Страшное: Поэтика триллера

Пятая лекция

Сегодняшняя наша задача — классификация монстров. Именно эволюция монстров в триллере — самый перспективный способ уловить генеральную тенденцию. Я буду объяснять сейчас вот ровно самое главное, на чем триллер держится вообще. Триллер как жанр держится на допущении, что самое рациональное, самое полное объяснение не исчерпывает ситуации. Иными словами, что помимо уровня ее рационального осмысления всегда существует уровень метафизический. И более того — только метафизическое допущение помогает выделить и осознать послание божественного автора. Разумеется, у происходящего может быть материалистическая причина, но смысл происходящего материалистическим не является и, более того, не исчерпывается. Понятно ли, о чем я говорю? При полном владении исходными данными мы можем объяснить Тунгусский метеорит, мы можем объяснить Чернобыль, мы при желании можем объяснить ковид. Но послание, которое нам предложено этой историей, смысл этой истории — не исчерпывается ее рациональным объяснением. Нам хотят сказать нечто важное, нечто гораздо большее, чем набор фактов. Иными словами, история человечества может на каждом конкретном уровне иметь материалистическое и даже, я бы сказал, экономическое объяснение. Но смысл к этому не сводится, и все эти материалистические причины — не более чем механизмы божественной воли.

— Такие мысли о недостаточности науки были у Айтматова в «Тавре Кассандры».

— Насчет «Тавра Кассандры» не уверен, потому что как раз философия этого романа — не самая сильная его сторона. Но смысл понятен: мы можем научно объяснить чудо, но цели чуда, механизмы и смысл чуда, транслируемый нам, мы объяснить не можем. Об этом скорее, если на то пошло, «Чудо» Юрия Арабова. Готика заключается не в том, что событие имеет мистическую причину: настоящая мистика заключается не в том, что Иван Иваныч оторвался от пола и полетел. Мистика заключается в том, что по совокупности материалистических причин с миром происходит тем не менее чудо. Русская революция имела множество материалистических и экономических предпосылок. Но по природе своей она была явлением, которое размывает, разламывает границы реальности. Да, собственно, метафизика и есть божественное объяснение материалистических вещей.

Таким образом мы видим, что человек живет в трех реальностях — или, если угодно, последовательно живет в трех состояниях. Первое — состояние детской веры. Такая вера мила, но, в общем, недорого стоит. В это время мир правильно устроен, есть мама с папой, они спасут. Второе состояние, последовательно наступающее, — состояние подросткового отрицания. Мир устроен несправедливо, Бога нет, никто не поможет и вообще чудес не бывает. Но есть и третье, просто до него не все доживают. Мир все равно по природе своей метафизичен, и Бог в нем несомненен — именно вопреки всем абсолютно очевидным и признаваемым нами материалистическим факторам. Эволюция божественна, невзирая на то, что мы понимаем ее механизмы. Любовь необъяснима, хотя мы понимаем, что в основе ее лежит размножение. Даже жизнь, хотя она кончается смертью, на самом деле смертью не кончается, потому что на почве довольно глубокой рефлексии мы понимаем, что бессмертная душа у нас есть все равно — нечто бодрствующее, пока мы спим. Вот на этом удерживается триллер. Поэтому история Джемисонов (о них ниже) прекрасна тем, что какие бы рациональные объяснения мы ни нашли, все равно в этой истории сквозит страшное и чудесное: как сказано у Лема, еще не прошло время жестоких чудес. Мы живем в мире жестоких и трагических чудесных происшествий. Исходя из этого, я хотел бы поговорить о классификации чудовищ в триллере.

Кто может сказать, каковы были первые чудовища во всех первых триллерах, с чего начинается развитие жанра?

— Привидения.

— Драконы.

— Духи. Боги.

