Стена между нами

Главa 15. Здравствуй, подруга.

Городской рынок встречает меня разноголосым гомоном толпы и неожиданно аппетитными запахами. Желудок совершенно не к месту напоминает, что вообще-то время перевалило за полдень, а у меня с самого рассвета во рту ни крошки. Невольно сбавляю шаг, рассматривая пекарский лоток. Пышные булки горделиво красуются на солнце румяными боками, за ними высится горка пирожков самых причудливых форм, рогалики, политые мёдом, и хлеб, нарезанный крупными кусками, притягивают взгляд.

Чтобы просто отвернуться в сторону мне приходится приложить довольно ощутимое усилие. Вздох разочарования срывается с губ сам собой. Хороша невеста у алти-ардере: смотрит на еду с большей жадностью, чем на будущего жениха.

Однако не успеваю я сделать и нескольких шагов, как меня догоняет чей-то звонкий оклик:

— Эй, госпожа, постойте!

Оглядываюсь, ко мне спешит дородная румяная женщина в белом переднике, засыпанном мукой.

— Отвернулась ненадолго, уж извините: сорванцы мои несносные опять на кухне беспорядок учинили, насилу выгнала. Путь вон отцу в кузне мешают, а в моё хозяйство носа не суют: что им, мужикам, в пекарском деле понять можно? А вы купить что хотели? Так я мигом заверну.

— Простите, — мне даже неловко стало: заставила торговку оправдываться просто так. — Да, наверное, но в следующий раз.

— А чего откладывать? — удивляется женщина. — Вы вон попробуйте только — в следующий раз за уши не оттянешь.

— Уверена, так и будет, — я пытаюсь отступить, но настырная женщина хватает меня за руку.

— Что-то вы, госпожа, будто испуганная. Не кусаюсь я — и хлеб тоже.

— Нет, просто… — представляю, как сейчас прозвучат мои слова, но все равно заканчиваю: — У меня совсем нет денег.

Торговка щурится, разглядывая мою явно не дешевую одежду, туфли из хорошо выделанной замши, украшенные камнями заколки в волосах — и делает единственно верный вывод:

— Понятно, из новеньких, да? Недавно прибыли? Бывает. — И внезапно расцветает в улыбке. — Тем более пойдем, угощу.

Она приобнимает меня и заводит во внутреннее помещение пекарни. Прилавок отсюда просматривается через широкое окно, но женщина командует кому-то в глубине дома:

— Ита! Где ты там? Стань к товару.

— Чего это? У меня выходной, — из боковой двери высовывается заспанная конопатая девушка едва ли старше меня.

— Ты плату хочешь в конце месяца, злыдня ленивая? — ласково тянет торговка. — Стань, кому говорят. А не то отцу твоему расскажу, куда бегаешь каждый вечер, едва он на смену заступает.

Сонливость слетает с Иты в мгновение ока.

— Иду уже, — сварливо бурчит она.

— То-то же.

Девушка бросает на меня заинтересованные взгляд, внезапно подмигивает и выдает:

— Если вы за работой, то не смотрите, что Марта сварливая: платит честно. Но и гоняет, что надо…

— Кыш, кому говорю!

— Уже испарилась!

Хозяйка лавки, по-видимому, Марта, пододвигает нам стулья, кладет на тарелку самую румяную булочку и буквально всовывает мне в руки.

— Угощайтесь. А то господа ардере порой забывают о самых очевидных мелочах, вроде того, что любой женщине нужен хоть медяк при походе на рынок. Но не переживайте: суета быстро уляжется, станете хозяйкой собственного дома — наведете порядки.

У меня кусок в горле застревает от удивления: первый раз в моей жизни кто-то рассуждает о несущих пламя настолько неуважительно.

— Разве можно так говорить? — спрашиваю я осторожно.

