Совсем не герой

Глава 12

ВСЕ, что я мог сделать, это держать себя в руках, пока Ник не открыл дверь, но как только он это сделал, я почувствовал себя лучше. Собаки вились у ног, но я не обращал на них внимания. Я схватил Ника здоровой рукой и притянул к себе.

- Не говори мне «нет». Не сегодня.

Я не дал ему времени возразить. Вместо этого я поцеловал его, крепко и настойчиво, вложив в это каждую каплю своего разочарования. Я был сломлен и хотел, чтобы он помог мне исправиться. Я хотел, чтобы он почувствовал мою настойчивость. Чтобы понял, как сильно я нуждаюсь в нем, и принял тот факт, что я тоже нужен ему. Потому что он нуждался. Был он готов признать это или нет, в глубине души я знал, что заполнил пустоту в его жизни, так же как и он - во мне. С меня было достаточно его глупого благородства и оправданий. Он делал меня счастливым так, как никто другой никогда не делал. Я хотел сделать то же самое для него. Я умолял его своим поцелуем дать мне этот шанс.

На мгновение он заколебался, но затем обнял за талию и поцеловал в ответ.

Все изменилось в тот момент, когда его язык коснулся моего. Все, что он сдерживал, исчезло. Это было неистово и первобытно, недели влечения и отрицания переполняли нас, подталкивая друг к другу, разрушая стены.

Это то, чего я хотел - быть с ним. Чтобы мое желание вернулось. Чтобы его нежность заполнила ужасную пустоту внутри меня. Чтобы я знал, что в безопасности, что обо мне заботятся и понимают. Меня не волновал ни вирус, ни ужасные слова матери. Я любил Ника. Я принадлежал Нику. И прямо сейчас, в этот момент, мне хотелось сбросить с себя нашу одежду. Запереть двери и позволить миру застыть, пока мы будем наслаждаться нашим теплом. Я хотел чувствовать его твердое, обнаженное и тяжелое тело на себе.

Он позволил мне отвести себя в спальню и уложить на кровать. Он позволил мне обхватить его ногами, прижимая к себе крепче, чем когда-либо могли мои руки. Но когда я потянулся к пуговицам его брюк, он отпрянул от меня, тяжело дыша.

- Оуэн, я не могу. Мы не можем этого сделать.

- Да, мы можем.

- Ты знаешь, что я ВИЧ-инфицирован…

- Да, я знаю. В том-то и дело. И мне все равно.

- Но…

- Между нами больше нет секретов. - Я расстегнул его брюки и скользнул рукой внутрь, чтобы обхватить его возбужденный член через нижнее белье. Доказательство его желания было в моей руке, крепко зажатое в ладони. В его глазах и затрудненном дыхании. В том, как он держал меня и как застонал, когда я начал поглаживать его твердость.

- Мне это нужно, - сказал я ему. - И я думаю, что ты тоже этого хочешь.

Мой бедный Ник. Он так старался быть благородным, но не был таким сильным. Не тогда, когда дошло до этого. Он застонал не только от удовольствия, но и от горя, осознавая, что не может победить. Разочарование от признания того, что его желание оказалось сильнее его воли. Может, с моей стороны и было неправильно давить на него, когда знал всю глубину его борьбы, но я не хотел нянчиться с ним. Не в этот раз.

Я оттянул пояс его трусов в сторону. Я почувствовал, как он сдался, покоряясь неизбежному, когда его эрекция высвободилась. Это была самая сладкая победа, которую я когда-либо одерживал, и я обхватил его член рукой и погладил. У него перехватило дыхание. Вспышка эйфории промелькнула на его лице, но затем он схватил за запястье и отвел мою руку. Он, содрогаясь, лежал на мне, обдавая горячим дыханием мою шею.

- Прошло много времени, Оуэн. - Его голос дрожал, но больше всего он казался смущенным. - Очень много.

- Только не говори, что я не могу прикоснуться к тебе. Не сегодня.

Он неуверенно рассмеялся.

