Совсем не герой

Глава 2

ЭТОЙ ночью мне приснился Ник. Проснувшись, я не смог вспомнить подробностей, но знал, что сон был о нем, и знал, что это было эротично. Меня не покидало чувство возбуждения, от которого становилось не по себе.

С подросткового возраста я знал, что меня привлекают мужчины, и уже давно не мог этого отрицать, но почему-то никогда не представлял себя в гомосексуальных отношениях. Многие гомосексуалисты женились на женщинах и строили свою жизнь самостоятельно. Это то, чего я хотел, не потому, что считал гомосексуальность грехом, а потому, что уж слишком часто разочаровывал свою мать. Сначала мне не повезло родиться с недостатками. Позже у меня развилось заикание. Потом была старшая школа.

Я не хотел об этом думать.

В любом случае, все это в прошлом. Если бы я остепенился и завел семью, возможно, она гордилась бы мной. Возможно, появление внуков стерло бы мрачное выражение с ее лица.

Конечно, для того, чтобы жениться на женщине, мне реально пришлось бы с ней познакомиться. И встречаться с ней. Мне пришлось бы влюбиться.

Достаточно сложно обходиться без мыслей о Нике Рейнольдсе, затуманивающих мой мозг. И вообще, почему я должен тратить свое время, зацикливаясь на нем? Когда накануне вечером я возвращался домой из квартиры Ника, у меня почти кружилась голова, но в прохладном свете дня события стали казаться гораздо менее романтичными и гораздо более обыденными. Что же произошло на самом деле? Ничего. Я сидел с ним на кухне. Выпил полбутылки пива. Мы обменялись любезностями. Ничего больше. При ближайшем рассмотрении я понял, что на самом деле он никогда со мной не флиртовал. В конце концов, с чего бы ему это делать? Ник был великолепен и уверен в себе, и, вероятно, мог заполучить любого мужчину или женщину, на кого бы ни положил глаз. А кем был я? Однорукий затворник с пограничной социальной тревожностью.

Зачем я ему нужен?

К тому времени, как я услышал, что он вернулся с работы, почувствовал, что вернулся к нормальной жизни. Я понял, что скучаю по Регине, с которой даже ни разу не разговаривал. Она была краеугольным камнем моей фантазии. Основой иллюзии, что моя жизнь когда-нибудь станет нормальной.

Я скучал по ее игре.

Я продолжал в том же духе большую часть недели, то зацикливаясь на Нике, то изо всех сил делая вид, что его не существует. Я видел, как он уходит на работу и приходит домой, хотя сам оставался вне поля зрения. Иногда я видел его на заднем дворе с собаками, но был слишком напуган, чтобы спуститься и заговорить с ним. Мне отчаянно хотелось, чтобы он снова постучал в мою дверь и предложил еще пива, но он этого так и не сделал. Я часами обдумывал, как мне подойти к нему, точно планировал, что скажу, но когда появилась возможность довести дело до конца, мне не хватило смелости. Потом, когда день закончился, и в доме стало тихо как наверху, так и внизу, я лег в постель, ругая себя, говоря себе, что мне просто одиноко, что мне нужен друг, но меньше всего я думал о том, чтобы найти любовника-мужчину.

Однако, в основном я жил своей обычной жизнью, то есть прятался у себя дома.

Когда я, наконец, заговорил с ним снова, это было скорее совпадением, чем чем-либо еще. Я платил за то, чтобы мне продукты доставляли к входной двери каждую неделю. Я попросил, чтобы их оставляли на крыльце. Я платил онлайн и оставлял чаевые водителю под ковриком. Все было устроено так, чтобы избежать продуктовых магазинов, тычущих в меня пальцами детей, неловкости, когда я прижимал бумажник к телу культей, роясь в нем здоровой рукой, смущения курьера, который не знал, то ли вручить мне продукты, то ли занести их в дом.

Я как раз вышел на крыльцо, чтобы забрать их, когда Ник вернулся с работы домой. Он мог бы помахать мне рукой, может, крикнуть «привет» и продолжить путь вокруг дома к своей двери, но вместо этого он поднялся на крыльцо.

Отлично. Теперь вместо курьера мне пришлось иметь дело с Ником.

- Что это? - спросил он, глядя на пакеты и коробки у моих ног.

- Продукты. - Я взял большую часть пластиковых пакетов за ручки и перекинул их через левую руку. Левый локоть был цел, а рука под ним была длиной почти в два дюйма, так что я мог подвешивать их на сгибе культи.