— А как еще говорить, если это так и есть? — хмыкает Марта. — Кто слишком задирает нос к небу, рискует не заметить лужу под ногами и будет потом сильно удивляться, обнаружив себя по щиколотки в грязи. Эх, мужчины! Все им о высшем да грядущем хочется думать, а нам, женщинам, жить надо тут и сейчас, — она качает головой и интересуется: — Вы ищете на рынке чего, госпожа, или просто гуляете?

— Так… — отвечаю уклончиво. — Привыкаю к городу.

— Ясно, дело нужное и для цвета лица полезное. Вы, если что, заходите на огонёк, когда рядом будете: у меня всегда найдется, чем полакомиться.

— Благодарю… — мне неловко напоминать о деньгах, но женщина перебивает меня на полуслове:

— Вот только про медяки не начинайте. Отдадите, как сможете, не обеднею. Помню, тоже сама не своя ходила, как сюда попала: словом обмолвиться не с кем, глаза поднять страшно. От всего шарахалась, совсем как вы сейчас.

— Вы были избранной? — от удивления я даже про голод забываю.

— А как же! Я и сейчас избранная, — довольно заявляет она. — Пусть муженек только посмеет усомниться — разом напомню, кто кому больше должен. У нас третий сорванец уже на крыло встал, а всё чьими заботами? То-то и оно!

Она встает и упирается руками в пышные бока. Сильная, уверенная в себе, преисполненная той особой привлекательности, что появляется только у человека, любящего своё дело и свою судьбу.

— Вы, госпожа, главное, не позволяйте им пустить вам пыль в глаза: как бы то ни было, дом и семья — наше поле сражения. Как поставите себя с самого начала, так и пойдёт.

В окне появляется мордашка Иты:

— Хозяйка, там молоко привезли.

— Шли к боковым воротам, сейчас выйду, — Марта поворачивается ко мне, разводит руками: — Извините, дела не ждут. Но вы сидите, сколько хотите, и ешьте, а то смотреть страшно: ветром сдувает уже. — И уходит через распахнутую настежь внутреннюю дверь.

Я невольно провожаю её взглядом. Во дворе что-то мастерят трое мальчишек лет десяти-тринадцати, под навесом возится с игрушками малыш. Марта принимает у молочника закупоренные глиняные кувшины, старшие ребята подбегают к матери и утаскивают посуду в погреб. На обратной стороне двора — кузня, равномерный металлический звон стихает, из полумрака выходит ардере. Он не очень молод, но еще не стар, могучие плечи лоснятся от пота, копоть и сажа пятнами лежат на и без того смуглой коже. Он делает попытку поймать Марту за талию, но женщина с неожиданной ловкостью уворачивается, возмущенно воскликнув:

— Запачкаешь, изверг!

Потом всё же приближается, снимает с пояса белую холстину, оттирает сажу с лица мужа и оставляет на его губах звонкий поцелуй. А тот касается рукой её волос, шепчет что-то на ухо.

Я прикрываю дверь и выхожу на торговую улицу — не дело подсматривать за чужой жизнью. Но на душе легко, словно мне удалось отогреться у теплого очага. Киваю на прощание скучающей Ите, неспешно иду в толпе зевак к центру рынка. Восточная улица где-то на противоположной стороне, совсем рядом. Боги, хоть бы Мика оказалась там!

По каменной брусчатке стучат колеса ручной тачки, мне приходится посторониться, чтобы пропустить зеленщика. С хохотом проносится по узкому переулку стайка ребят, короткими палками они гонят вниз по улице старое тележное колесо. Навстречу важно вышагивает торговец амулетами, из распахнутых дверей таверны доносится хмельной напев:

Каждый шаг приближает меня к цели. Вот уже торговые лавки оказываются за спиной, я сворачиваю на восток на широкую и спокойную улицу. С замиранием сердца ищу нужный дом. Ошибки быть не может: ворота зеленого цвета, низкий каменный забор, верхняя кромка украшена кованой решеткой из гнутых линий и завитков, которые складываются в сложный растительный орнамент. Двор утопает в цветах, дом добротный и уютный на вид: крепкие стены, сложенные из серого камня и увитые плющом, резные деревянные ставни, в двускатной крыше круглые окошки.