- Я не говорю, что не можешь, но тебе лучше остановиться сейчас, если хочешь, чтобы это продолжалось больше трех минут.

Я тоже рассмеялся, но меня возбуждало осознание того, что у меня есть такая власть над ним.

- У тебя есть какая-нибудь смазка?

- Мы не можем заниматься сексом. Мы не можем…

- Я знаю, что делаю.

Какое-то мгновение он колебался, раздумывая, но потом отпустил меня. Я продолжал обхватывать ногами его бедра, пока он доставал тюбик из нижнего ящика прикроватной тумбочки. Я протянул руку, и он выдавил немного мне на ладонь. Все это заняло всего пару секунд, и когда я снова обхватил рукой его член, он застонал. Он закрыл глаза и вжался в мой кулак. Он вздрогнул и притянул меня к себе, уткнувшись лицом в шею.

- Оуэн, - прошептал он. - Господи, думаю, три минуты, это принимать желаемое за действительное.

Я поцеловал его в грубую щеку, провел кулаком по всей длине, чтобы почувствовать, как он снова содрогается.

- Давай, - прошептал я. - Я держу тебя.

Его первый толчок был неуверенным, как будто он проверял свою выдержку. Второй был медленным и обдуманным, и я наблюдал за ним, трепеща от восторга, который увидел на его лице. Следующий толчок был сильнее, и он открыл глаза, чтобы посмотреть на меня сверху вниз. Я видел в них отчаяние, мольбу о том, чтобы я по-прежнему нормально относился к тому, что он делает.

Я улыбнулся ему.

- Я держу тебя, - повторил я.

Он издал звук, нечто среднее между стоном и рычанием, звук настолько первобытный и мощный, что сердце бешено заколотилось, а в паху заболело. Это был звук отчаяния и потребности, он, наконец-то, отпустил себя, уступил своей страсти. Он начал двигать бедрами, трахая мой кулак с самозабвением, граничащим с насилием. Его член был горячим и скользким, когда мои пальцы снова и снова скользили по его головке. Каждая мышца его тела напряглась. Его пальцы больно впились мне в бока. Он тяжело дышал и мычал в шею, когда терся о мою руку.

Я хотел, чтобы он занялся со мной любовью, но все было не так. В этот момент я мог быть кем угодно. Дело было не во мне. Дело было в нем. После пяти лет сексуальной неудовлетворенности он, наконец-то, получил свободу, и я был счастлив быть тем, кто подарит это ему. Все мои тревоги и неуверенность улетучились, когда я дал ему то, в чем он больше всего нуждался в этот момент. Он гнался за своим удовольствием, толкаясь все сильнее и сильнее, пока не кончил, взревев от силы своего освобождения, изливаясь мне на живот. Он рухнул на меня, тяжело дыша и дрожа, и я прижал его к себе так крепко, как только мог, обеими руками.

- Оуэн, - наконец, сказал он мне на ухо. - Это было не очень великодушно с моей стороны.

- Я не против.

- Я не хотел, чтобы все так вышло.

- Мне понравилось, - сказал я, поворачиваясь, чтобы поцеловать его в щеку. - Мне понравилось хоть раз побыть героем.

Он рассмеялся.

- Мне тоже понравилось, но, думаю, я могу сделать лучше. - Он сел и посмотрел на нас сверху вниз, его штаны были расстегнуты, член свисал свободно, и на липкое месиво, которое он оставил на моей футболке. - Как насчет того, чтобы немного прибраться?

Мы раздели друг друга, и я позволил ему отвести себя в душ. Там, под обжигающими струями, он заключил меня в объятия. Он взял мою возбужденную плоть в ладонь.

- Твоя очередь.

Я хотел полностью раствориться в нем, так же, как он растворялся во мне. На этот раз я хотел, чтобы он был героем, но ощущения были совсем другими. Когда на нас обрушилась вода и ванная наполнилась паром, он поцеловал меня и погладил, но уже отстраненно. Не было никаких нежных слов, произнесенных шепотом. Только сдержанность и застарелое чувство смущения. Я почувствовал себя покинутым. Я почти ощущал его сожаление. По его прищуренным глазам я понял, что он уже корит себя за то, что позволил мне прикоснуться к нему. К тому времени, как все закончилось, вода стала холодной. Я стоял, дрожа, пока он искал для меня полотенце. Он старался не встречаться со мной взглядом.