Вот что это было - культя. Некоторые люди предпочитали термин «остаточная конечность», но, на мой взгляд, он не соответствовал действительности. Это было все равно, что заменить диагноз «контузия» на «посттравматическое стрессовое расстройство». Как будто добавление большего количества слогов могло изменить ситуацию. Как будто, если фраза будет длиннее, моя рука тоже станет длиннее.

Я чувствовал, что Ник наблюдает за мной, когда я перекидывал ручки сумки через сгиб локтя, хотя мне от этого было не так неудобно, как обычно. Он не предложил свою помощь. Большинство людей отворачивались и делали вид, что не замечают моего затруднительного положения, или из кожи вон лезли, пытаясь сделать это за меня, но Ник просто стоял и наблюдал. Столько раз я злился на людей за то, что они помогали, когда в этом не было необходимости, но теперь я не мог не задаться вопросом, почему он этого не сделал.

Я взял последний пакет в правую руку, оставив только одну коробку.

- Я возьму ее, - сказал он.

И в мгновение ока я разогнался до ста восьмидесяти. Из раздраженного тем, что он не помогал, я превратился в раздраженного тем, что он это делал.

- Ты не обязан этого делать.

Он улыбнулся, и у меня возникло неприятное ощущение, что он точно знает, о чем я думаю.

- Я не проявляю милосердия. Я груб. Так я смогу войти в твой дом, а не ждать, пока ты пригласишь меня. - Он взял коробку в левую руку и открыл передо мной дверь правой. - После вас.

Было ли мое раздражение рациональным или нет, но ему удалось свести все на нет. Я не мог злиться, и от этого не осталось ничего, кроме нервных бабочек в животе.

Он вошел следом за мной и, не дожидаясь приглашения, стал доставать продукты из пакетов, раскладывая их на столе, чтобы я мог их убрать.

- Я не видел тебя, - сказал он.

Я был рад, что мне не пришлось встречаться с ним лицом к лицу. Вместо этого я мог сосредоточиться на том, чтобы собрать банки с супом и поставить их в шкаф.

- Я был занят.

- Чем занимался?

- Работал.

- Где ты работаешь?

- Я работаю в «Здесь и сейчас». Это маркетинговая компания. В основном я занимаюсь дизайном брошюр и информационных бюллетеней, а также составлением рекламных кампаний на открытках.

- Ты работаешь дома?

- Да.

Теперь все продукты были разложены на столе. Он прислонился к нему, наблюдая, как я перебираю и убираю покупки.

- Тебе доставили продукты.

Это был не вопрос.

- Да.

- Я заметил, что в твоем почтовом ящике ужасно много каталогов.

Я остановился, уставившись на упаковку с закусками в своей руке. Наши почтовые ящики стояли рядом на переднем крыльце и были недостаточно глубоки, чтобы спрятать что-то размером с журнал. Могло быть замечено кем угодно, но это выглядело как вторжение.

- И что?

- Итак, я начинаю думать, что ты редко выходишь из дома.

Я захлопнул дверцу шкафа сильнее, чем намеревался, и повернулся к нему лицом. Я хотел сказать ему, чтобы он занимался своими делами, но не решился заговорить. Меньше всего мне хотелось начать заикаться.

Он уставился в ответ, совершенно не обращая внимания на мой дискомфорт. Он указал на коробку в моей руке.

- Это дерьмо, знаешь ли. Слишком много натрия. Тонны глутаматов. Никакой питательной ценности.

Слишком быстро. От разговора с ним закружилась голова. Он всегда слишком быстро перескакивал с одного дела на другое, от интимного к повседневному, в мгновение ока. Я посмотрел на куриный пирог.

- Это помогло мне продержаться так долго.

Он рассмеялся.

- И все же, я думаю, мы можем придумать что-нибудь получше. Как насчет того, чтобы вместо этого я приготовил тебе ужин?

Он хотел готовить для меня?

Я прочистил горло, проверяя, слушается ли меня язык, и, наконец, смог произнести:

- Звучит заманчиво.

Я НИКОГДА не был в квартире на цокольном этаже, кроме первого визита туда с Ником, но даже тогда мы вошли через заднюю дверь, прямо с заднего двора на кухню. У меня не было возможности осмотреть большую часть жилого пространства. Я всегда представлял себе белые ковры, изящную черную мебель и теплый послеполуденный свет, падающий через окна на пианино Регины.

