Страшное: Поэтика триллера

Третья лекция

Разберем сначала, по итогам вашего домашнего задания, «кейс свинцовых масок». То, что я сейчас буду говорить, сложно, но интуитивно вполне постижимо. В готике обычно есть три слоя. Правда, эти три слоя присутствуют так или иначе во всем, что мы понимаем и говорим. Сейчас я формулирую главную вещь в готике, но понять ее очень сложно. Религиозная вера проходит три этапа. Этап первый — детская вера. Все хорошо, как в сказке. Добро побеждает, мир в целом к нам благорасположен. Этап второй — подростковое разочарование. Бога нет, мир несправедлив, закономерностей в нем нет. И этап третий, до которого не все даже доживают. Подчас все несправедливо, но Бог есть и действует. Более того, вопреки всем очевидностям, Бог является творцом мира и вмешивается в историю. Вот до этого додумывается и доживает, как правило, не каждый.

В постижении готики есть три уровня. Первый — все не то, чем оно кажется, и природа мира страшна и хаотична, в ней нельзя проследить никакой логики. Второй уровень, до которого в данном случае додумалась Лида Китаева в своем домашнем задании. У нее придумана некая таинственная секта. Эта секта объединяет в себе людей, стремящихся к экстремальному опыту и потустороннему контакту. У нее чрезвычайно разветвленная агентура по всему миру. Эта секта вовлекает в свои ряды с одинаковой легкостью и доверчивых оборванцев, и умных образованцев. Далее Китаева делает второй шаг. У этой секты одна чрезвычайно примитивная и прагматическая цель. Этот синдикат обирает бедняков, потрошит богатеев, отбирает у людей последнее, давая им призрачную надежду на контакт. Секта выглядит демонической, а на самом деле это примитивный синдикат по грабежу доверчивых идиотов. А теперь, внимание, третий шаг. Обнаруживается, что действительно есть какая-то внешняя трансцендентная сущность, которая эту секту всего лишь использует. Боюсь, я пересказал сейчас свой роман «Остромов, или Ученик чародея» — где Остромов думал, что он жулик, не понимая, что он орудие высших сил.

Главная ошибка конспирологии в том, что она останавливается на втором шаге. Мы везде подозреваем структуру, схему, но не понимаем, насколько эта схема глубока и метафизична. Скажем, герой рассказа Андрея Синявского «Ты и я» думает, что за ним следит КГБ, а за ним следит Бог, он находится в поле его зрения. Вот в этом и есть основа готического мировоззрения: то, что мы принимаем за скучное земное зло, имеет куда более глубокие корни. Скорее всего, спиритический сеанс — обман. Но то, что водит рукой спирита, — не обман, это реальность высшего порядка. Я хотел бы остановить ваше внимание на двух вещах, которые мне понятны эмпирически, но я не понимаю, как это работает. Есть два типа тайн. В первом случае мы знаем слишком мало, чтобы реконструировать историю. А во втором — слишком много, и не можем отсеять лишнее. Например, мы слишком много знаем о перевале Дятлова и поэтому выделить основную версию не можем. А слишком мало мы знаем именно о случае свинцовых масок — там зияют огромные лакуны. Так вот парадокс: тайны, о которых мы знаем слишком много, вызывают у читателя и зрителя подсознательное чувство тревоги. Вроде бы вот все налицо, факты изучены, но мы не можем определить генеральную версию. Наши знания достаточны, а способности недостаточны. Наконец я могу с вашей помощью сформулировать, в чем основа тревоги: решение зависит от нас, оно очевидно, оно в нашей власти — но мы испытываем недостаток сил.

Второй вид тайны — разбираемая сегодня история, когда у нас слишком мало сведений и все нитки, за которые мы могли бы потянуть, почти сразу обрываются. Это и непонятный джип, и неразборчивая записка, и препарат, который они приняли, и везде дыры. Вопрос: какое чувство вызывает тайна, пазл, в котором не хватает фрагментов?

— Беспомощность.

— Беспомощность — чувство слишком рациональное, хотя это почти точно.

— Злость, раздражение.