- Скоро нам пора будет идти, - сказал он, когда я вышел из ванной. - Ты, наверное, хочешь переодеться.

- Можно я поеду с тобой?

Он кивнул, но не улыбнулся мне. Какое бы удовольствие мы ни получили друг от друга, сейчас он расплачивался за это. Я видел вину на его лице и тревожные морщинки вокруг глаз.

- Ник, пожалуйста, не делай этого.

Он ущипнул себя за кончик носа и покачал головой.

- С тобой я не могу себя контролировать.

- Хорошо.

- Нет. Не хорошо. Если ты заболеешь из-за меня, я никогда себе этого не прощу.

Я не знал, обидеться мне или разозлиться. Я не мог решить, чего мне хочется - разрыдаться или обругать его за то, что он все так усложняет. Мне хотелось либо заключить его в объятия и дать ему успокоиться, либо избивать до тех пор, пока он не перестанет быть таким чертовски упрямым. В конце концов, я не смог решить, потому что зазвонил мой сотовый. Одного взгляда на определитель номера было достаточно, чтобы я съежился.

- Алло?

Я надеялся, что это отец на линии, но не тут-то было.

- Оуэн, ты уверен? Еще есть время отказаться.

- Я не откажусь.

Она тяжело вздохнула.

- Я думаю, нам всем было бы лучше остаться дома. На улице так холодно, а дороги обледенели. Я боюсь, что твой отец разобьет машину.

- Вы из Вайоминга, мама. Не то чтобы папа не знал, как справиться с небольшим количеством снега на дорогах.

- Скамьи обиты мягкой обивкой? Это не одна из тех церквей, где деревянные скамьи, да? Или эти металлические складные стулья? Я не знаю, выдержит ли моя спина...

И в этот момент я сломался. С меня хватит. Хватит с меня этого перетягивания каната с Ником. Хватит с меня жалоб матери. Хватит жить своей жизнью под диктовку других людей.

- Тогда не приходи.

Она мгновенно замолчала. Я чувствовал ее неодобрение и негодование из-за того, что ее отстранили. Из-за того, что ей дали отставку.

- Что ж, если ты так считаешь...

- Так и есть. Я устал слушать, как ты говоришь о сыне, которого хотела бы иметь. Я единственный, кто у тебя есть, мама, и если не хочешь быть рядом со мной, я не против. Я с самого начала не хотел, чтобы ты была здесь.

Я, наконец-то, сделал это. Я избавился от ядовитого отношения своей матери и ни разу не заикнулся, пока делал это. Я повесил трубку, чувствуя себя победителем, и, повернувшись, обнаружил, что Ник смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

- Рад за тебя, - сказал он.

Но я был не в настроении выслушивать поздравления. Я устал от его мученичества, совершенного из лучших побуждений, так же как и от отношения моей матери.

- Ты собираешься извиниться и сказать, что у нас все хорошо, или продолжишь притворяться, что тебе приходится отталкивать меня, чтобы быть благородным?

- Оуэн, ты не понимаешь...

- Я понимаю гораздо лучше, чем ты думаешь. Честно говоря, думаю, что понимаю лучше, чем ты. - Одеваясь, я чувствовал на себе его взгляд, но не съежился под тяжестью его замешательства. - Ты не так часто вырываешься из клетки, как тебе хотелось бы думать.

- Оуэн, подожди, - окликнул он, когда я направился к двери. - Тебя подвезти?

- Я лучше прогуляюсь пешком.

ПЕРЕД уходом мне пришлось сбегать наверх, чтобы надеть чистую рубашку и теплое пальто. На улице все еще было холодно, и, хотя я уже жалел о том, что оставил все у Ника, не жалел, что отказался от поездки. Я мог бы взять свою машину, но прогулка на концерт дала время подумать.