— Совершенно верно. Это иррациональные существа, которыми помимо нас населен мир. И в основе триллера — это тоже очень важная тема, ее стоило бы проанализировать отдельно — в принципе лежит не религиозное чувство, или, вернее, тот своеобразный извод религиозного чувства, который сегодня популярен и продуктивен. В основе триллера лежит подозрение, что мир населен не только нами. Вот это, пожалуй, самый опасный и вместе с тем самый интересный извод религиозного чувства. Из него следует как минимум два вывода, две леммы из теоремы. Первая: мы тут не главные. Очень может быть, что главными тут задуманы, например, насекомые, которых больше, или морские гады, которых мы не видим, или те существа, для которых наши органы зрения и слуха недостаточны. Но мы все понимаем, что иногда просыпаемся с утра в отвратительном настроении, для которого нет материальных причин. Это не физическая ломота: физически мы чувствуем себя превосходно, и погода нормальная. Но, видимо, мы в этот момент чем-то одержимы или кто-то сквозь нас проходит. Мир населен теми сущностями, которых мы не улавливаем. А кто улавливает, кстати говоря?

— Кошки. Животные.

Да, и дети иногда на очень ранних этапах. Или сумасшедшие, но у них та проблема, что они, как правило, не могут этот опыт зафиксировать и изложить. Но хорошо улавливают животные и хорошо улавливают дети. Любопытный эпизод в развитии любого ребенка — обычно с восьми месяцев до двух лет, потом исчезает (но не у всех!) — ребенок начинает разговаривать с условным Сережей, как его называют в российской педагогике, с воображаемым другом, который присутствует в комнате. Кстати, на контакте с этими невидимыми сущностями построен почти любой триллер об одержимости дьяволом. Помните, в «Изгоняющем дьявола» с чего начинается? Девочка начинает разговаривать с неким капитаном Гауди, который вызывается с помощью игрушки, планшетки. Этот капитан придуман очень хорошо.

— Карлсон...

— Да, это моя любимая тема. Как выглядит Карлсон в мифологии XIX столетия? Это летающая сущность, ангельская или демоническая, которая навещает одиноких детей. Например, у Лермонтова это демон, конечно. Карлсон — это ангел атомного века. И в Карлсоне довольно сильно демоническое начало, потому что он побуждает малыша именно разрушать игрушки, лазить по крышам, лгать родителям. Мэри Поппинс — еще более демоническая сущность, потому что она, прямо скажем, недобрая няня. Вы знаете, вероятно, что Пэм Трэверс придумала свою Мэри Поппинс, побывав в Советском Союзе и пообщавшись с советскими воспитательницами в яслях. Записки Пэм Трэверс о посещении СССР «Московская экскурсия» — одно из самых демонических чтений, которые я могу предложить: все-таки 1932 год. Карлсон — не просто воображаемый друг, потому что воображаемый друг обычно нам равен. А Карлсон — летающая сущность, наделенная сверхспособностями. Кстати, можете себе представить, как прекрасна была бы картина Врубеля «Карлсон летящий» или «Карлсон поверженный» — две ножки в полосатых носках торчат из мусорной кучи.

Да, мир населен не только нами. И понятное дело, что первыми такими сущностями в истории человеческого сознания являются ангелы, демоны, боги, бесы, невидимые помощники, те, кого в обэриутском кругу принято было называть вестниками. Я думаю, что в познании этих сущностей дальше всего продвинулись близкие к обэриутам философы Липавский и Друскин, два мыслителя, занимавшиеся философскими обоснованиями хармсовских интуиций. Хармс писал подробные отчеты — «О том, как меня посетили вестники». Вестники — это гонцы между мирами. Хармс, как полусумасшедший или человек с очень тонким душевным аппаратом, называйте как хотите, — лучше других эти сущности улавливал. Это не обязательно могущественные существа. Очень часто это просто медиаторы, посредники между нашим миром и миром незримых сущностей. Просто готическое мировоззрение предполагает в этих сущностях не помощников, не друзей человека — и вообще готическое мировоззрение исходит из того, что невидимый мир страшнее видимого, что наше земное бытование по сравнению со смертью вполне себе подарок. Готика — это метафизический пессимизм.