На самом деле все было совсем по-другому. Полы были покрыты коричневой берберской плиткой в крапинку, а стены украшали деревянные панели прямо из семидесятых. Мебель Ника выглядела мягкой и уютной, но была скрыта под одеялами.

- Собакам не разрешено забираться на диваны, но они все равно это делают, - сказал он мне. - Как только я выхожу за дверь.

Бетти, Берт и Бонни радостно запрыгали у его ног, пытаясь пробраться вперед. Я прошел через гостиную в столовую, где обнаружил пианино Регины с двумя не распакованными коробками и стопкой почты сверху. Я сел на скамью и приподнял накладку, закрывающую клавиши. Я провел по ним пальцами, не наигрывая никаких нот, но ощущая гладкость клавиш. Я представил, каково это - иметь возможность извлекать искусство из такого обыденного предмета.

Ник прошел мимо меня на кухню и вернулся оттуда с бутылкой минеральной воды и открытым пивом. Он поставил пиво на пианино передо мной. Я на мгновение уставился на коричневое стекло, на котором уже образовался конденсат.

- Тебе следовало бы воспользоваться подставкой.

- Ха! - рассмеялся он. - Ничего себе. Неужели я похож на парня, у которого даже подставки есть?

Я почувствовал, что краснею.

- Я бы не хотел, чтобы ее пианино испортилось.

Он озадаченно посмотрел на меня.

- Знаешь, она оставила его, - сказал он, наконец. - Должно быть, оно не так уж много для нее значило.

Я опустил взгляд на колени, внезапно забеспокоившись, что мы больше не говорим о пианино. Что, возможно, он знает мой секрет, то, как я изо всех сил пытался убедить себя, что у нас с ней может быть совместная жизнь. Я чувствовал, что он наблюдает за мной. Я почти ощущал его любопытство.

- Ты собираешься спрашивать? – спросил я.

- Спрашивать о чем?

- Почему я живу как отшельник?

Он склонил голову набок, почти улыбаясь.

- А должен ли я?

- Нет.

Он пожал плечами.

- Полагаю, ты расскажешь мне, когда будешь готов.

- Не думаю, что когда-нибудь буду готов.

- Вполне справедливо.

Я отхлебнул пива не потому, что мне этого хотелось, а потому, что чувствовал себя неловко и надо было чем-то занять себя.

- Слушай, не возражаешь, если я приму душ перед едой? Я весь день работал и чувствую себя отвратительно.

- Конечно.

- Я мигом освобожусь. - Он поставил стакан с минеральной водой на пианино. На полпути к выходу из комнаты он остановился и вернулся. Он вытащил из стопки почты нераспечатанный конверт и положил его под бутылку с водой вместо подставки. Он подмигнул мне и отвернулся. Я был рад, что его не было в комнате и он не мог видеть, как я краснею.

Полилась вода. Звук показался необычно громким в тишине квартиры. Я представил, как он сбрасывает одежду, встает под душ, позволяя горячей воде стекать по груди…

Стоп.

Я сделал огромный глоток пива, осушив, по крайней мере, половину бутылки, хоть и закашлялся. Я поставил остальное на конверт рядом с его водой.

Что теперь?

Передо мной маячило пианино, безмолвное и угрюмое. Скучало по Регине? Возмущалось ли оно тем, что его превратили из орудия искусства в пресловутый журнальный столик?

Я протянул руку и осторожно дотронулся до него, как будто клавиши могли рассыпаться под моими пальцами, как это случилось в моем сне о Регине. Я осторожно нажал на клавишу. Звук был едва различим за шумом льющейся воды. Я нажал ее снова, на этот раз громче. Одна-единственная нота. Я не знал, как взять аккорд. Я не знал, как придать мелодии гармонию. Я мог только нажимать на случайные клавиши, имитируя настоящую музыку. Мне стало необъяснимо грустно.

Оно предназначено для игры. Оно не сломается.

На этот раз я сильно ударил по клавише. В тот же момент в ванной выключили воду. Зазвучала нота, громкая и вибрирующая, но все еще одинокая. Все еще нуждающаяся в сопровождении.

Я почувствовал себя глупо, особенно когда в дверях появился Ник, одетый в спортивные штаны и футболку, с еще влажными волосами.

- Ты играешь?

Немного поддразнивая, но в его словах не было ничего злого, поэтому я рассмеялся.

- Да. Теперь ты в полной мере ознакомился с моим репертуаром.

- Тебе следует что-то с ним сделать. - Он взял бутылку с водой и направился на кухню. - Можешь потренироваться, пока я готовлю. Я позову тебя, когда все будет готово.