Прежде всего, я подумал о своей матери. Всю свою жизнь я думал, что был объектом ее гнева, но теперь, оглядываясь назад, начал понимать, что дело было не только во мне. Мои друзья и город. Ресторан и тату-салон. Ничто не ускользало от ее презрения.

Всегда ли так было?

Я вспомнил все те гадости, которые она говорила мне на протяжении многих лет, но на этот раз заставил себя не думать о них. Я вспомнил пасхальные воскресенья и Дни благодарения, когда она жаловалась на работу и беспорядок. Рождественские утра, когда она жаловалась, что никто не позаботился подарить ей что-нибудь вкусненькое. Каникулы, в которых все было не так, начиная с перелета в отель и заканчивая песком на пляже, попавшим под купальник.

Моя мать никогда не была счастлива, и с присущим ребенку нарциссизмом я полагал, что это из-за меня. Но теперь я с внезапной, ослепляющей ясностью понял, что это не так.

Это было из-за нее.

Такое простое открытие, но оно принесло облегчение. Я не нес ответственности ни за нее, ни за ее дурной характер. Осознание этого было настолько важным, что я громко рассмеялся. Столько лет я пытался угодить ей, и ради чего? Просто чтобы дать ей больше поводов, чтобы подбросить их мне?

Больше нет. Все кончено. Никогда больше я не стану сомневаться в себе из-за нее.

Я свободен.

Моей первой мыслью было, как бы я хотел, чтобы Ник был со мной. Мне хотелось рассказать ему о том, что я узнал, поделиться с ним своей победой, но вслед за этой мыслью нахлынула волна грусти. Я ворвался в квартиру Ника, нуждаясь в нем как никогда раньше, и он помог. Но как только все закончилось, он снова отстранился.

Вечер внезапно стал холоднее, и я обхватил себя здоровой рукой.

Возможно, я был не прав, когда давил на него. Возможно, я был эгоистом. И все же был уверен, что он нуждался во мне так же сильно, как я в нем. А может, и больше. Мы любили друг друга. Мы принадлежали друг другу. В глубине души я понимал это, но понятия не имел, как бороться с его тупостью. Единственное, что я мог сделать, это продолжать бороться с его смехотворно благородными намерениями, которыми он прикрывался. Они были глупыми и бессмысленными, но он так крепко за них держался. Я хотел сорвать их и пролить на них свет, показать их такими, какие они на самом деле, что он наказывал себя за ошибку, совершенную в юности. Это приводило в бешенство и изматывало, и я не был уверен, сколько еще раз смогу терпеть боль от отказа.

Я вздохнул, не в силах вернуть себе радость от того, что отчитал свою мать. Я чувствовал себя более потерянным, чем когда-либо.

Я завернул за угол и увидел впереди церковь, ее огни мерцали в темноте, как какой-то маяк, но я не был уверен, был ли это знак проклятия или спасения. Мысли о матери и Нике начали отходить на второй план. Реальность того, что должно было произойти, стала ясной в сознании, единственной моей целью. Страх расцвел в животе. Это была не бессмысленная паника, что я испытывал двумя месяцами ранее, а нервное возбуждение, от которого урчало в животе и бешено колотилось сердце.

Я могу это сделать. Но даже мысленно я сопротивлялся, поэтому произнес эти слова вслух.

- Я могу это сделать. - Это помогло.

Немного.

Ник был на машине и, конечно же, добрался до церкви раньше меня. Я обнаружил, что он ждет у двери. Я остановился перед ним, все еще сердитый, все еще сбитый с толку, но в то же время напуганный и остро нуждающийся в поддержке.

Он улыбнулся, придерживая для меня дверь, хотя радость не совсем отразилась в его глазах.

- У вас все получится.

- Где вы были, ребята? - Спросила Джун, когда мы вошли. Она была очень нервная. Это не помогло успокоить мое собственное растущее беспокойство.

- Просто опаздываю, - сказал я.

- Ну, давай же! Они начнут с минуты на минуту!