— Не думаю. Мне тут видится скорее приятное чувство, что есть что-то сакральное, непостижимое, чего мы никогда не узнаем и никогда не поставим под контроль. Блоковское «есть еще океан», — фраза, записанная им после катастрофы «Титаника»: помимо буржуазной пошлости, есть еще океан неведомого. Жестоко сказано, но честно: «Титаник», думаю, затонул из-за того, что все слишком его ненавидели, как в « Господине из Сан-Франциско». Так вот, загадка с утраченными фрагментами вызывает бесконечную лирическую грусть. Когда вы стоите перед лицом непознанного, когда вы видите, что существует на свете непознаваемое, к которому вы даже не подступитесь, — это примерно то же чувство, с каким мы в детстве смотрим на звезды. При нашей жизни никто не приблизится даже к ближайшей из них.

— Странно, а у меня это безразличие.

— Ну, вы счастливый человек. Безразличие тоже, кстати, довольно печальное чувство, потому что когда вы встречаете свою бывшую и смотрите на нее с безразличием — грустнее этого не может быть вообще ничего, это значит, что нечто в вас умерло. Но когда мы говорим о готических эмоциях, одной из главных является anxiety — труднопереводимое колючее слово. Это тревога, переходящая в одержимость. А вторая — эмоция глубокой, чистой и как бы составляющей основу мира печали. Тот эфир, через который все передается, — печаль. Она есть, например, в Extra-Terrestrial Спилберга: мы понимаем, что можем прикоснуться к бесконечности, но не можем ни вместить, ни постичь.

— А беспомощность — готическая эмоция?

— Еще какая! Возьмем прокрастинацию — когда вы чувствуете, что нечто надо сделать, но сделать не можете. Какой гениальный триллер можно было бы сделать из «Обломова»! Человек физически способен встать с дивана, но морально не может этого сделать. Я очень всем рекомендую картину Бунюэля «Ангел истребления». Я, кстати, даже не знаю, почему она так называется. Собралась интеллигенция на вечеринку — и вдруг понимает, что не может покинуть дом, просто не может из него выйти, без развязки и объяснения причин. Та же ситуация, что и в романе Кинга «Под куполом».

И вот еще одна эмпирически понятная мне закономерность, которая особенно наглядна в деле о свинцовых масках. Вопрос ко всем: кто с большей вероятностью становится героем готического сюжета — герой или маленький человек?

— Маленький человек.

— Разумеется, потому что состояние беспомощности перед тайной — эмоция маленького человека. Кто мне назовет самый известный русский триллер о маленьком человеке?

— «Шинель».

— Молодцы! Приятно иметь дело с подготовленной аудиторией. В «Шинели», кстати говоря, происходят две эволюции. Первая — страшная эволюция мира Акакия Акакиевича, когда он понимает, что мир не ограничен его департаментом и есть темные улицы, на которых крадут шинели. Но происходит и страшная посмертная эволюция Акакия Акакиевича, который оказывается чудовищным привидением. Я думаю, что русская революция предсказана у Гоголя лучше, чем у кого бы то ни было. Маленький человек начинает срывать шинели с больших. Кстати, тоже вещь, понятная мне разве что эмпирически: одна из самых сильных триллерных эмоций — конфликт бесконечно огромного и бесконечно малого. Вообще сочетание малого и великого, великана и карлика, что так хорошо обыграл Линч в «Твин Пиксе», характерная примета готики. Слишком большой и слишком малый — две патологии, два выхода из обыденности. Возможно, потому они и пугают, как всякая крайность. В случае свинцовых масок это контраст маленьких людей и огромной горы, на которой их нашли. Не желал бы я посещать эту запущенную местность, которая с тех пор ничуть не стала цивилизованнее.

Вот почему, кстати говоря, ситуация нынешней войны так готична и так близка всем. Маленькая Украина противостоит огромной России. Слишком большой, болезненно большой, слишком большой для себя России — маленькая Украина противостоит, как Давид Голиафу.

И эти два механика представляются персонажами, которые олицетворяют маленького человека нашего времени. Я представляю этих механиков, я представляю, как от них пахнет потом и куревом, как они всю жизнь занимаются своими радиодеталями, извлеченными из чужих сломанных приемников. Вы же видели фотографии этих масок: как они грубо сделаны, как неумело. Мы понимаем, что это сделано неумелыми и невезучими людьми. Два лоха, которые поверили в бесконечность. Нет ничего более мистического, чем лох.