Сомнения на миг одолевают меня, что, если Мики тут нет? И кто она сейчас: будущая хозяйка, служанка, гостья? Дергаю рычаг дверного колокольчика и жду.

В окне мелькает потревоженная занавеска, вскоре щелкает дверной замок. На пороге застывает Мика. Ветер играет её распущенными каштановыми волосами, теребит подол искусно расшитого платья. В первый момент сама себе не верю, боюсь, что обозналась и эта улыбчивая девушка не моя подруга. Но она взмахивает рукой, торопливо нашаривает обувь и спешит к воротам. Счастье затапливает меня с ног до головы: эти жесты, походку, родную улыбку не спутать ни с чем.

— Мика!

— Как же я рада тебя видеть!

— И я тебя! О Праматерь, уже и не надеялась найти тебя в этом городе.

Она обнимает меня и заливисто смеётся. Я от волнения слов подобрать не могу, только любуюсь тем, как она изменилась: на щеках румянец, глаза блестят, темные круги под глазами исчезли бесследно. Веселая, легкая, спокойная, с нее словно спала невидимая, но тяжелая ноша.

— Не смотри так пристально, — подруга смущенно отводит взгляд.

— Прости. Не подумай ничего плохого, я просто рада тебя видеть такой светящейся.

— Если кто-то тут и светится, то точно не я, — она смешливо указывает на мои рыжие кудри, пронизанные солнцем. — Заходи, мы как раз собираемся обедать.

— Чей это дом, Мика?

— А ты не знаешь? Тогда пойдем, познакомлю со всеми.

Мика провожает меня внутрь. Тут удивительно уютно, несмотря на то, что обстановка гораздо скромнее, чем во дворце: простая мебель из темного дерева, выбеленные стены, натертые до блеска дубовые полы. В гостиной потрескивает камин, на обеденном столе — вышитая скатерть и тарелки из расписной глины.

Меня представляют немалому семейству. Едва не теряюсь в именах: старый господин Мэггот, Лиллиан и Оттер, по-видимому, именно на них держится всё хозяйство, Тереза, их дочь, наша с Микой ровесница, и двое её младших братьев, Кейдн и Сил. Меня усаживают, как дорогую гостью, почти во главу стола, спрашивают, нравится ли мне в городе, нашла ли я время полюбоваться каскадом мостов и водопадами.

Дети смотрят на меня во все глаза, младший даже украдкой трогает мои волосы и мечтательно вздыхает:

— Мне бы такие яркие!

За общим столом царит веселье. Лиллиан расспрашивает мальчишек об обучении, довольны ли ими наставники, Тереза помогает Мэгготу справиться с запеченным рагу: нарезает мясо небольшими кусками, пододвигает хлеб, то и дело интересуется, не надо ли ему чего. Старик качает головой, улыбается, молча слушая разговоры.

— А это чье место? — тихонько спрашиваю Мику, указывая на пустую тарелку во главе стола.

— Хозяина дома, — загадочно улыбается подруга. — Вы, кстати, уже знакомы.

Спросить больше не успеваю: из прихожей доносится стук открываемой двери.

— Как всегда опаздывает! — притворно вздыхает Лиллиан. — Счастье, что ему хоть кусочек остается.

— Это пока мальчишки не подросли, — в тон ей отзывается Оттер.

— А у нас гости, дядя! — Сил срывается со своего места и повисает на шее у вошедшего. — Красивая госпожа, подруга Мики, — он радостно тыкает в меня пальцем.

Игниалас Кеган с усмешкой отлепляет от себя мальчишку и подталкивает обратно к столу.

