Страшное: Поэтика триллера

Первая лекция

Дорогие друзья, нам предстоит прокладывать путь не то чтобы по целине, но по территориям почти нехоженым. Эстетика страшного изучена гораздо хуже, чем, например, природа смешного или сентиментального, и при всей моде на триллеры эти сведения толком не систематизированы. Количество работ по эстетике страшного, в особенности если говорить о русской литературе, можно перечислить по пальцам одной руки. И посвящены они преимущественно страшному в фольклоре, потому что в советское время фольклор был единственной легитимной сферой изучения предмета. Как вы понимаете, народное творчество в России в советское время приветствовалось больше, чем индивидуальное. И как революционная литература — Горький, Маяковский — была единственным поводом глубоко изучать литературу Серебряного века, так и эстетика народной сказки или фольклорной баллады была чуть ли не единственной возможностью говорить о готическом, страшном и сверхъестественном. Но увы, и в литературе западной количество дельных работ по этому предмету опять-таки не превышает десятка. То есть с историей жанра, с его хронологией все обстоит в высшей степени благополучно — вышли фундаментальные труды не только об эволюции готического романа, но даже об истории его обложки. Но о том, как это работает, исследователи из какого-то суеверного ужаса (возможно, суеверного ужаса перед массовой культурой) предпочитают не говорить.

Скажу больше. С возрастанием потока готической литературы, с нарастанием ее популярности и массовости к ней относились все менее серьезно. Она была надежно втиснута в раздел культуры массовой, трэшевой, в разряд pulp fiction. Серьезный разговор о триллере даже в кино, где это один из доминирующих жанров, неизбежно упирается в то, что это подростковая хэллоуинская культура, которая серьезного изучения и не заслуживает. На самом деле только она его и заслуживает, потому что наши страхи — самое точное зеркало наших желаний. Я сегодня в самых общих чертах намечу генезис или, если угодно, онтологию, внутреннюю необходимость места готической культуры в общем потоке культуры пост-просвещения. А все мы живем именно в эпоху пост-просвещения, как ни печально это признать.

Сначала мы должны договориться о структуре каждого занятия. Этих занятий у нас всего-то десять. За это время мы элементарно не успеваем проговорить некоторые фундаментальные вещи. На каждом занятии мы будем разбирать одну реальную готическую историю, один подлинный unsolved case, имеющий черты готики, и объяснять друг другу, каким образом мы могли бы из этого сделать шедевр литературы. От каждого потребуется максимальная активность, поскольку мы вписываем, по сути дела, новую главу в эстетику, пытаемся постулировать те вещи, которые связаны с самым тонким и острым наслаждением от ужасного и непостижимого. Конечно, чем история реальней, тем наслаждение острей (о причинах этого парадокса поговорим в свое время). Масса народу хочет написать триллер и не знает, как это сделать. Мы должны им помочь.

Начнем с опроса. Он потребует от вас максимального творческого воображения. Скажите, пожалуйста, что страшного для вас я мог бы сделать сейчас, начиная это занятие? Мы сидим в зуме. Мы друг от друга на безопасном расстоянии, что, конечно, усложняет задачу. Физическое воздействие на вас с моей стороны маловероятно, хотя наиболее продвинутые из нас люди знают, что зум роковым образом воздействует на подсознание и внушает вам с помощью электронных таинственных волн некоторые неконтролируемые желания. Но лично я вам ничего сделать не могу. А что я могу сделать такого, что вас напугает? При этом вам не должно быть скучно — в противном случае вы просто выйдете из зума, и привет.

— Ну вот если вас убьют в зуме... Не дай бог.

— Сейчас, в кадре, да? Любопытно. А что вас напугает больше? Если вы будете видеть убийцу или если я просто с ужасом на лице рухну на пол?

— Второе, конечно. Или если кто-то возникнет за вашей спиной.

— Приятно иметь дело с аудиторией, не обделенной вкусом. И ровно в этот момент возникнут проблемы с подключением, то есть вы так и не узнаете, чем все кончилось.

— А еще лучше, если в этот момент пойдут помехи. Ну, полосы или шумы...

— Минуту. А что страшнее — если у меня за спиной возникнет мужчина в черном или женщина в белом?

— Женщина в белом. Тогда по крайней мере понятно, что она призрак. И знаете еще что... Мы ее должны видеть, а вы нет. Мы вам говорим: ДЛ, у вас за спиной... Вы оглядываетесь — и ничего не видите. А мы все видим.

— Класс. А теперь внимание — важный вопрос ко всем. Как будет страшнее: если там появится вся в белом красавица — или маленькая, абсолютно будничная, уродливая, похожая на бомжиху? Для меня-то, конечно, лучше красавица. Но что ужаснее?

— Бомжиха, лучше карлица.

— О, карлица! Это кто-то читал «Не оглядывайся» Дюморье.

— Нет, не читали.

