, скорее, замешательством в присутствии человека, у которого на совести была смерть Шлезингера. Но так ли это в действительности?

Мгновение, что они провели в молчании, казалось бесконечным. Прежде чем Фелиция смогла сформулировать свою мысль, Гропиус сказал:

— Это не оправдание, но вам, скорее всего, известно, что без трансплантации ваш муж едва ли прожил бы больше двух месяцев.

Фелиция посмотрела на Гропиуса:

— Этого я не знала. Арно всегда умалял значение как аварии, так и своих повреждений. Он не хотел меня беспокоить.

— Авария? Если вы хотите знать мое мнение, то ваш муж стал жертвой заговора.

— То есть? Арно сказал мне, что попал под машину.

— Да, это странная история. В клинике Шлезингер пытался нас убедить, что внутренние повреждения он получил в результате аварии. У меня с самого начала были подозрения. Тип повреждения ткани говорил о взрыве. Печень была будто разорвана на куски, во время операции был обнаружен осколок гранаты, а возможно, и бомбы. Странно, что вы ничего не знаете о случившемся.

С явной усталостью в голосе Фелиция возразила:

— Поймите меня правильно, профессор. Я любила своего мужа. Но он был — как бы это сказать — своего рода одиночка. Иногда я даже спрашивала себя, на ком он женат, на мне или на своей науке.

Гропиус вежливо улыбнулся, помешал ложечкой кофе и сказал:

— Я, конечно, не буду утверждать, что угроза жизни при взрыве или отравление донорского органа связаны между собой. Но вы должны признать, что все это в некотором роде непонятно.

Фелиция оперлась подбородком на сложенные в замок руки и взглянула сквозь стеклянную крышу на небо, как будто оно могло ниспослать ей все объясняющий ответ. Но небеса хранили молчание. Вместо того она почувствовала необычное ощущение единства с этим человеком. Недоверие сменилось заинтересованностью — профессор может быть ей полезен, он может помочь ей пролить свет на прошлую жизнь Шлезингера.

В нетерпении Гропиус продолжил свою речь:

— Разрешите мне один вопрос. Возможно, вы вспомните и о других случайностях или странных происшествиях в жизни вашего мужа?

Фелиция чуть было не ответила: «Ну еще бы!» Но она не относилась к тем женщинам, которые сначала говорят, а потом думают. И хотя все услышанное возмутило ее до глубины души, она взяла себя в руки и ответила:

— После того что вы мне только что рассказали, передо мной открывается совсем другая картина. Прежде чем ответить на ваш вопрос, мне нужно как следует подумать.

Гропиус кивнул. Разговор протекал лучше, чем он ожидал. Фелиция Шлезингер могла встретить его полным безразличием или упреками. А теперь он прощался с ней, многозначительно поцеловав ей руку, и договорился о следующей встрече.

Ни Гропиус, ни Фелиция не заметили, что за ними наблюдали и вели съемку с помощью длиннофокусного объектива.

— Вы будете удивлены, — сказал Левезов надменно, — во всяком случае вы не зря тратите деньги.

Вероник Гропиус и детектив встретились в том же бистро у Английского сада, что и прошлый раз.

— Ну так говорите же, — нетерпеливо сказала Вероник.

Левезов судорожно вцепился в большой конверт, не решаясь взглянуть на Вероник. Он хотел сказать что-то важное, важное для него. В конце концов он медленно выдавил из себя:

— Обычно в случае незаурядных успехов в нашей работе она оплачивается сверх предусмотренного гонорара. Могу ли я предположить…

— Ах, вот вы о чем! — Торопливые движения Вероник выдавали ее сильное волнение. Пока она искала в сумочке чековую книжку, не преминула ядовито заметить: — Левезов, я ведь уже говорила, что в случае успеха мелочиться не буду. Так что вы еще хотите?

Он был абсолютно убежден в значительности приобретенных им сведений и ответил:

— Еще пять тысяч.

Черные брови Вероник взлетели вверх, образовав два полумесяца. Немного наклонившись, она взглянула на детектива исподлобья:

— Ну хорошо, если ваши наблюдения действительно поспособствуют моему успеху, я готова дополнительно заплатить. Но вначале я хочу знать, что вам удалось узнать.

Левезов достал из конверта шесть фотографий и выложил их одна за другой на столе перед ней. На фотографиях был Гропиус с какой-то женщиной в Нимфенбургском парке.

Вероник бросила на Левезова недоверчивый взгляд и сказала:

— Гропиус всегда был любимчиком женщин, у него много знакомств. Конкретно об этой я не знала. Хотя в этом случае ему нельзя отказать во вкусе. — Она разочарованно отодвинула фотографии.

