Совсем не герой

Глава 11

ПО мере того, как мы приближались к декабрю, страх нависал надо мной с черной настойчивостью мультяшной дождевой тучи, преследуя по пятам как внутри, так и снаружи. С каждым днем фортепианный концерт становился все ближе. Как и визит моих родителей.

Мама позвонила за несколько дней до их запланированного приезда. Я надеялся, что она звонит, чтобы отменить встречу, но не тут-то было.

- Твой папа сказал, что мы должны остановиться в отеле.

- У меня дома только одна кровать, мам. Вторая спальня - это мой кабинет.

- Твой кабинет? Для чего, черт возьми, тебе нужен кабинет?

- Для м-моей работы.

Мне не нужно было видеть ее, чтобы понять, что она закатила глаза.

- Правда, Оуэн. Я не понимаю, почему ты не можешь найти нормальную работу. Мы потратили все эти месяцы на то, чтобы ты практиковался в наборе текста, не для того, чтобы ты мог спрятаться от мира. Мы сделали это для того, чтобы ты мог попытаться вписаться в жизнь.

Я не стал утруждать себя расспросами о том, что именно делает мою работу ненормальной. Я не стал пытаться отстоять тот факт, что в моей второй спальне вместо кровати стоял письменный стол. Я сидел, слушая, как она жалуется на каждый аспект моей жизни, и чувствовал, как сжимаюсь, становясь тем ребенком, которым был когда-то, едва способным говорить без заикания.

Сотни раз я думал о том, чтобы отказаться от выступления. Я обдумывал, какие отговорки могу придумать для Джун и Амелии. Я думал о том, какую ложь могу сказать своим родителям, чтобы удержать их от посещения, и каждая следующая была нелепее предыдущей. У меня грипп. У меня корь. Мой дом конфискован. В конце концов, я ничего не предпринял, а время шло своим чередом.

Ссора с Ником продолжала давить на меня. Я горевал из-за него. Я видел его каждый день, но он был еще более отстраненным, чем когда-либо. Я чувствовал, что он бросил меня. Я хотел вернуть своего веселого, уверенного в себе, кокетливого друга. Я хотел снова взять его за руку. Прижаться к нему на диване. Я хотел растаять в его объятиях и позволить ему целовать меня. Затащить его в постель и отдаться ему всеми возможными способами. Но я боялся прикоснуться к нему, боялся, что он только снова оттолкнет меня.

За день до того, как должны были приехать мои родители, я сел за пианино Ника, пытаясь поупражняться. Мы с Джун закончили урок, и Джун ушла. Ник некоторое время стоял и разговаривал с Амелией у своей входной двери. Я лишь на мгновение задумался, что они обсуждали. Беспокойство мешало мне проявить излишнее любопытство.

Я сосредоточился на музыке.

Теперь я знал эту мелодию наизусть. Мне почти не приходилось смотреть на клавиши, не говоря уже о музыке. Я все еще смотрел на пианино с непоколебимой сосредоточенностью. «Ода радости», но это не было похоже на радость. Это было похоже на ужас. Жаль, что я не умею играть что-нибудь печальное. Что-нибудь, что соответствовало бы моему настроению.

Я поднял глаза, когда Ник вошел в комнату. Он оседлал скамейку и сел лицом ко мне. Это было то, чего он никогда раньше не делал, и пальцы пропустили ноту. Сердце бешено заколотилось, и я, споткнувшись, остановился. Я сидел неподвижно под тяжестью его взгляда, слишком подавленный, чтобы на что-то надеяться.

- Осталось два дня, - сказал он.

- Я не готов.

- Да, ты готов. У тебя все получится.

- Я боюсь.

- Чего? Участвовать в концерте?

- И этого тоже. Но больше всего я боюсь своей мамы. - Я чувствовал, что с тех пор, как познакомился с Ником, достиг огромного прогресса, и был уверен, что несколько дней, проведенных с ней, разрушат все это.