читаем мы у Цветаевой. Именно отсюда, кстати, сложная и богатая метафизика еврейства: еврей — тоже чужой, представитель тех не совсем людей, которыми населен наш мир. Антисемитизм в основе своей имеет не брезгливость, не высокомерие, не презрение, но страх. Кровавый навет — мифологическая конструкция, допускающая применение евреями крови христианских младенцев в оккультных целях, — легенда не менее готическая, чем вампиризм. У Горького на эту тему написан гениальный рассказ «Каин и Артем». Для многих это в самом деле мощный шок — что мир населен не только нами, но и евреями. А евреи не совсем мы.

Итак, первые герои готики - незримые сущности. А дальше?

— Зомби?

— Почти в точку. Зомби — это кто?

— Мертвецы.

— Молодцы. Мы говорили с вами о том, что в основе готики лежит инверсия, измена вещи. Вещь оказывается не тем, что мы от нее ждали. Невозможно представить более наглядную инверсию, чем оживший покойник. Поэтому следующая инверсия, следующий герой готики — это оживший мертвец. Мы понимаем в принципе, что оживший покойник несет нам угрозу. Любопытно, что в традиционных фольклорах, фольклорах оседлых народов оживший мертвец вызывает ужас именно потому, что это инверсия, отклонение от нормы, нарушение традиционного порядка вещей. А кем является оживший мертвец в фольклорах народов кочевых или молодых?

— Духом-покровителем.

— Совершенно точно, другом. Исследования цыганского фольклора показывают, что большинство ценностей оседлого народа противоположно ценностям народа кочевого. Народ кочевой живет в этически подвижном мире: новизна вызывает не ужас, не опасение, но приятие и оптимизм. Любопытно, что воскресший покойник, например, у американцев, у нации сравнительно молодой, очень часто является другом. В одном американском триллере трусливому мальчику помогает его дедушка, участник гражданской войны. Вообще Хэллоуин, когда вылезает всякая нечисть, — это праздник, кутеж, гулянка, поэтому его так и ненавидят российские традиционалисты. А вот в России воскрешение мертвых почти всегда вызывает панику. Надо быть очень большим традиционалистом в Америке — например, Стивеном Кингом, — чтобы в ожившем мертвеце видеть врага, как в «Кладбище домашних животных». Там мораль: ни в коем случае не оживляйте мертвых, потому что этим вы впускаете в мир перверсию. А так-то в большинстве хэллоуинских историй визит покойника скорее в радость, а у латиноамериканцев — в «Восставшей Мексике» Эйзенштейна целый эпизод этому отдан — вообще существует праздник смерти, «День мертвых», 1-2 ноября. Мексиканский карнавал смерти имеет в основе память о двух конкистах, двух завоеваниях. Смерть — действительно повод для карнавала, потому что для коренного населения это единственная форма побега и протеста. Смерть — это возвращение к себе настоящему. Поэтому мексиканский карнавал смерти, которым Эйзенштейн предполагал закончить «Восставшую Мексику», это в известном смысле протест наций, загнанных под иго. Покойник является помощником и поддерживающей, покровительствующей силой или для молодых наций, или для кочевых наций, или для наций, чье состояние так или иначе является результатом насилия, перверсии, колонизации.

Есть еще особый отряд монстров — это выродки, условно говоря. Это еще одна категория персонажей, вызывающая ужас: в древнем Риме безумцев называли varias — другие, не такие, как мы, существующие в иной логике. Кстати, я должен признаться, что ничего так не боялся в детстве, как инвалидов, ДЦПшников, колясочников, людей с синдромом Дауна. Наверное, у меня было очень консервативное в этом смысле детство и очень консервативное мироощущение. Меня радует и восхищает инвалид, преодолевающий болезнь, но сама по себе болезнь ужасает. Я понимаю, что по нынешним временам это рискованное признание. Но ведь и у Кинга носителем ужасного иногда является смертельно больной, как в том же «Кладбище домашних животных» сестра Рэйчел — изуродованная болезнью Зельда, образ которой ее преследует. Ведь это тоже иррациональное, которое вторгается в жизнь.