И наконец, последний вопрос по свинцовым маскам. С кем они выходили на контакт с помощью радиоприемника? Бога не предлагать.

— С дьяволом?

— Ненамного лучше, прямо скажу. По-моему, с такими же сумасшедшими, как они сами. Вспомните финал «Града обреченного» Стругацких. Кого видят Изя и Андрей, когда к ним кто-то приближается по пустыне? Самих себя. Они выходят на контакт с собой. Идеальный триллер — это когда вы выходите на контакт с некой непостижимой сущностью, и эта сущность оказывается вашей тайной личностью, вашей душой. Как у Вийона: «Я знаю все, но только не себя». Самая готическая французская баллада. Обязательно вспоминается «Сердце ангела» Паркера по «Падшему ангелу» Хьёртсберга — детектив, ищущий самого себя, и есть готика. Истинный страх — это не контакт с Богом или дьяволом, это контакт с неведомым двойником.

— А то, что это происходит в Латинской Америке, местности довольно мистической, Мачу-Пикчу, рисунки Наска, все такое, — это играет роль?

— Разумеется! Латинская Америка — чуть ли не главная локация современных триллеров, родина Хуана Рульфо с его «Педро Парамо», родина Роберто Боланьо, любимого моего прозаика, автора гениального «2666»! Что такое Латинская Америка с политической точки зрения? Это континент, на котором случились две колонизации: сначала инкская, потом поверх нее прокатилась испанская. Поэтому местное население в значительной степени бессильно, разочаровано, абсолютно демотивировано, пассивно перед любой диктатурой, идеалистично. Это люди, которые могут поверить в историю со свинцовыми очками. Россия же тоже прошла две колонизации. Одна колонизация варяжская, вторая хазарская.

Теперь переходим к проблеме куклы. Мы сегодня будем разбирать повесть о Буратино, анализировать ее в контексте страшной истории об ожившей кукле. Буратино совершает одну глубоко готическую вещь в этой истории: он носом протыкает реальность. Помните, когда он протыкает картину? Нос Буратино, как и нос де Бержерака, — его уродство, но прежде всего это инструмент для протыкания реальности.

Все легенды об оживших куклах довольно страшны, включая историю о сотворении человека во всех религиях и мифологиях. Кукла становится подобна человеку, потому что перенимает его главную способность. Почто есть ключевое свойство человека?

— Творческая способность?

— Ах, оставьте. Далеко не все люди ею наделены. Слушая вас всех, я дошел до самой страшной мысли, которая меня не устраивает, которой я не хотел бы делиться, но которая верна, и она вам много раз пригодится — не только в триллере, а в жизни. Сущность человека — предательство. Способность предавать. «К предательству таинственная страсть», по Ахмадулиной. Это то, что сказал Арестович: сущность и сверхзадача модерниста — предательство. Модернист обречен предать свою врожденную данность, свою кровь, свою страну. Самостоятельный и независимый человек только и начинается с предательства, с измены всему врожденному. Как сказал тот же Боланьо, — меня потрясла эта фраза из позднего интервью: «Лучшее, что вы можете сделать с родиной, это забыть ее». Иными словами, предательство куклы, предательство человека по отношению к Богу выражается в свободе нашей воли. Проявив свободную волю, кукла демонстрирует то, что Адам и Ева продемонстрировали Богу. Они вызвали его разочарование... но и восхищение в каком-то смысле. Человек становится человеком с того момента, как он изгнан из рая.

— Когда женщина уходит, для нас это предательство, а для нее прогресс.

— Когда как. Это может быть для нее и регрессом. Но, к сожалению, свобода начинается с измены. Это то самое, что сказал Чернышевский — точнее, что Лопухов говорит Вере Павловне после ее признания, что она полюбила другого: «Прежде, мой друг, я тебя только любил, а теперь уважаю». Мне это чуждо, и, пожалуй, даже мерзко, но я понять это могу. Как понимаю и то, что лояльность может оказаться началом фашизма, что фашизм держится на лояльности.

— А кто является аналогом ожившей куклы в мире фантастики XX века? Клон?

— Были и до клона прецеденты. Робот. Кто придумал это слово?

— Карел Чапек.

— Даже не он, а Йозеф Чапек, его брат. А правила роботехники?

— Азимов.

— Отлично. Каково первое правило роботехники по Азимову?