— Тебе следовало бы быть учтивее и лучше запоминать имена. Моё почтение, госпожа Лиан.

Он с невозмутимым видом подходит к внезапно зардевшейся Мике, приобнимает за плечи, оставляет на ее щеке нежный поцелуй, садится, подтягивает к себе горшочек с запеченными грибами, шумно тянет носом:

— Вовремя я, — заключает с довольной улыбкой, — еще полчаса — и остались бы от обеда только воспоминания.

— Куда летал сегодня? — Кейдн пожирает Кегана взглядом.

— Дай ему передохнуть и поесть, — одергивает мать. — Расспросы потом.

— Но мне же интересно! И потом, дядя обещал покатать нас на крыльях, когда с делами закончит!

— Обещал — покатает. Не приставай, неугомонный.

— А когда? — на детской рожице отражается такое нетерпение, что мне стоит определенных усилий удержать серьезное выражение лица.

— Через несколько дней, — улыбается поверх чашки Кеган. — Как только киссаэры уедут. Сейчас я нужен в городе.

— Ну во-от, — грустно тянет парень, — снова «потом». И почему я не родился истинным или хотя бы сотворённым? Был бы огненным — сам бы решал, куда и когда мне отправиться. Вот вырасту…

Он обрывает фразу, так и не закончив угрозы, отодвигает тарелку и демонстративно отворачивается ото всех. Кеган с Лиллиан обмениваются быстрыми взглядами, я вижу, что мать не на шутку встревожена, хотя и не совсем понимаю, чем именно. Дети, особенно вышедшие из возраста малышей, часто противоречат воле родителей. Однако для Лиллиан, похоже, это очень важно, её волнение в одно мгновение рушит легкую и непринужденную атмосферу.

— Напрасно считаешь, что крылья — это только свобода, — веско роняет Кеган. — Вместе с силой дается и ответственность. Долг. Обязанности. Да много чего, если вдуматься. И чем выше паришь, тем дальше приходится смотреть.

— И что? — вскидывается мальчик. — Думаешь, что не смогу? Чем я хуже тебя, дядя?

— А с чего ты взял, что вообще надо сравнивать?

Кейдн бурчит что-то неразборчивое, но по поникшим плечам легко догадаться, что аргументов в этом споре у него немного. Быть может, только пока, ведь юность упряма и не видит препятствий. Тихонько вздыхаю: интересно, о чем будет мечтать мой маленький брат, оставшийся на юге? Будет ли смотреть в небо с надеждой или всё же со страхом? Оттер успокаивающе гладит руку жены, потом встает из-за стола, интересуется как ни в чём ни бывало:

— Ну, кто поможет мне с дровами, а, силачи? Чтобы далеко летать нужно сперва много тренироваться. Кто больше наколет, тот и выиграл!

Мальчики вскакивают с мест и вместе с отцом покидают комнату. Лиллиан вздыхает и качает головой, глядя им вслед.

— Он остынет, — спокойно замечает Кеган. — Он ребенок, ему сейчас мечта о небе дороже всего на свете. Это пройдет, всегда проходит, не сердись.

— Поговори с ним, — настойчиво просит женщина, отодвигая тарелку. — Он не должен… Я не хочу, чтобы он…

— Поговорю.

Увы, я не представляю, что именно в словах мальчика так испугало мать. Пояснять никто не спешит, а расспрашивать малознакомых людей о семейных делах не кажется мне в должной мере вежливым. Мика, чтобы сгладить неловкость, поднимается, мимолетным движением сжимает руку ардере, затем начинает убирать со стола грязную посуду.

— Я помогу, — стряхиваю с себя оцепенение и встаю на ноги, но Кеган внезапно поворачивается ко мне:

— Не стоит, госпожа Лиан. Будьте гостьей в этом доме. Для нас это честь. Я помогу на кухне, а вам с Микой, уверен, найдется, о чем поговорить.