— Тоже позволю себе неполиткорректное высказывание, но, по идее, люди с синдромом Дауна являются другим видом по отношению к нам. Там другое количество хромосом. И не может ли нас еще поэтому пугать, что это...

— Конечно, у них другая логика поведения. Знаменитый режиссер ленинградского телевидения Игорь Шадхан, автор «Контрольной для взрослых», рассказывал, что снимает фильм о даунах и наблюдает за поведением одного мальчика: он в своем селе каждое утро ходил по домам и раздавал из пачки сухие макаронины, а вечером ходил и со всех собирал их. Это он таким образом коммуницировал, устанавливал непонятные нам связи.

Ведь это такое русское, в каком-то смысле языческое заблуждение, что болезнь посылается по грехам. В христианстве этого нет. Болезнь дается по иррациональным причинам. Если бы болезнь давалась по нравственному критерию, болели бы только злодеи. И в каком-то смысле это было бы правильно, потому что на входе в зло стоял бы очень серьезный фильтр. Не хочет ли кто-нибудь написать антиутопию? Продаю сюжет, который будет во всем мире востребован: болеют только плохие люди, и мы начинаем их жалеть. Более того, здоровые моральные люди начинают вызывать у нас омерзение. Как показала Улицкая в одной из самых точных своих работ, болезнь вызывает сложнейший комплекс ощущений у свидетелей, у родственников — смесь сострадания, скуки, брезгливости, отвращения... С больным происходит важная вещь: он меняется — и очень часто меняется в плюс. И в финале этой антиутопии мы бы увидели мир духовно преображенных злодеев — и жирных, зажравшихся, зажившихся моральных людей. Мир, где больные являются носителями морали. Ну, собственно говоря, такая книга уже написана. Это роман моего любимого автора Руслана Козлова Stabat Mater.

Следующий извод триллера — истории о чудовищах. Чаще всего это чудовища древние, которыми земля была населена до нас. Тут формулируются сразу две страшные догадки: первая — что земля принадлежит не нам, мы о ней уже говорили, а вторая? Кто из вас способен ее сформулировать?

— Что мы тоже когда-нибудь вымрем?

— Браво, отлично. На древних чудовищах построены «Маракотова бездна» Дойля и весь цикл Крайтона о парках юрского периода. Есть еще одна версия монстра — древний или современный пришелец из космоса. В литературе космос трактуется двояко. Есть трактовка, условно говоря, оптимистическая, материалистическая или по крайней мере прогрессорская: космос несет нам добро. Там нас ждут цивилизации, с которыми мы должны подружиться. А вот, как ни странно, в основе мира Стругацких лежит готическая концепция космоса, потому что в космосе живут Странники. А кто такие странники ? Это почти как вестники у Хармса. Чем занимается Комкон-2, секретное подразделение Комиссии по контактам? Комкон-1 занимается нормальными, дружественными контактами с другими инопланетянами типа пандорианцев. А Комкон-2 — это контрразведка, тайная полиция, своего рода зеркальное отображение прогрессорства — то есть антипрогрессорство: как бы нас кто не спрогрессировал. Они выделяют среди нас тех Странников, которые пытаются нами управлять. Это попытка человечества отсечь волевые влияния на него. И то, что присутствие Странников в нашей жизни ощутимо, я просто чувствую физически: да, некоторые люди иногда являются носителями не совсем земной морали и не совсем земной цивилизации. Например, по всей логике истории Гитлер мог получить ядерное оружие, но вот не получил. Это прямой случай вмешательства могущественных внеземных сил. Только Юлиан Семенов это объяснял вмешательством Штирлица, который похитил физика Рунге и отправил его американцам. (Физик Рунге существовал реально, но ядерными проблемами не занимался — Семенов дал эту фамилию, по всей вероятности, Оппенгеймеру, о чем и снят позднейший триллер, вызвавший массу споров.) А мы с вами можем это объяснить вмешательством инопланетных сил. Кстати, вопрос для создания современной утопии, упражнение на сюжетную изобретательность. Вот сейчас у главного маньяка-агрессора есть ядерная дубина. Представьте себе, что вы агент странников-прогрессоров на Земле. Что бы вы сделали? Рискуйте, все свои, стукачей нет, Bard вообще нежелательная организация в России.