— Не навредить людям. Робот не может действовать против человека.

— Совершенно верно. А теперь важный вопрос: возможен робот, который будет соблюдать это правило?

— Нет.

— Гениальная догадка. Почему? Потому что благо человека не совпадает с его понятием об этом. То, что делает ожившая кукла, например Буратино, — с точки зрения папы Карло бред, хотя в контексте всей истории это совершенно правильно. Тут противоречие в самой постановке вопроса: понятия робота о благе человека чаще всего человеку враждебны. И кукла не может не сбежать от своего создателя — как сбегает Электроник от профессора Громова; симптоматично, что играл его тот же актер, что и папу Карло, — всеобщий папа советского кино Николай Гринько, он же папа Криса в «Солярисе» Тарковского.

К вопросу о Буратино: что является вторым названием и главным символом этой книги? Золотой ключик. Ключ — символический предмет, имеющий долгую символическую историю и много разнообразных трактовок. В триллерах много таких сакральных предметов: часы, весы, кувшин, нож, драгоценный камень. Ключ — это и фрейдистский важный символ. А какие еще триллерные персонажи или предметы есть в повести?

— Сверчок.

— Правильно: он олицетворяет уют, но вместе с тем и предупреждает о готическом повороте, как у Диккенса. Он подает голос, но его не видно. В сказке про Буратино он еще и ворчливый мрачный предсказатель.

— Еще камин. Это там, как в «Гарри Поттере», своеобразный портал.

— Конечно. Страшно даже не то, что там портал. Страшно то, что там оказался театр под названием «Молния». Театр кукол — довольно страшное дело. А владельцем этого кукольного театра оказывается, скорее всего, Мейерхольд. Это в его системе актер — кукла, тоже, кстати, периодически бунтующая. Но что самое страшное — я не знаю, почему этот театр называется «Молния». А книга итальянских впечатлений Блока, выведенного в образе Пьеро, должна была называться «Молнии искусства». Молния — символ грозы, революции, преображения. Я уже не говорю о том, что по большому счету Буратино из одного кукольного театра, театра Карабаса-Барабаса, сбежал в другой кукольный театр, где он все равно кукла.

И еще одна важная пара персонажей. Всякому сюжету соответствует свой набор коллизий и героев. Это доказала Ольга Фриденберг в книге «Поэтика сюжета и жанра». Ее двоюродный брат Борис Пастернак это причудливо доказал на своем примере. Он писал свою пьесу о крепостном театре, которая называется «Слепая красавица». Там есть свой Буратино, довольно забавный. Но пьеса о крепостном театре всегда предполагает наличие там двух персонажей-странников. В случае Буратино это лиса Алиса и кот Базилио. А в пастернаковской «Слепой красавице» это Гурий и Мавра, побирушки, собирающие милостыню для своего разорившегося барина Костромского. Прототипом Алисы и Базилио, по некоторым догадкам, были Сологуб и Чеботаревская.

Зачем они нужны в этом сюжете? Они как бы борются за душу Буратино: Артемон воплощает собачью верность, Базилио — кошачью хитрость; между нами говоря, лучше быть котом Базилио, нежели пуделем Артемоном.

Первая легенда об ожившей кукле, понятное дело, — легенда о сотворении мира, о том, как Бог создал человека. Богу неинтересно играть с глиной, ему интересна игрушка, наделенная свободой воли. Бог ставит эксперимент, победит ли в этой кукле добро. Оно обычно побеждает. Вторая итерация — легенда о Пигмалионе. Ее воплощение в реальности, архетипический сюжет о скульпторе, чье творение оживает, — почти всегда преподносит нам финал, который в легенде не упомянут. Если она ожила, он должен был окаменеть. Он должен чем-то за это заплатить. Вдобавок созданная нами возлюбленная почти никогда не ведет себя по нашим лекалам. Тот же Алексей Толстой, которого сюжет ожившей куклы маниакально интересовал — тут и переделанный из Чапека «Бунт машин», и «Буратино», — написал повесть «Граф Калиостро», где статую (в повести — картину) оживили, и появилась премерзкая бабенка, ничего общего не имевшая с идеалом главного героя Леши Федяшева. Мы знаем множество примеров в литературе, когда мужчина вылепливал женщину под себя, и эта женщина решительно брала над ним верх. «Пигмалион» Шоу — как раз история о том, как возлюбленная вышла из-под контроля. Ты ее воспитывал, воспитывал, а она — гляди-ка! Или мольеровская «Школа жен», когда герой десять лет ее воспитывал, а досталась она другому.