Левезов же выглядел так, будто пришел его звездный час.

— Было очень непросто узнать, кто эта женщина на фотографиях. С большим трудом мне это все-таки удалось. — Он вынул из кармана пиджака газетную вырезку о скандале с пересадкой органов и указал на фотографию: — Вот здесь, посмотрите, эта женщина идентична с той, в парке.

Вероник прочитала подпись к фотографии: «Фелиция Шлезингер, вдова загадочно погибшего пациента».

— Этого не может быть! — тихо пробормотала Вероник, пока ее взгляд лихорадочно перебегал от фотографии в газете к снимкам Левезова и обратно.

— Мы оба знаем о подозрении, которое тут напрашивается, — серьезно заметил детектив.

— Не могу в это поверить. — Вероник покачала головой. Она могла ожидать от Грегора многого, но чтобы он был способен совершить убийство? Но все сходится идеально: Гропиус — любовник жены Шлезингера и искал изощренный метод убрать ее мужа. Гропиус был умен, это был холодный расчет, а в таких случаях цель редко преследуют напрямую. Такие, как он, знают, что только в геометрии кратчайшее расстояние между двумя точками — это прямая и что жизнь каждый день переворачивает этот закон с ног на голову. Только такой человек, как Гропиус, мог вынашивать подобный план.

Левезов прервал ее размышления:

— Я думаю, фотографии — недостаточное доказательство того, что смерть Шлезингера на совести профессора. Но случайность того, что они знакомы друг с другом… кажется маловероятной. Кстати, Гропиус ехал в Нимфенбург в объезд сильно петляя, как будто хотел отделаться от слежки.

— И он вас не заметил?

— Это невозможно. Во время слежки я почти не вхожу в пределы видимости объектом. — Левезов достал из кармана брюк серебряную таблетку и протянул ее Вероник: — Это радиомаяк. Мне удалось приклеить такую штучку на бампер его автомобиля, когда он стоял перед домом. С помощью приемника я в любой момент могу узнать о его местонахождении.

Вероник одобрительно кивнула, заполнила чек и передала его Левезову:

— Действительно, хорошая работа, но я надеюсь, что никто, я подчеркиваю, никто не узнает об этом деле!

— Само собой разумеется. — Левезов положил фотографии в конверт и передал его Вероник. — Ваше право распоряжаться ими как вам вздумается. Если еще когда-нибудь понадобится моя помощь — я всегда к вашим услугам.

С этими словами он поднялся и покинул кафе.

Вероник никак не ожидала, что этот детектив за такое короткое время найдет для нее стоящие материалы, с помощью которых она могла бы отвоевать у Грегора Гропиуса достойную компенсацию. Она долго ждала подходящего случая, чтобы поставить его на колени. Теперь такой шанс представился. И если он не хочет провести остаток дней за решеткой, ему придется согласиться на все ее условия. А ее требования уж точно не будут скромными.

Когда она позвонила ему домой, голос Грегора был измученным и неуверенным. Последний раз они разговаривали по телефону шесть или семь недель назад и тогда не говорились ни о чем другом, кроме как о деньгах. Гропиус не сомневался, что и в этот раз разговор пойдет о том же. Поэтому он отказался говорить, сославшись на то, что в последнее время он и так уже достаточно всего наслушался, по уши погряз в делах, и у него нет никакого желания говорить о деньгах. Все, что он хотел, он уже сказал.

Гропиус уже хотел было закончить разговор и повесить трубку, когда на другом конце провода услышал крик Вероник:

— Не вздумай положить трубку, а лучше соглашайся на мои условия, если не хочешь провести остаток жизни за решеткой.

Грегор замер, и Вероник продолжила:

— Ты хитро все придумал со Шлезингером, но все-таки недостаточно! Теперь ты у меня в руках!

В любой другой ситуации Гропиус уже давно бы прекратил разговор, просто положив трубку и тихо выругавшись; но в этот момент он чувствовал себя как побитый боксер, и те удары, которые раньше он молча отражал, сейчас подкосили его. Он ответил с деланным спокойствием:

— Я совершенно не понимаю, о чем ты говоришь!

Вероник засмеялась, но она была плохая актриса, и надсадный смех звучал глупо и неприятно.

— У меня есть фотографии, которые означают конец не только твоей карьеры, но и твоей свободы!

— Фотографии?

— Восемнадцать на двадцать четыре, отличного качества.

Гропиус задумался. При всем желании он не мог понять, как фотографии могут прояснить дело со смертью Шлезингера. Эта неуверенность разожгла его беспокойство, руки задрожали.

— Ну хорошо, через час в отеле «Четыре времени года». — И тут же пожалел об этом.