Я огляделся, пока мы искали места. Моей матери нигде не было видно. Я ожидал этого, но отца я тоже не увидел. Натан, однако, был здесь и махал мне из глубины зала. Я нервничал из-за того, что он был рядом, но в то же время чувствовал себя прекрасно, зная, что он пришел просто поддержать меня.

Джун, Ник и я нашли свободное место, достаточно большое для нас троих, на одной из холодных жестких скамей. Я сел слева от Ника, а Джун справа. Я посмотрел на пианино, стоявшее в передней части зала. Я оглядел множество лиц. Все люди, которые увидят, как я выхожу на сцену, с ампутированной рукой и всем прочим. Все люди, которые услышат, как я играю.

Возможно, мама была права. Возможно, мне стоит уйти.

Нет. Не сейчас. Ты можешь это сделать.

Начинающие студенты выступали первыми, что должно было сыграть нам на руку, но Амелия решила включить все дуэты в программу позже, до того, как более продвинутые студенты сыграют свои произведения. Еще трое студентов исполнили «Оду радости». Все трое были детьми. Все нервничали, но не очень, и я заметил, что зрители все равно аплодировали им. Джун потянулась и взяла меня за руку.

По мере того, как приближалась наша очередь, напряженные нервы стали ощущаться как нечто гораздо большее. Что-то настолько реальное и живое, что могло поглотить меня целиком. Что, если мы что-то напутаем? Что, если я забуду ноты? Что, если, когда мы закончим пьесу, никто вообще не зааплодирует?

Что, если они рассмеются?

- Эти следующие студенты учатся у меня всего два с половиной месяца, - сказала Амелия, и я понял, что настала наша очередь. - Их успехи были замечательными, особенно из-за их уникальных особенностей. - Я вздрогнул, не зная, как отнестись к ее представлению. Я посмотрел на Джун, чтобы оценить ее реакцию, но не успел, как почувствовал сильную, теплую руку Ника на своем плече.

Я повернулся к нему лицом. Я столько всего хотел ему сказать, но сейчас было неподходящее время. Он все еще выглядел виноватым. Он все еще выглядел грустным. Но он одарил меня улыбкой.

- Я горжусь тобой, несмотря ни на что. У тебя все получится.

Двадцать минут назад мне хотелось придушить его. Теперь все, чего я хотел, это услышать, как он снова произносит эти слова.

Я пропустил следующую часть представления Амелии. Я снова включился как раз вовремя, чтобы услышать, как она говорит:

- Джун Рейнольдс и Оуэн Мид.

Я поднялся на нетвердых ногах, и мы с Джун, взявшись за руки, вышли из зала. Толпа, казалось, затаила дыхание, а затем по ней прокатилась тихая волна шепота.

Они говорят о нас. О двух одноруких пианистах.

- Мамочка, - спросила какая-то девочка, и ее театральный шепот прозвучал слишком громко в тишине зала, - что случилось с их руками?

Я услышал резкое шипение ее матери, пытавшейся успокоить ее.

- Мы не задаем таких вопросов, Аннабель!

Я почувствовал дискомфорт от толпы. Позвольте ребенку указать на слона в комнате.

Я подумал о том, чтобы остановиться. Я думал о том, чтобы обратиться к публике, о том, чтобы поискать Аннабель, о том, чтобы сказать ее маме: «Все в порядке». Но времени не было, а я не был настолько храбрым.

Мы сели за пианино и заиграли.

Это было одновременно и ужасно, и волнующе. Казалось, пальцы двигались сами по себе. Нога нажимала на педаль. Джун, сидевшая рядом со мной, с неослабевающей сосредоточенностью следила за своими пальцами. Один раз я ошибся, и она тоже, но обе ошибки были совершены быстро, и мы легко оправились.

Это было приятно. «Ода радости», подумал я и поймал себя на том, что улыбаюсь. Это была радость - создавать музыку из ничего. Я сидел рядом с Джун. Зная, что Натан был здесь ради меня, а Ник ждал меня, так или иначе, как любовника или друга. Я понятия не имел, что произойдет между нами. Я знал только, что хочу еще больше этого чувства - радости. Я скучал по нему всю свою жизнь, и теперь, прожив с ним минуту или две, я не хотел с ним расставаться.