Через несколько мгновений кухню начали наполнять уютные звуки готовки - звяканье кастрюль, звук льющейся воды, скрежет ножа о разделочную доску, открывание и закрывание дверцы духовки. Я удобно сидел, потягивая пиво.

И играл на пианино.

Оно звучало совсем не так, как у Регины. Возможно, это и не было по всем понятиям игрой. Но когда алкоголь начал согревать, я осмелел. Я попробовал клавиши, от торжественных низких нот до бодрящих высоких. От ярко-белых клавиш до странно диссонирующих черных. Я снова и снова проигрывал единственную мелодию, которую знал, как играть, простую версию собачьего вальса, которой меня научила бабушка по отцовской линии, когда я был ребенком. Я должен был бы чувствовать себя нелепо, однорукий мужчина, играющий на пианино, но почему-то знал, что Ник не будет возражать.

Я знал, что он не будет смеяться.

Полчаса спустя ужин был готов. Он подал мне запеченную рыбу, смесь из тушеных овощей и салат из свежих фруктов. Я уставился на все это, на мгновение задумавшись, обидится ли он, если я вернусь за своим куриным паштетом.

- Наверное, следовало предупредить тебя, что я немного помешан на здоровье.

Я посмотрел на него, на его накачанные руки и все такое.

- Я должен был догадаться.

Хотя это было не самое вкусное блюдо, которое я когда-либо ел, оно, несомненно, было самым полезным из тех, что я пробовал за последние годы. Только когда мы поели, и я начал пить третье пиво, Ник наклонился вперед, придвигаясь ко мне поближе.

- Так скажи мне, Оуэн. Почему ты живешь как отшельник?

Я только что сделал глоток и замер, удивленный вопросом, с полным ртом и бутылкой пива, застывшей на полпути между губами и столом. Я почувствовал себя уязвимым. Я с трудом сглотнул и осторожно поставил бутылку на стол, боясь, что моя трясущаяся рука опрокинет ее. Я поймал себя на том, что прижимаю левую руку к телу, обхватив себя правой в попытке скрыть культю. Старая привычка. Моя мать терпеть ее не могла.

- Думал, ты подождешь, пока я буду готов поговорить об этом.

- Думаю, ты готов. Думаю, именно поэтому ты и заговорил об этом в первую очередь. - Когда я посмотрел на него, то увидел, что он слегка удивлен, но в его глазах не было насмешки. - Я был на твоем месте, знаешь ли. Я замкнулся в себе. - В это было трудно поверить. Он казался таким уравновешенным. Таким нормальным, если такое вообще возможно. Но нельзя было отрицать, что я испытывал к нему тихое сострадание. - Что это? Социальное тревожное расстройство?

Казалось, он не собирался отпускать меня от себя во второй раз, поэтому я ответил.

- Не совсем. По крайней мере, я так думаю.

- Значит, тебе никогда не ставили диагноз?

- Нет. На самом деле оно не так остро. Не то чтобы я паниковал или что-то в этом роде. Просто я бы предпочел этого не делать. Мне от этого неуютно.

- Ладно. Но почему?

- Это заставляет меня чувствовать себя неловко.

- Из-за чего?

- Из-за руки. И заикания.

Его брови поползли вверх.

- Ты не заикаешься.

- Не часто. Больше нет. Но, когда я начинаю нервничать, это начинает проявляться.

- Понимаю. - Он снова откинулся на спинку стула, показывая, что допрос уже закончен и мы возвращаемся к менее щекотливым темам. - Что ты делаешь завтра вечером?

- Ничего. А что?

- В городе открылся новый греческий ресторан. Я слышал, там можно бить тарелки. Пойдешь со мной?

- Зачем?

- Зачем бить тарелки? Я не знаю. Должно быть, это что-то греческое.

- Нет, я имею в виду, зачем ты меня приглашаешь?

Он пожал плечами.

- Почему бы и нет? Я устаю от готовки. И мне надоело сидеть дома одному. Думаю, тебе тоже.

Это было правдой, но я все еще колебался. Как бы мне ни нравилось быть с ним, мысль о появлении на публике заставляла меня нервничать.

- Я не знаю.

Он поерзал на стуле, стараясь не встречаться со мной взглядом, и внезапно стал выглядеть смущенным.

- Я не имел в виду свидание или что-то подобное.

Он решил, что я упираюсь поэтому?

Я не знал, как убедить его, что дело не в том, свидание это или нет. Вместо этого я глубоко вздохнул и спросил:

- Во сколько?