Когда я, наконец, повернулся к Нику, то увидел сочувствие в его глазах. Он на мгновение заколебался, а затем потянулся ко мне. Он провел пальцами по моей щеке.

- Что бы ни случилось, я всегда рядом с тобой. Ты ведь знаешь это, правда?

Я с трудом сглотнул, внезапно испугавшись говорить. Я заметил печаль в его глазах и морщины на лице, свидетельствующие о его собственной депрессии. Мне было больно за него. После его признания на Хэллоуин я волновался, что всегда буду видеть в нем Ника, умирающего от ВИЧ, но вирус давно отошел на второй план, где ему и место. Это определяло его не больше, чем отсутствие руки определяло меня. Он все еще был Ником. Ник - ветеринар, рискнувший своей арендной платой, чтобы приютить еще одну собаку, и который добровольно предложил свои услуги местному обществу защиты животных. Ник, уверенный в себе, сильный и чертовски сексуальный, который ел больше жареной рыбы, чем кто-либо из моих знакомых, и выступал против конфет на Хэллоуин. Ник, которого я любил так сильно, что не был уверен, сможет ли сердце вместить все это.

Но теперь это был Ник, казавшийся мне недосягаемым. Ник, который никогда больше не обнимет меня и не поцелует. Ник, который никогда не разделит со мной постель. И это было не из-за вируса. Это было из-за моего невежества и его нелепого упрямства. Моя мгновенная реакция на его болезнь и его чертова решимость мученика защитить меня, хотел я этого или нет.

Я потянулся к нему, больше всего на свете желая сказать, что больше не хочу, чтобы меня защищали. Почувствовать, как обнимают его руки, а тело прижимается к моему. Но я был слишком медлителен. Независимо от того, знал он о моих намерениях или нет, он встал…

И он ушел.

- ПОСЛЕ долгих лет разговоров о том, как красив Колорадо, уверена, что он не произвел на меня впечатления.

Это первое, что сказала мама, когда вошла в мою квартиру. Мы не виделись четыре года, и это было лучшее приветствие, на которое она была способна.

- Сейчас зима, м-мам. А чего ты ожидала?- спросил я.

Она сняла пальто и передала его мне, чтобы я разобрался с ним.

- Чего-нибудь получше. И пробки ужасные. Правда, Оуэн, я не вижу ничего привлекательного.

Я повесил ее пальто на один из крючков у двери.

- По-моему, очаровательно, - сказал папа, заключая меня в объятия. - Тебе идет.

- Спасибо, папа. Ты нашел хороший отель? Уже зарегистрировался?

- Да, никаких проблем. По-моему, хорошее место.

- В первом номере, который нам предоставили, пахло сигаретным дымом, - сказала моя мама. - Я позвонила и пожаловалась, и они перевели нас в другой номер, но там пахнет так же отвратительно, как и в предыдущем.

Улыбка отца была натянутой, прилипшей лицу, как пластиковая маска на Хэллоуин, хрупкой и ненастоящей.

- Ну, это продлится всего два дня. Я думаю, мы справимся.

В этот вечер я заказал ужин. Ник предложил приготовить ужин для нас. На самом деле, он предложил быть со мной каждую минуту, пока я буду с мамой, но я отказался. Я не хотел, чтобы он видел меня с ней. Я не хотел, чтобы он стал свидетелем унижения и презрения, которые она изливала на меня с каждым вздохом, хотя он и решил подняться наверх, чтобы встретиться с ними.

Отец был искренне дружелюбен и полон энтузиазма в своем приветствии, но мать была, как всегда, сдержанна.

- Я надеюсь, ты не слишком близок с ним, - сказала она мне, когда он ушел и мы устроились за кухонным столом, чтобы поесть.

- П-почему это?

- Подумай. Такой красивый молодой человек, и все же он не женат? - Ее губы скривились от отвращения. - Он, вероятно, один из них. Последнее, что тебе нужно, это общаться с людьми, которые плохо влияют на тебя в этом плане.