— Значит, все впереди. Дело в том, что от красавицы скорее ожидаешь хорошего, а от бомжихи — чего-то страшного. Но она не должна быть слишком уродлива, это перебор. Она должна быть будничной. Появляется женщина с двумя сумками, понимаете? Вот как появляется сверхъестественное существо у Аксенова в «Стальной птице». С двумя сумками, из которых что-то капает. И поведение этой женщины должно быть странно. Она оглядывается, не понимая, как она сюда попала. У нее странные фриковатые движения, как у андреевских Черных масок — как бы ползучие, жмущиеся к стенам... В основе такого триллера лежит предположение о том, что зум проявляет какие-то невидимые сущности. То, что мы видим в реальности, отличается от того, что транслируется из киберпространства. Это одно из главных направлений современного технотриллера — история, в которой огромную роль играют технические приспособления, гаджеты и прежде всего средства связи, обладающие собственной волей. Отличный пример — «Звонок», что у Хидео Накаты, что у Вербински (американский мне нравится гораздо больше). Мало того, что там происходит роковой телефонный звонок, — но фотографии, сделанные на телефон, если вы фотографируете обреченных, искажаются, размазывается лицо. Телефон знает что-то, чего не знаем мы. У Гоголя в «Страшной мести» это уже предсказано: «Бедная Катерина! Она многого не знает из того, что знает душа ее». В сегодняшнем триллере это звучало бы так: « Бедная Кэтти! Она многого не знает из того, что знает айфон ее». Ведь это правда. Айфон знает о нас больше, чем знаем о себе мы.

— Еще очень страшно было бы увидеть внезапную вспышку света.

— Да, вспышка света. А еще я мог бы с самого начала по ходу лекции говорить: я предчувствую, что сегодня что-то случится. Нагнетение — важный триллерный прием. Дело в том, что страшное — это вопрос ритма. Периодически, причем нерегулярно и поэтому непредсказуемо, возникают сигналы какие-то, слова странные. Вот если бы возле пролетела летающая тарелка, согласитесь, это было бы не страшно. Если бы она стала пролетать каждые три минуты, это было бы скорее забавно. А если бы нерегулярно и всякий раз по новой траектории...

Еще вариант. Было бы страшно, если бы я после каждого абзаца начал его повторять? Ведь страшно бывает именно видеть странное, алогичное зацикленное действие. Зацикленное действие. Зацикленное действие. Это я уже начал пугать. Ведь работает? А если бы я первые фразы немедленно повторил бы в том же порядке, немедленно повторил бы в том же порядке, немедленно повторил бы в том же порядке... Уже хорошо, правда? Назовите мне, кстати, режиссера, женщину, которая систематически прибегала к этим приемам.

— Муратова! И потом Литвинова.

— Отлично, что вы это знаете. Я однажды Муратову спросил в интервью, почему это. Она сказала: не знаю, просто люблю оперу. Опера и есть самый готический жанр, и призрак в опере — самая пугающая фабула. Опера сильно действует уже потому, что там все поют, чего мы не делаем в обычной жизни. Но когда мы начинаем петь еще и повторы... Муратова это описывала так: «В опере ведь как? Он поет: „Как я люблю вас! Как я люблю вас! Как сильно я люблю вас!” А она в ответ: „Светит луна! Светит луна! ” Хор: „Смотрите, как он и друг друга любят! Смотрите, как светит луна! А также птички! А также птички! “» На третий раз страшно. Кстати говоря, Кира Муратова всю жизнь мечтала снять триллер, и один раз ей это удалось. Она экранизировала пьесу Чехова «Татьяна Репина», пародийное (а может, и не совсем пародийное) продолжение пьесы Суворина о призраке, мертвой невесте на свадьбе. Надо вам сказать, что в фильме «Чеховские мотивы» это сделано очень страшно: церковь, венчание — и вдруг из угла кадра выплывает черная голова, голова в трауре, ниоткуда и как бы между прочим. Но страшно было само это косое движение из угла кадра в другой угол: призраки должны двигаться по не совсем стандартной траектории. Или каку Линча — нестандартные движения, нестандартный угол съемки, когда «рыбьим глазом» начинают показывать входящего в комнату человека. Или помните, когда они начинают у него говорить абсолютно нерациональные вещи? Помните, когда появляется карлик в «Твин Пиксе»? Карлик уже сам по себе довольно страшный. И он обработанным голосом говорит: Do you know who I am? I am the arm. И показывает руку с кольцом Лори Палмер. «Ты знаешь, кто я? Я рука». Но, заметьте, тут важный момент, и кто это поймет, тот умный. А если бы я сейчас на ваших глазах начал, не отрываясь от разговора, терзать, мучить, щипать, драть за уши ребенка или животное, это было бы страшно?

— Это было бы ужасно, совсем другое дело. Но если бы вы улыбались при этом или повторяли детские скороговорки...

— Отлично! Вот детские скороговорки — это действительно страшно.

— Вообще, если бы вы сейчас публично оказались маньяком. ..

— Внимание! Я задам сейчас вопрос, ключевой для жанра, о котором мы говорим. Каково главное отличие монстра от маньяка? Это тонкая вещь.

— Маньяк понимает, что делает, а монстр не понимает.