— Я бы дала аналогичную дубинку Украине.

— Сильно подозреваю, что это бы здорово ускорило апокалипсис.

— Я бы сделала все, чтобы он сошел с ума моментально и стал бы совсем другим человеком.

— Это опасно. Это игра с непредсказуемыми последствиями: допустим, он стал добрым, но готика на то и готика, чтобы оборачивать ко злу даже благо. Вообразим доброго государя, который при этом наделен неограниченными возможностями и верой в свою миссию. Он ведь и сейчас считает себя агентом добра против западного глобального зла.

— Придумать защитный купол...

— Представьте себе мир под этим защитным куполом. Стивен Кинг вам в помощь.

— Недавно был рассказ Сорокина, где все боеголовки превратились в сахар.

— Был, «Фиолетовые лебеди». Но это, сами понимаете, неосуществимо даже для инопланетянина.

— Если бы я был бы странником, я бы ничего ему не делал. Потому что, скорее всего, я бы знал, что это все уже отсырело давно. И все уже давно не работает на самом деле.

— Вот это, как всегда у вас, перспективный ход. Но что будет в следующей стадии? Хорошо, вот они нажали кнопку, вот у них не сработало. Что дальше ?

— Мне кажется, они бы начали договариваться.

— Договариваться они бы как раз не начали. Когда у одного итальянского писателя, а именно у Чезаре Павезе, случились проблемы с проституткой — не встал, грубо говоря, — он ее искусал. Ресентимент — всегда реакция на бессилие. Это стал бы мир такого ресентимента, что актуализировался бы лозунг «Так не доставайся же ты никому». Это был бы шанс на самое страшное озверение, на мир, который уничтожает себя без ядерного оружия. Потому что ядерная война — не единственный способ уничтожить человечество. Оно может уничтожить себя на почве рокового разочарования. Помните, у Роберта Фроста?

— А мой вариант — как у Стругацких, «За миллиард лет до конца света». Вмешивается гомеостатическое мироздание. Отдан приказ, а тот не доехал, тот упал, третий заблудился, четвертый усомнился, пятому кирпич на голову упал...

— А вот это была бы гениальная схема. К какому ощущению это привело бы человечество? К смирению. Мы не все можем. Ох, черт, побери! Какую можно написать вещь о том, как ядерная война не состоялась из-за смешных причин. Где-то машина забуксовала, где-то генерала оса в нос укусила... Только надо это очень смешно написать. На том же триллерном сочетании великого и ничтожного.

— А я бы со страхами работала, я бы узнала психологию, кто чего боится...

— А как с их страхами работать? Любая работа со страхами приводит к их усилению или гиперкомпенсации, мы ли с вами этого не знаем? Поработаешь с одними — вылезут другие, а то как, простите, с липосакцией: просто жир начинает откладываться в другом месте, совершенно непредсказуемом.

— Можно дать ему великолепную бабу, секс, который так его заведет, что ему станет жалко умирать.

— Это, кстати, вариант. Инопланетянин является к нему такой огонь-девкой, что ему становится жалко взрывать мир. И тут, прикиньте, какой поворот: он по возрасту уже ничего не может с ней сделать и жмет на кнопку немедленно!

— Нет, инопланетяне могут поднять любой член, это они умеют.