- Он п-п-приятный человек, мам.

- Ну, мы знаем, что все, что нужно сделать парню, это притвориться, что ты ему нравишься, и ты сделаешь все, что угодно. Прямо как с Джереми Брюэром.

Щеки вспыхнули от унижения. Это было так типично для нее - выплеснуть в лицо историю с Джереми. Да, он вел себя как мой друг. Он целовал и прикасался ко мне, но когда мы оказались под трибунами, затаив дыхание в объятиях друг друга, он повернулся ко мне спиной. Ник никогда бы так не поступил.

И все же семя сомнения, посеянное матерью, было там, под слоем моего стыда. Он отталкивал меня снова и снова. Возможно, дело было не в ВИЧ или его нелепом чувстве благородства. Возможно, я действительно был таким жалким, как говорила мне мать.

- Что это, кстати, такое? - спросила мама, просматривая коробки на столе. - Пахнет ужасно.

- Я думал, тебе нравится китайская кухня.

- Я люблю хорошую китайскую кухню. - Она отодвинула тарелку. - Не понимаю, почему мы не можем сходить куда-нибудь.

- Оуэн уже заплатил за это, - сказал отец. - В любом случае, мы пришли сюда, чтобы увидеть Оуэна, помнишь? Чтобы провести немного времени с нашим сыном.

- А мы не можем проводить с ним время и в то же время прилично поесть?

- В ресторанах так шумно, Валери. Особенно по пятницам. Здесь более уютно.

Это была хорошая попытка, но ничто не могло спасти мое достоинство. Во рту был привкус грязи. Я с трудом заставлял себя глотать. Несмотря на все это, отец пытался поддерживать светскую беседу, расспрашивая меня о Такер Спрингс, моей работе, друзьях. На какую бы тему мы ни заговаривали, мама продолжала источать презрение.

- И теперь ты учишься играть на пианино! - с улыбкой сказал папа. - Это чудесно.

- Это нелепица, вот что это такое, - пробормотала мама.

Отец проигнорировал ее.

- Расскажи мне о девушке, с которой ты выступаешь на концерте.

Но это было бесполезно. Мои ответы становились все более и более путаными, а язык с каждым тиканьем часов ворочался все тяжелее. Когда они, наконец, встали, чтобы уйти, я чуть не заплакал от облегчения.

- А что, если мы все вместе поедем завтра в центр города? - спросил папа, стоя в дверях. - Сначала мы можем пообедать, а потом ты сможешь провести некоторое время, показывая нам окрестности перед концертом.

Это было последнее, что я хотел сделать, но спорить означало бы говорить.

Остался всего один день, сказал я себе. Проведи с ними один день, потом отыграй сольный концерт, а потом они разойдутся по домам, и все будет нормально.

Проблема в том, что я не знал, что такое норма.

СЛЕДУЮЩЕЕ утро выдалось ясным и пронизывающе холодным. Ясные зимние дни часто были самыми холодными в Колорадо, и этот, казалось, был полон решимости доказать это. Холодный воздух обжигал мне голые щеки, когда я вел родителей через Квартал фонарей.

Я пригласил их пообедать в «Вайб», потому что это был единственный ресторан в округе, с которым я был знаком. Я знал, что матери он не понравится, но не мог придумать ни одного места, которое могло бы ей понравится.

Она огляделась с явным неодобрением.

- Это что, макраме? - Она с отвращением сморщила нос при виде широких джутовых занавесок, отделявших барную стойку от зоны отдыха. - Похоже, это здесь с семидесятых годов. Готова поспорить, их никогда не чистили. Только подумай, сколько в них, должно быть, живет пылевых клещей.

- Я бы предпочел не думать ни о чем подобном, - пробормотал отец.