— Золотая башка. Маньяк делает зло сознательно. А монстр просто таким уродился. В замечательном фильме Angst (страх, тревога) 1973 года — хороший триллер немецкий — маньяк все время рассказывает с экрана: сейчас я буду убивать, убивать я буду так-то, это доставит мне большое удовольствие, а сделаю я это потому, что меня очень много обижали в детстве. Он рационально себя ведет. Но от чего больше всего мучается чудовище Франкенштейна? От того, что он такой, его таким сделали, он этого не хочет. И вот за то, что его таким сделали, он мстит своему создателю, убивая всех его родных. В основе фильма о маньяке — проблематика нравственная, а в основе триллера о монстре — скорее религиозная: Господь, зачем ты это сделал? Маньяк отвечает за свои действия, хотя его могут признать невменяемым (на чем он обычно настаивает), а тварь, например, в фильме «Чужой» — не виновата. В ней программа, о чем написана принципиально важная книга семидесятых — лемовская «Маска». И она сама себя перепрограммировать не может.

Следующий принципиальный вопрос — о жанровой специфике страшного: чем отличается триллер от саспенса? Сейчас мы переходим к ключевому понятию, а именно разделению на хоррор, саспенс и триллер: это совсем не синонимы. В понятие «триллер» включают абсолютно все подряд. Это может быть примитивный ужастик с монстрами, детектив про маньяка или боевик типа «Трех дней Кондора». Я собираюсь на ночь, особенно с ребенком, посмотреть страшненький триллер, а получаю примитивную, иногда с элементами комедии, историю об ограблении банка. Меня интересует иррациональный страх, не обязательно supernatural — я вам без всякого элемента сверхъестественного, как в фильме «Февраль» (Blackcoats Daughter, 2015), сниму страшно. Например, камера долго поднимается по голому дереву среди пустого поля в страшную ночь. Сама природа в это время нам говорит «ахти, как ужасно». Не могу не процитировать вам с детства любимый пейзаж из « Отверженных »:

Это ключевые слова — «сама природа кажется враждебной»; для понятия «триллер» они — главная характеристика внешнего мира. Если этого нет, нет и триллера.

Рассмотрим два основных термина — хоррор и саспенс. Что такое хоррор?

— В буквальном переводе — ужас.

— Да, но что нас ужасает?

— Лично меня — напоминание о животной природе человека.

— Молодец. Ужас в триллере — жестокой и, более того, визуальной природы. Это ужас постижимый, по Маяковскому — весомый, грубый, зримый. Хоррор показывает нам то, что нас ужасает, но далеко не то, что нас пугает. Вы видели «Легенду о динозавре» (1977)? Где там страшно — до появления динозавра или после?

— До появления динозавра.

— Конечно, до. Это, в общем, трэшевая, недорогая картина. Динозавр сделан по грубым технологиям, на крупных планах он отчетливо резиновый. Тогда ужас исчезает. Ужас там, где он проявляется незримо, где он откусывает полдевушки. Или где он начинает булькать в озере. Страшно, пока мы не видим. Точно так же Jaws — «Челюсти» Спилберга (1975) - Страшно, пока мы не видим акулу, а видим что? Панику. Откушенную руку. Вот в этом и заключается принципиальное различие между хоррором и саспенсом. Как переводится «саспенс»?

— Подозрение.

— Совершенно верно. Пока мы не видим страшного, пока мы подозреваем его наличие в мире, пока у нас неподтвержденное и в хорошем триллере часто обманываемое чувство надвигающегося ужаса — мы испытываем высший страх. Это и есть готическое мироощущение, и именно по этой логике читать страшнее, чем смотреть. Визуализация иногда убийственна для саспенса. Именно поэтому чтение «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда» не сравнится ни с какой экранизацией, а повесть Мопассана «Орля» вообще нельзя экранизировать. Как вы сможете визуализировать то, чего нет? Мы даже не знаем, что такое Орля. Более того, мы не знаем, почему он Орля.

Но вот вопрос: что, собственно, мы ожидаем с тревогой, когда смотрим саспенс? Какое подозрение лежит в основе жанра? Мы подозреваем, что мир враждебен, нерационален и в нас не нуждается; это еще в лучшем случае, а в худшем он нас просто вытесняет. В основе готического мировоззрения лежит догадка о том, что мир не устремлен ко благу, более того — что мир лежит во зле, а поскольку главный вопрос всякого искусства, всякого литературного направления есть вопрос о человеке и о природе человека, готика дает нам на это самый тревожный, самый негативный ответ. Готика говорит нам, что человек либо ошибка природы, как пишет Леонид Леонов в готическом романе «Пирамида», либо несовершенный проект — страшная кукла Бога, как показывает Гофман в «Песочном человеке». Отсюда страшный сюжет об ожившей кукле, очень частый, начиная с истории о сотворении мира. Между прочим, « Буратино » — тоже триллер. Там тоже осмысливается природа человеческого, которая далеко не так хороша, как хотелось бы Просвещению. Просвещение ведь из чего исходит? Человек устремлен к добру, дайте ему нормальные условия, и он покажет свой максимум. Дали. Какой максимум он показал? Его любимым развлечением оказалось смотреть на публичные казни Гревской площади.

В основе готического мировоззрения лежит догадка о том, что жизнь человека — это светлое поле между двумя темными безднами, что до рождения и после рождения нас ожидает ад. Никакого рая для человека нет, потому что мир в целом — это пространство страшного демиурга, у которого нет никаких человеческих качеств. Приписывать Господу мораль, приписывать ему даже простое любопытство к человеку — непозволительный оптимизм. Мир — это место пытки, камера пыток. И поэтому лучший автобиографический рассказ Юрия Трифонова — малоизвестный, к сожалению, называется «Недолгое пребывание в камере пыток». Это ответ автора на вопрос, что такое жизнь. Трифонов вообще классик советской готики.