Но тут возникает вопрос, волнующий меня самого: какое чувство надо заложить, прошить в вашем творении, чтобы оно оставалось верным вам, зависимым от вас?

— Эмпатию? Сострадание?

— Думаю, что этого недостаточно. Думаю, главная пытка творца — неуверенность в себе, неудовлетворенность результатом. Человек, вами созданный, вами воспитанный, будет вам верен до тех пор, пока он не уверен в себе. Страшную вещь я сказал, правда ? Потому что выходит, что в любом ученике мы должны воспитывать прежде всего недовольство собой. Более того, если в каждом вашем романе будет сквозить это чувство неудовлетворенности, которое передается и читателю, — это надежда на то, что следующий ваш роман все-таки будут читать.

Третий миф — об ассистенте, искусственном помощнике. Богу нужен помощник, и человеку тоже. Таким помощником является, как правило, голем. Это мифологический еврейский робот, созданный из праха и пыли. Поскольку голем наделен все же, как и человек, некоторой свободой и эмоциональным миром, главное переживание голема — это тоска. Она проистекает от его зависимости, во-первых, и от того, что ему не ясно собственное предназначение.

Что мне представляется принципиально важным в бесчисленных голливудских сюжетах об оживших куклах — не путать с ожившими мумиями, мертвецами, зомби и т. д.? Есть такая пословица: первый ребенок — последняя кукла. Я полагаю, что среди вас есть некоторое количество фанатичных отцов, обращаюсь прежде всего к мужской части аудитории, и некоторое количество таких же матерей. Каждый из нас знает чувство приятного ужаса при виде неожиданных качеств и способностей, которые демонстрирует наш ребенок. Дети не только агенты зла, что мы часто видим в современных триллерах, но вообще проводники контакта с потусторонним. Почему? Потому что они недавно оттуда. Помните, у Пастернака — самый мой любимый фрагмент: «Тоня возвышалась посреди палаты, как высилась бы среди бухты только что причаленная и разгруженная барка, совершающая переходы через море смерти к материку жизни с новыми душами, переселяющимися сюда неведомо откуда. Она только что произвела высадку одной такой души и теперь лежала на якоре, отдыхая всей пустотой своих облегченных боков. Вместе с ней отдыхали ее надломленные и натруженные снасти и обшивка, и ее забвение, ее угасшая память о том, где она недавно была, что переплыла и как причалила. И так как никто не знал географии страны, под флагом которой она пришвартовалась, было неизвестно, на каком языке обратиться к ней».

Но есть и второй аспект личности ребенка, тот, о котором мы предпочитаем не думать, — но Пушкин не боится: «И наши внуки в добрый час // Из мира вытеснят и нас». Ребенок — по определению наш друг, наше утешение, наша радость. Но не надо забывать, что ребенок — наш могильщик. Он нас похоронит и останется после нас. Ребенок — наш памятник. Более того: что он о нас скажет, то и останется. Свидетельство детей — самое авторитетное. Мы от них зависим, а зависимость — ситуация, в которой подозрительность неизбежна.

— Минуточку. Можем ли мы рассматривать тот конфликт, который случился теперь между нашими странами, как конфликт отцов и детей?

— Вероятно, но ключевой вопрос — кто здесь отец?

— Россия, это же очевидно.

— Совсем неочевидно. Кто старше — Россия или Украина? Терминологически и исторически Украина. Кто мать городов русских, помните? Поэтому здесь конфликт отцов и детей усугубляется неразберихой в ролевых моделях. Здесь схлестнулись, условно говоря, прошлое с будущим. Дети по определению правы, но и по определению жестоки. И если победит будущее, я очень боюсь, что я им после всего окажусь даром не нужен. То есть они победят, мы будем благословлять их победу, а потом они скажут: вы в нашей картине мира не предусмотрены. И Арестович не предусмотрен — он поедет гастролировать по разным странам с рассказом, как это было. (Лекция читалась в начале сентября 2023. — Д. Б.) Представить его живущим и работающим в Украине я не могу при всем желании.

Хорошо, увидимся послезавтра.