Но музыка закончилась почти так же быстро, как и началась.

Мы с Джун сидели во внезапной тишине, уставившись на клавиши без звука.

- Мы сделали это! – сказал я.

Джун улыбнулась мне, но все, что она собиралась сказать, потонуло в оглушительных аплодисментах. Мы одновременно повернулись лицом к толпе, и у меня отвисла челюсть.

Они хлопали всем, но на этот раз они были на ногах. Они подбадривали и кричали. Заслуживали ли мы такого внимания только из-за наших рук? Часть меня хотела сказать «нет», но тут Джун подняла меня на ноги. Мы повернулись к толпе, и она поклонилась, как будто это был Карнеги-Холл. Как будто мы действительно были звездами. Или героями.

И все, что я мог сделать - рассмеяться.

ОСТАВШАЯСЯ половина концерта прошла как в тумане. Я едва слышал, как старшие ученики исполняли свои произведения. Я наклонился поближе к Нику. Он перегнулся через мои колени и взял за руку.

Радость.

Когда все закончилось, все собрались в фойе, улыбаясь и поздравляя друг друга.

- Просто блестяще! - восхищался Натан, хлопая меня по спине.

Явное преувеличение, но я не возражал. Вскоре после этого меня нашел папа и крепко обнял.

- Ты был великолепен, сынок.

- Я не знал, что ты здесь. Ты слышал, как я играю?

- Я бы этого не пропустил.

Он отпустил меня, и я огляделся в поисках мамы, но уже знал, что не найду ее.

- Нам нужно поговорить, - сказал отец, внезапно помрачнев. - Как насчет того, чтобы я тебя подвез? Мы можем поговорить по душам у тебя дома за чашечкой горячего шоколада?

- Конечно, папа.

Я не мог сказать, испытал ли Ник разочарование или облегчение, когда я сказал, что меня подвезут домой. У меня было ощущение, что он тоже не был уверен. Я помахал на прощание Натану и Джун и направился к двери вместе с отцом. Мы были уже на полпути, когда раскрасневшаяся женщина подвела ко мне свою дочь с косичками.

- Я хочу извиниться, - сказала она. - Аннабель не имела в виду...

- Все в порядке, - сказал я и с удивлением понял, что это правда. Я не возражал. - Для детей нормально быть любопытными. - Я посмотрел на девочку. Ей было не больше четырех лет. Как она могла понять? Я присел на корточки, чтобы посмотреть ей в лицо. - Ты можешь спросить, - сказал я.

Она неуверенно взглянула на маму. Матери было явно не по себе, но она кивнула. Аннабель оглянулась на меня.

- Где твоя рука? - Прямолинейная, как Ник. Это заставило меня улыбнуться.

- У меня никогда ее не было. Когда я был в животике у своей мамы, что-то пошло не так, и рука так и не выросла. - Не совсем верно, но достаточно похоже на то, что нужно для такого маленького ребенка, как она.

- Что пошло не так?

- Это называется амниотический бандаж.

- Похоже на резинку?

- Да, вообще-то. Похоже на резинку.

- Твоя мама проглотила одну?

- Ну, нет…

- Однажды я обмотала палец резинкой, и он начал синеть, и мама сказала, чтобы я этого не делала, потому что это вредно для здоровья.

Она была такой серьезной. Я изо всех сил старался не рассмеяться.

- Кровообращение.

- Цирку-ляция?

- Совершенно верно. Так оно и было, но когда я еще был у мамы в животике.

Она с нескрываемым любопытством посмотрела на культю.

- Больно?

- Совсем нет.

- Можно мне ее потрогать?

- Если хочешь.

Она потянулась и ущипнула меня за округлую часть руки. Что бы ее ни интересовало, она кивнула, явно удовлетворенная.

- Хорошо. Скажи своей мамочке, чтобы не глотала резинки.

На этот раз я действительно рассмеялся.

- Так и сделаю.