Мы понимаем, что в основе саспенса таится подозрение, владеющее всеми нами, — о том, что мы здесь не нужны, нас здесь не ждут и вообще мир задуман не для нас. Человек — не союзник Бога, не инструмент Бога, а игрушка Бога. Причем самая готическая в этом плане вещь — самый смешной фильм последнего сезона, «Барби». Там, если помните, поставлен перед ней главный теологический вопрос: «Ты должна понять, чья ты игрушка». То есть «Барби» не такая чушь, как многим кажется.

Подлинный ужас в том, что человек должен увидеть не чужое зло, не маньяческое и не сверхъестественное, а свое. Он как бы падает, проваливается в себя. Триллер развивается центростремительно. Вместо того чтобы искать монстров среди окружающих, мы все чаще обнаруживаем их в себе. Более того, самое печальное — что мы их не контролируем. Вот почему все больше становится триллеров, основанных на безумии или пограничных расстройствах: ОКР, СДВГ.

Когда Стивен Кинг написал настоящий манифест жанра, послесловие к замечательному роману Revival (2013), который мне кажется лучшим его поздним текстом, — он признался: «Я всю жизнь мечтал написать что-нибудь вроде „Великого бога Пана”». Это повесть Мейчена, крайне важная для судеб жанра. «Великий Бог Пан», рассказывающий о страшной, злой изначальной силе природы, — вещь не столько страшная, сколько сардонически мрачная. Там же, в финале «Возрождения», каковой перевод названия кажется мне все же неточным, — исчезает аллюзия к «Воскресению» Толстого, — Кинг поясняет, что такое готическое мировоззрение:

Напрасно люди с оптимистическим взглядом на вещи пытаются написать хороший триллер. Для того, чтобы писать триллер, к сожалению, надо быть уверенным (подобно мне, добавляет Кинг), что все плохо, а будет еще хуже. Классные триллеры здоровыми людьми не пишутся. Иначе это не готика с ее ужасными погружениями в себя, а развлечение, вроде как для здорового ребенка проехать через пещеру ужасов. Главная задача такого ребенка — как можно громче визжать. Но страх, как и деньги, любит тишину. Страшно вам, если у вас в зобу дыхание сперло.

А важнейшую догадку о природе страшного — как, собственно говоря, большинство важнейших догадок об эстетике, — обнародовал Кант. Я говорю о его поздней работе, 1790 года, которая называется «Критика способности суждения». Я не рекомендую вам ее читать, потому что это трудное чтение, но существует много ее популярных изложений. Там он вводит несколько замечательных дихотомий, которые далеко продвинули понятие прекрасного. Кант говорит, что во всякой эстетике лежит разделение на прекрасное и возвышенное. Прекрасное доставляет нам наслаждение, а возвышенное доставляет нам беспокойство или, если угодно, негативное наслаждение. Я приведу сейчас не самый готический пример. То, что сейчас происходит в Украине, назвать прекрасным не повернется язык ни у кого, хотя мы видим потрясающие примеры героизма, слаженного поведения, самопожертвования и так далее. Это возвышенное, потому что в жизнь вторгается иррациональное, непостижимое, несводимое к материальным или политическим символам.

Кто такой Сатана? Кто вообще такой Люцифер? Обезьяна Бога. Это тот, кто принужден вечно стремиться к Богу. Он извержен из рая из-за бесконечной гордыни. Армия Сатаны вербуется из лохов, которые искренне полагают, что они достойны большего. Посмотрите, кто поддерживает войну в России? Наблюдение за этой публикой — настоящий саспенс. Это в основном люди типа Сергея Лукьяненко, которые считают себя недооцененными гениями.

— А как вы лично боретесь с этим комплексом?

— О, у меня с этим все в порядке. Я считаю себя не только гением, но даже гением переоцененным. Мое самомнение таково, что меня не завербует никакой сатана. Армия зла всегда формируется из закомплексованных, недооцененных людей. Это очень важный критерий. Исходите, пожалуйста, из этого всегда. Дьявол очень любит контракты и со своей стороны дотошно их соблюдает. До определенного момента, особенно на стадии получения денег, все очень приятно. Но потом...

Так вот, если говорить о возвышенном: то, что происходит сегодня в Украине, эстетически прекрасным назвать нельзя. Но возвышенным — можно, потому что это вторжение мифа в историю. Вторжение метафизики — и даже, поскольку атеистов в окопах нет, вторжение Бога в историю. Сквозь реальность начинает проступать метаисторическая схема, сквозь военные рассказы Леонида Андреева — «Роза мира» его сына Даниила. Вы мне легко назовете в истории несколько событий, когда это было так.

— Шестидневная война.