Я запинался, делая заказ, чувствуя на себе осуждающий взгляд матери. Мы с отцом почти не разговаривали во время еды, но мама говорила много. Хлеб был слишком сухим, а картошка фри - слишком сырой. В аквариумах плохо пахло, а туалеты были слишком грязными. Так было всю мою жизнь. Моя мать никогда не видела солнца. Она видела только тени, куда бы ни повернулась. После этого снова наступил обманчиво яркий солнечный день.

- В-в-вы должны у-увидеть его ночью, - сказал я им, когда мы шли по Кварталу фонарей. - Они в-включают все освещение, а в хорошую погоду устраивают бесплатные концерты вон там, в амфитеатре.

- Звучит как пустая трата электричества.

Ее негативу не было конца. Ничто не вызывало у нее одобрения. Когда Эл помахал мне через витрину своего ломбарда, она усмехнулась.

- Какой ужасный маленький магазинчик.

И когда Сет вышел из своей двери, чтобы крикнуть мне вслед: «Предложение остается в силе, Оуэн!», она повернулась ко мне с нескрываемым ужасом.

- Ради бога, Оуэн. Пожалуйста, скажи мне, что ты сейчас не делаешь татуировки.

- Н-н-нет, М-мам. Это был п-п-п…

- Знаешь, в таких местах люди заболевают СПИДом. Одному богу известно, сколько людей они заразили.

- Э-э-э, они не з-з-з... – Они не заражают людей. Вот что я хотел сказать. Они умные. Они осторожные. Их контролируют! Слова скапливались на языке, как вода у плотины, но не могли вырваться на свободу. Не было никакой возможности услышать их без того, чтобы они не наталкивались друг на друга, выставляя меня дураком.

- Не пытайся их защищать, - перебила меня мама. - Я вижу все радужные флаги в окнах. Я не глупая. Я знаю, что это значит. Здесь живут геи. Полагаю, если они заболеют СПИДом, это только то, чего они заслуживают.

- З-з-замолчи, мам! Ты н-ничего не знаешь!

- Я знаю, что ты живешь по соседству с тем парнем, что живет внизу. Ты играешь на пианино в его доме. Я не слепая.

- Валери, хватит, - сказал отец.

- Это неприлично. Все это. Ты вообще когда-нибудь думаешь о нас? О том, что скажут люди?

Во мне закипал гнев, горячий, подлый и жестокий.

- Т-т-ты права, мам. Я такой же п-п-педик, как и они! Это то, что ты хотела услышать? - Она отшатнулась, как будто я дал ей пощечину, и я был рад. Я ненавидел ее по сотне разных причин - за то, что она унижала меня всю мою жизнь, за то, что была жестокой, за то, что отказывалась любить меня таким, какой я есть. Но в этот момент больше всего я ненавидел ее за ее невежественное заявление о том, что гомосексуалисты заслуживают СПИДа. Ник не заслуживал своей болезни. Никто этого не заслуживал. - Ты ужасный человек! Ты знаешь об этом?

- Прости?

- Ты хоть представляешь, каким н-н-несчастным ты меня сделала? Тебе все равно?

Она взяла себя в руки, расправила плечи и выпрямила спину.

- Прекрати, Оуэн. Послушай себя. Ты даже не понимаешь, что говоришь.

Но она была неправа. Я точно знал, что говорю.

Я оставил их стоять там, моя мать злилась, а отец звал меня вернуться. Я проигнорировал его.

Мы приехали в центр на машине родителей, но я не собирался ждать, пока они догонят меня. Я решил вернуться домой пешком, несмотря на холод. Я чувствовал себя избитым, разбитым на миллион маленьких кусочков из-за жестокого безразличия своей матери. Она поступила именно так, как я и опасался, забрала всю мою вновь обретенную уверенность в себе и растоптала ее своим каблуком. Но на этот раз я знал, как вернуть ее обратно. Был один человек, который всегда мог помочь мне собраться, и сейчас я хотел его больше, чем когда-либо.