Фойе отеля, расположившегося в самом сердце города на респектабельной улице Максимильян-штрассе, было излюбленным местом встреч высшего общества. Агенты и актеры близлежащих театров заключали здесь контракты, дамы полусвета, присматривавшие себе новых жертв, назначали здесь свидания. Когда Вероник появилась с пятнадцатиминутным опозданием, Гропиус демонстративно посмотрел на часы. Отсутствие пунктуальности было не единственной дурной манерой его жены.

Грегор заказал себе кофе, а Вероник перно[8]. Они холодно поздоровались. Если Гропиус сделал только намек на то, что собирается подняться из кресла, но при этом остался сидеть, то Вероник сложила губы в презрительной улыбке и села напротив.

Намереваясь закончить дело настолько быстро, насколько это возможно, Гропиус прямо спросил:

— Итак — что ты хотела?

Вероник посмотрела мимо Гропиуса. Даже считая, что у нее в руках все козыри, в отношениях с мужем она все равно чувствовала определенную долю неуверенности. Много лет она восхищалась им, как ребенок своим отцом, ценила его ум и целеустремленность, его независимое обхождение с людьми — все это было для нее примером. Она вдруг ощутила, что эти чувства не отключить просто так, даже если теперь она его и ненавидит. К этой встрече она готовилась иначе, чем Грегор. Она тщательно подбирала нужные слова и представляла себе, как он будет на них реагировать. Но в один момент все это вылетело у нее из головы, а в памяти осталась только одна-единственная фраза. И эту фразу она выпалила тоном, каким обычно кричат грабители банков или похитители заложников:

— Я хочу миллион!

Грегор понимающе кивнул, не думая волноваться. Вероник не ожидала от него ничего другого. Она знала, что он не воспримет всерьез ее требование, поэтому поддала жару, добавив снисходительно-самодовольно:

— Конечно, дополнительно к той компенсации, о которой договорятся наши адвокаты.

Сказав это, она достала из сумочки фотографии и выложила их на стол перед Грегором.

Гропиус, остолбенев, смотрел на эти фотографии. Он понимал, что не стоит показывать свое волнение. В этот момент у него в голове пронеслись тысячи мыслей. Каким образом у Вероник оказались эти фотографии? Как давно за ним следят? Или, может быть, Фелиция Шлезингер и Вероник в сговоре?

Обдумывая эту последнюю возможность, он услышал слова Вероник:

— Ты спишь с женой Шлезингера, и вы оба задумали план, укокошить ее муженька. Неплохая идея — отправить соперника под нож во время операции. И прекрасная наживка для прокурора! — Она триумфально улыбнулась, не подозревая, какое облегчение испытал ее муж при этих словах.

Гропиус молчал, это длилось долго, пока он не привел мысли в порядок. А Вероник наслаждалась тишиной, считая ее своей победой.

— Если я тебя правильно понял, ты хочешь продать эти фотографии и свое молчание за миллион, — сказал Грегор, и его голос звучал удивительно безучастно.

— Если хочешь так выразиться, да. Я знала, мы поймем друг друга.

До сих пор они говорили довольно тихо. Вдруг ни с того ни с сего голос Гропиуса стал громким и настойчивым:

— Тебе еще хоть что-нибудь интересно, кроме денег, денег, денег?

— Признаю, — ответила Вероник и кокетливо выпятила нижнюю губу, — деньги сейчас — это мой главный интерес. Одинокой женщине нужно знать, с чем она останется.

«И на этой женщине ты был женат целых восемнадцать лет», — подумал Гропиус. Потом он решил ответить, исключительно с целью ее поддеть:

— Твоя истерика мне надоела. Если бы я спал со всеми женщинами, с которыми встречался в последние годы, меня бы уже не было в живых. Я бы умер от истощения. — Возвращая ей фотографии, он продолжил: — Только человек с извращенной фантазией или душевно больной увидит в этих фотографиях доказательство интимной связи. А что касается твоей теории об убийстве… эта мысль настолько абсурдна, что я даже не хочу об этом говорить.

Гропиус кивнул официанту, благообразному седому мужчине, который производил такое впечатление, будто и родился в своем черном костюме. Тот подошел, и Гропиус оплатил счет. Лицо Вероник напряглось настолько, что казалось, будто кожа сейчас лопнет, глаза метали молнии.

— Я позабочусь о том, чтобы эти фотографии оказались в газетах, — прошипела она, — так ты погубишь всю свою оставшуюся жизнь! — и, почти плача, добавила: — Один миллион, и ты мог быть счастливым с этой сукой!

Но Гропиус ее уже не слушал. Он встал и, не прощаясь, пошел к крутящейся двери фойе.