— Да, Господь показал, что Он свой народ не оставит. Или когда матрос Железняк сказал, что караул устал, — земной караул как бы устал охранять мир от вторжения сил более грозных, как у Пелевина в рассказе «Хрустальный мир», очень рекомендую. Русская революция февраля-октября 1917 года, хорошо вы к ней относитесь или нет, была вторжением Бога в историю. Русский народ о пожаре говорит: Бог посетил. Так вот, повторю любимую фразу: Бог, когда посещает, не заботится о комфорте принимающей стороны. И чудо под Киевом, когда русская колонна, растянувшись на 60 километров, не смогла взять Киев — притом что его некому было защищать, все силы были сосредоточены на Донбассе, — принципиально необъяснимо. И президент Украины не уехал, хотя имел все возможности. Чудо? Безусловно. Прямо по Пастернаку:

Когда мы говорим о негативной эстетике по Канту, самое время вспомнить весьма сардоническое четверостишие знаменитого фантаста Евгения Лукина:

Как ни странно, в этом зрелище есть готическая красота, как на картине безумного Чюрлениса «Соната моря». Но Кант в основу своей эстетики кладет телеологию, то есть целеполагание. Главный вопрос — «Зачем?» Но прежде чем отвечать, зачем люди пишут триллеры, попробуем ответить — зачем мы их смотрим или читаем? В основе нашей страсти к чтению пугающего и таинственного лежит не желание что-то понять, познать, расширить свой кругозор, как в школе говорили, — а желание насладиться прекрасным. Для человека в основе всего лежит принцип наслаждения.

— А я думаю, желание измениться.

— Нет, не просто измениться. Когда мы испытываем оргазм, мы тоже изменяемся, но любовью все-таки занимаемся не ради положительной демографической динамики, а ради наслаждения. Давайте называть вещи своими именами. Есть такие немногочисленные герои, которые занимаются этим делом, чтобы не прервался род человеческий. Но большинство к этому стремится из примитивных эгоистических соображений. Я размыкаю свое одиночество, мне это приятно. Точно так же давайте уже признаем, что литература читается ради удовольствия. И фильмы смотрятся ради удовольствия, а не ради того, чтобы деньгами поддержать производителя. А вот дальше Кант принимается анализировать эту ситуацию: удовольствие, которое мы получаем, далеко не всегда наслаждение. Прекрасное украинское слово «насолода» звучит еще откровеннее. Удовольствие от высокого искусства — далеко не всегда насолода. Это иногда негативная, трагическая эмоция, потому что при виде трагедии мы испытываем наслаждение высшего порядка. Мы понимаем, что нашими ценностями и нашими выгодами мир не ограничивается. Мы понимаем, что мир больше нас. Возвышенное свидетельствует о Божественном. Кант говорит дословно следующее: первая реакция на возвышенное — это не крик удовольствия. Мы замираем. Он делает здесь точнейшее наблюдение — самонаблюдение, конечно: если первой реакцией на наслаждение является ускорение — вплоть до учащения дыхания, например, — то первой реакцией на возвышенное оказывается затормаживание, замирание. Само собой мне вспоминается в связи с этим определением ироническая на первый взгляд, но трагическая по сути песенка Елены Казанцевой:

Это как у Грина в довольно страшном рассказе «Возвращенный ад», когда любая мысль тянет за собой хвост непредсказуемых ассоциаций, иногда совершенно дурацких, но парадоксально точных.

Итак, нам показали что-то, перед чем мы замерли в восторге. И, конечно, наличие в мире сущностей помимо нас, целей, кроме нас, наличие в мире Божественной воли, кроме нашей, — все это указывает нам на абсолютное и безусловное торжество в мире Божественных или по крайней мере высших начал. Как князь Андрей после Аустерлица смотрит в небо и думает, что все ему вдруг показалось бесконечно малым на фоне этого глубокого неба «с тихо ползущими по нем облаками».

А вот теперь вопрос самый трудный — и тот, кто ответит на него, может считать, что курс ему уже не нужен. Обычно считается, что готика и романтика идут рука об руку. На самом деле они антагонистичны. А в чем главная разница, непреодолимый барьер между готикой и романтикой?

— Романтика — это какие-то условные приключения героя, его победы, а готика — хроника поражения, как у Гофмана в «Эликсирах Сатаны»...

— Конечно. Ключевое слово произнесено. Герой.

— Романтика — этот диалог о себе с дьяволом, как у Байрона. Готика — это диалог о самом себе с Богом.

— Ну, это слишком радикальный взгляд... Но подождите минуту, это любопытная мысль. Сейчас я попробую ее додумать. Книга Иова — это готика или нет? Вот Фауст, со сходной ситуацией, когда герой предан Сатане на откуп и соблазн, — это романтика, и бунтующий герой в конце концов оправдан и взят на небеса. А книга Иова, простите, это готика, потому что там показан Бог, цели которого непонятны. Это даже не жестокость, это просто иррациональность. Помните, Иов говорит: Господи, за что? А Господь отвечает: можешь ли уловить удою Левиафана? На воротах готики написано: «Можешь ли уловить удою Левиафана? » Можешь ли своим жалким человеческим мозгом понять то, что понимаю я? Можешь ли пить чашу, которую я пью? Готическое мировоззрение отличается от романтического тем, что в основе романтического мировоззрения лежит пусть обреченный, пусть трагический, но бунт. В основе романтики — действующий герой.

— Получается, что романтик старается убить Бога, а готика — это Бог убивает героя?

— Интересная формула. Сейчас мы ее уточним. В основе готического мировоззрения лежит не только мысль о безнадежности бунта, но и мысль об отсутствии героя. Герой готического текста бежит от взаимодействия с миром. Это эскапист, отшельник — герой Александра Грина, в общем. Или как двойник Грина в американской фантастике, но гораздо более безрадостный — Лавкрафт. Кумиром обоих, кстати, был Эдгар По, на которого они были похожи даже внешне. Можем ли мы представить себе героя Эдгара По, который вступил в поединок с миром? Да Боже упаси! Герой Эдгара По обнаруживает себя в страшной черной воронке, которая его засасывает. Как это произведение называется?

— «Ворон»?

— «Ворон» — это стишок. А новелла, где героя засасывает не ворон, а воронка, называется «Низвержение в Мальстрём». По Эдгару По мир, вся жизнь — это низвержение в Мальстрём, когда огромный, внезапный океанический водоворот со стенами черными и блестящими, как мрамор, засасывает вас. Кстати, у Эдгара По есть еще одна важная метафора. Ведь судьба романтика — это всегда выбор. Романтик всегда стоит перед выбором и делает его правильно. А мир Эдгара По — это рассказ «Колодец и маятник». Помните, там маятник уже его почти убил, и он решил спастись в колодце. Когда он заглянул в колодец — там даже не написано, что там, сказано просто, что он увидел нечто настолько страшное, что подумал: уж лучше маятник. Собственно, автор поступил по Лессингу, по трактату «Лаокоон»: что описано, то не страшно. Ни красота, ни ужас не должны быть описаны. Они гадательны.

Готика — не дружелюбная спутница, а черная тень романтики. Романтическое мировоззрение появляется в мире именно как реакция на Просвещение — в конце XVIII века, на кризис, порожденный Великой французской революцией. Тогда и возникает романтический культ Наполеона, полный презрения к массе. Готика тоже насчет массы не обольщается, но ей и Наполеон не кажется достойной альтернативой. Готика не прельщается тиранами, сколь бы возвышенной ни выглядела их риторика. Гофман — не особая разновидность романтика, а ироническая альтернатива романтизму, и я сильно подозреваю, что Наполеон у него появляется в образе крошки Цахеса, карлика, загипнотизировавшего мир. Идея эта не нова — ее уже высказывал Андрей Стамболи, например, есть такой петербургский автор, безумный конспиролог.

Готика и романтика заявляют о себе одновременно с 70-х годов XVIII века. Готика заявляет о себе романом Уолпола «Замок Отранто». А романтизм — это Sturm und Drang, Шиллер, ранний Гете. Готика — негативный ответ на романтизм. Попытаемся транспонировать романтический сюжет в миноре: в романтическом произведении Каин бунтует против Господа. Что делал бы Каин в готической поэме? Попытайтесь написать готического Каина, интересная мысль. Он сначала побежал бы в пустыню. Но и в пустыне он увидел бы луну, звезды, Божьи дела — и закричал бы: «Везде ты, везде ты!» Получился «Звездный ужас» Гумилева.

— А как же! Гумилев — инкарнация Лермонтова, чистая готика.

В романтическом произведении герой гибнет, посылая миру проклятия. А вот правильный финал готического текста: Каин в пустыне воздевает руки к небу и кричит: «Как прекрасно, что ты создал весь этот ужас, весь этот кошмар!» То есть мир готики — это мир человека смирившегося или по крайней мере отказавшегося разгадывать предназначение, поскольку оно в принципе непостижимо. Кто мне может, кстати, назвать готические тексты Александра Грина? Грин ведь — чистая неоготика. Вот неоромантизм — это Стивенсон, а Честертон или Грин — готические авторы, которые старательно притворяются жизнерадостными (эту стратегию Честертона — имитацию здравомыслия при постоянной внутренней дрожи — интересно разоблачил Борхес: «...Честертон стремился не быть Эдгаром Алланом По или Францем Кафкой, однако что-то в замесе его „я” влекло его к жути — что-то загадочное, неосознанное и нутряное. Не зря же посвятил он свои первые произведения защите двух великих готических мастеров — Браунинга и Диккенса... Этот разлад, это ненадежное подавление склонности к демоническому определяют натуру Честертона»).

Так что у Грина всего таинственней?

— «Крысолов». Вот эта фраза — «Вы были окружены крысами».

— Отлично! Продолжение этой же коллизии — позднесоветская неоготика, рассказ Вячеслава Рыбакова «Хранитель культуры». Горячо рекомендую, там как раз крысы. Или «Зеленая лампа». Там сказаны важные слова: «Игрушка из живого человека — самое сладкое кушанье». Но самое готическое сочинение Грина — «Окно в лесу». Там тоже своего рода «Колодец и маятник», где в ночном лесу среди зверей очень страшно, но в доме, в ночном окне происходит такое, что избавьте меня от пересказа. А «Серый автомобиль», где вся стройно выстроенная героем конструкция оказывается результатом его безумия? Грин, Джозеф Конрад — у них даже названия параллельны, сравните «Сердце пустыни» и «Сердце тьмы». Любопытно, что оба — сыновья польских ссыльных и родились в России, оба мечтали о море и пробовали себя в морском деле (с разной степенью успешности), оба писали под псевдонимами — Гриневский и Корженевский, да и внешне похожи чрезвычайно.

Я вам сейчас порекомендую полезную книжку. Сейчас что-либо важное можно сказать и опубликовать только при использовании феминистской либо иной модной оптики, преимущественно гендерной или травматической. Вот книжка двух очень умных женщин, молодых американок. Их зовут Лиза Крёгер и Мелани Андерсон. В книжке «Она написала монстра» (Monster She Wrote by Lisa Kroger and Melanie Anderson, 2019) содержится очень здравая догадка о том, в какие моменты обостряются готика или неоготика. Давайте вспомним. Это 70-е годы XVIII столетия. Это конец XIX века, особенно «проклятые поэты» Франции. Это 70-е годы XX столетия — взрыв триллерной культуры Голливуда. Появление, прежде всего, «Изгоняющего дьявола», породившего новую моду на метафизические ужастики. Что это за эпохи?

— Затишье перед бурей.

— Почти точно, но все-таки вы ставите телегу впереди лошади. Это затишье не перед бурей — это то самое торможение, первая реакция на крах позитивного, надежного, уютного мировоззрения. И романтизм, и готика во всех своих итерациях выходят из рождения модерна, из разрушения домодернистского мира, в котором все было понятно. Крах привычной картины. Киноготика — «Экзорцист», «Омен» — появилась не потому, что возникли новые технические возможности кинематографа, а как реакция на крах утопии шестидесятых. Интересно, а приведет мне кто-нибудь пример неоромантизма, историю героя-борца?

— «Беспечный ездок»?

— Почти рядом, с тем же актером.

— «Пролетая над гнездом кукушки»!

— Точно. А неоготика с участием того же актера, для наглядности? Наверняка все угадают.

— «Сияние».

— Конечно. Вспомним главный девиз конца XIX века: «Бог умер», «Материя исчезла»... Приходят три позитивиста, которые разрушают устоявшуюся картину мира. Эти три позитивиста — в экономике Маркс, в биологии Дарвин, а в психологии Фрейд с его идеей тотального самоконтроля и самоанализа. Следом возникает Эйнштейн. «Оппенгеймера» все смотрели? Не будучи специалистом, рискну сказать, что в основе квантовой физики лежит готическое представление о мире. Кот Шрёдингера и есть воплощение готики. Он не знает, жив он или мертв. Принцип неопределенности Гейзенберга тоже готичен. А потом появляется еще и большой антропный принцип, который говорит, что мир создан так, чтобы человек мог его понять. А самый готический мыслитель нашего времени — упертый атеист Докинз. Кстати, с ним отчасти смыкается готический писатель Умберто Эко, который пишет, что любые попытки увидеть в мире смысл — это overinterpretation, интерпретатор-ское насилие. Несомненно, сегодняшняя война в Украине, в Израиле и массовый раскол в Европе ведут к появлению новой готики и новой романтики. Старый порядок погиб, а новый едва зародился. Главный неоромантик — Арестович. Мы вступаем в эпоху подвигов. Главный неоготик — пожалуй, Невзоров: вот у кого в душе ад кромешный.

В России крах советского позитивизма тоже породил неоготику, но по-настоящему ее волна докатилась до нас только сейчас. Кто-нибудь смотрел замечательный триллер 1989 года «Прикосновение»? Чрезвычайно мрачное произведение, совершенно культовое. Это Альберт Мкртчян, второй режиссер Ромма на «Девяти днях одного года», сорежиссер знаменитого фильма «Земля Санникова». Первая постсоветская готика — «Прикосновение», очень страшный фильм, не для просмотра на ночь, он очень подавляет и эстетически, и психологически. Думаю, что после массового разочарования россиян в самих себе на наши экраны попросту хлынет готика — собственно, Роман Михайлов со своей «Сказкой для старых» уже возрождает жанр, и в литературе, начиная с Ильи Масодова, эти фантазии на русские темы в духе Платонова и Мамлеева уже правят бал. Якутские триллеры не исключение. Это мистика огромных пустынных заброшенных пространств, леса, одинокие избы, линии электропередачи, пустые деревни, городские окраины... Все это обещает стать главной декорацией русского кино, когда схлынет военный психоз.

Теперь, как и было обещано, задание.

Наиболее готическая история, которую я знаю за последнее время, это история Магдалены Жук, польской модели и диетолога, которая странным образом погибла в 27 лет. (Читатель, набери в интернете и посмотри, никаких тебе пересказов: у нас учебник или что ?) Считается, что она покончила с собой, но что это было, я не понимаю. Верней, я-то понимаю, что это было, но сказать это ее родителям я бы не решился. История Магдалены Жук присутствует в интернете в двух версиях. Одна — просто пересказ. Вторая — полный набор видеодокументов. Вам надо посмотреть этот набор и, в частности, сцену ее разговора с женихом, которая записана на телефон. В ютубе все есть. Прошу вас обратить внимание в разговоре с женихом на три вещи. Первая: фраза «У них тут всякие штучки». Вторая: она все время повторяет: «Эм, это все Эм». И третья: когда он говорит ей «Я приеду, я помогу», — она повторяет: «Все бесполезно. Теперь все бесполезно». Если бы вы снимали триллер, какие вещи вы бы акцентировали? Что в этой истории является готическим? Это своего рода ключ к понятию саспенса: зло не названо, невидимо и анонимно. Конечно, есть там реалистические версии, что ее пытались украсть, это все глупости. Но история очень хорошая, бессонную ночь гарантирую.

Теперь у вас есть возможность задать вопросы.

— Получается, убийца в готическом тексте совершает зло, чтобы поговорить с Богом?

— Как ни ужасно, да. Он пытается нащупать свои границы.

— Я думал о семидесятых как об эпохе готической. Это новый Серебряный век — и у нас, и в Штатах. Почему так вышло?

— Серебряный век — реакция на упущенный шанс 1905-го. А про семидесятые Бродский сказал: «Там, грубо говоря, великий план запорот». Это у нас. А в Штатах — на чем закончились, толком не начавшись, революционные ревущие шестидесятые?

— Вьетнам?

— Даже и Вьетнам — реакция (кстати, самый готический фильм семидесятых — все-таки «Апокалипсис сегодня», снятый по неоготической повести Конрада «Сердце тьмы» с переносом действия из Конго во Вьетнам: видите, все рифмуется). Но до Вьетнама было убийство Кеннеди, лучший роман о котором написал король готики Стивен Кинг. Он много раз признавался, что именно 22 ноября 1963 года определило его мировоззрение. Кеннеди искренне верил, что изменит мир. До сих пор — ровно шестьдесят лет прошло — мы не знаем, кто его убил.

— А файлы Файлза?

— Да, признание Файлза, и все-таки в это мало кто верит. Мы в каком-то смысле не хотим, чтобы эта загадка получила примитивное объяснение. Я человек с более-менее крепкими нервами, но я вам откровенно скажу, что такого ужаса, как в музее шестого этажа, я не испытывал никогда. То есть испытывал, но это был ужас другой природы. А здесь именно липкий, ползучий страх. Когда вы видите этот склад учебников и эти пачки учебников, до сих пор разбросанные там, и понимаете, что Ли Харви Освальд в это время стрелял вот из этого окна, но главный выстрел произошел из травяного бугра... А особенно когда мы вспоминаем жуткую историю Джека Руби, помните? Вот это чистая готика.

— Как по-вашему, почему столько триллеров о насекомых? О пауках, например?

— Ну, они противные, но не только в этом дело. Насекомых в мире больше всего. Значительно больше, чем людей. Больше — только микроорганизмов, но их не видно. Иногда, если честно, я думаю, что мир создан для них, а не для нас. На одного человека приходится миллион муравьев. Не зря они в «Возрождении» выползают из именинного торта — и вместо Happy Birthday to You! звучит Something happened to you. Молодец Кинг, да? Ведь главная особенность муравьев какая? Они следуют программе. У них коллективный разум, понимаете? Это один мегамуравей. Как все грибы, у которых одна грибница. Про людей этого сказать нельзя. Хотя термин «глобальный человейник» существует.

— Что такое ОКР?

— Обсессивно-компульсивное расстройство. Лично я думаю, что наши фобии — это догадки об истинной природе вещей. Когда вам кажется, что во избежание сглаза надо три раза постучать по дереву, это можно назвать фобией. Но страшная истина заключается в том, что постучать действительно надо, понимаете? Или, как сказал Андрей Синявский, верить в Бога надо не потому, что это морально, и не потому, что это эстетично, а просто потому, что Бог есть. Я думаю, ОКР — это следствие особо тонкой связи с миром. Так мы все, обсессивщики, себя утешаем. Мне когда-то объяснил один хороший психолог: это у вас от того, что вас воспитывали принципиальные родители. Наверное. Но проблема в том, что это не болезнь. Господь — самый принципиальный родитель, он говорит: сделай так, а вот так не делай. Расскажу утешительную историю. Один хороший американский прозаик собирался ехать на переговоры в издательство. Вышел, завел машину и вдруг испытал острое желание подняться в свой кабинет и переставить две книги у себя на полке. Поднялся. Переставил. Поехал. Если бы он выехал на пять минут раньше, он попал бы в чудовищную катастрофу на железнодорожном переезде. С тех пор, как вы понимаете, он не выходит из дома, не переставив книги.

Я вам больше скажу. Поехал я тут в Колумбию, учить колумбийцев любить Гарсиа Маркеса. Я там читал о нем доклад. Вот мы в маленьком городе в сумерках остановились перекусить. К нам приблудилась собачка, маленькая и очень голодная. Я говорю: да поехали, опаздываем. А сын наш Шервуд — нет, нет, кормить собачку, кормить собачку. Купили два хот-дога, впихнули в собачку. Подзадержались на десять минут. Едем — а там дорогу перегородил вот такой оползень. Не покорми мы эту собачку, мы были бы под ним, понимаете? Водителю чуть дурно не стало. Но вот все-таки иногда надо кормить собачку. Если вам это кажется готическим, я согласен быть готическим.

— АСДВГ?

— СДВГ, или в английской номенклатуре ADHD, — это скорее проявление человеческой эволюции. Синдром дефицита внимания и гиперактивности, то есть подросток не может сосредоточиться, отвлекается, ходит по классу... Очень часто этот диагноз лепят кому ни попадя — просто потому, что человек быстрее усваивает материал и ему становится скучно. Поскольку вы все, современное студенчество, соображаете быстрее меня, я стараюсь не разжевывать, а обрисовывать тему максимально эскизным образом. Но все ведь понятно?

— Да!

— Спасибо. До скорого.