— Дорогие друзья, о, как далеко мы ушли от основной темы, но как креативно мы от нее ушли! Вы знаете, отцы, меня сейчас пробила гениальная мысль. Мы помним, что по итогам нашего семинара каждый должен написать триллер. Товарищи, давайте издадим сборник рассказов, в каждом из которых гротескно, фантастически и притом доступно преодолевается ситуация мировой войны. Один рассказ об инопланетянине, который является мужской сущностью, но ему надо притвориться женщиной, и это мучительно, и это очень интересно, и он трансгендерно является к генералиссимусу и ему отдается. А другой — история о смертельной болезни, когда болеют только плохие. Третий — комический сценарий о тотальной нескладице. И этот сборник будет нашим заклинанием. Я лично берусь написать туда рассказ, я еще подумаю какой.

И все-таки я хочу вернуться к проблеме классификации монстров, потому что мы увлеклись, как всегда, собственным творчеством. Уже на сне Раскольникова о трихинах в финале «Преступления и наказания» было понятно, что главное зло переселяется внутрь человека. И вот, в 1888 году произошли два почти синхронных события, доказывающие, что законы самодвижения литературы не управляются никакими объективными закономерностями — или управляются непознаваемыми. Одновременно два ровесника, два писателя очень разного темперамента, представитель неоромантизма Стивенсон и пионер неоготики Мопассан (он, конечно, основатель неоготики, потому что у Мопассана миром управляют страшные непознаваемые силы — Эрос, проклятие, безумие и так далее) пишут два рассказа, совершившие революцию в жанре. Ужас перемещается в глубь человека. У Стивенсона это самое известное произведение о раздвоении личности — «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда». А повесть Мопассана «Орля», как всякая неоготика, написан гораздо сильнее, но, как всякая неоготика, имеет гораздо меньшую сферу влияния. Я рассказывал вам версию о том, что Путин является Хайдом Ельцина. История о раздвоении личности в основе своей имеет самую страшную догадку, особенно отчетливую в «Орля». Решение принимаем не мы. Решение принимает наш мозг, логика которого нам не ясна. Достоевский спрашивал, знает ли преступник — убьет он в следующую секунду или нет? Вопрос о том, кто принимает решение, становится главным вопросом XX века. Этот вопрос перемещает проблему во внутренний мир человека. Монстр переселяется в нас. Собственно, что описано в «Орля»? Формально это клинически точная картина обсессивнокомпульсивного расстройства, синдрома навязчивостей, о котором мы уже говорили. Это тревога, страх, повторяющиеся ритуалы. И вот у Мопассана поставлен самый страшный вопрос. Иногда мы понимаем, что надо закрыть форточку. Но этого хотим не мы. А что в нас этого хочет, мы не знаем. Обсессивнокомпульсивное расстройство — это мост к человеку будущего, потому что в человеке будущего не одна личность. Вообще цельность личности в наше время нарушена бесповоротно, и большинство психологических голливудских сюжетов — «Головоломка», «Идентификация», «Жатва» — повествуют об этом. Дэниел Киз в «Таинственной истории Билли Миллигана», само название которой отсылает к «Странной истории Джекила и Хайда», ввел понятие светового барабана. Это понятие из ток-шоу: на барабан выходит управляющая личность. Но эта управляющая личность не всегда одна и та же.

К сожалению, то, что человек делает, — объективно не результат его желания, его хотения. Это результат какого-то знания, которое живет в нем бессознательно. Мы контролируем не все свое сознание, а весьма незначительную его часть: пока контролирующая личность стоит на световом барабане, другие ведут свою жизнь, и настроение наше зависит не только от этой управляющей личности, а от всей совокупности нашей психической жизни, о большей части которой мы попросту не осведомлены. Повесть Стивенсона — как раз история о том, как управляющая личность потеряла тормоза и Хайд начал вылезать неконтролируемо. Любопытно, что помимо Джекила и Хайда в этом персонаже наверняка жило гораздо больше субличностей, но не все они были манифестированы. Дописать за Стивенсона было бы крайне любопытно: все они погибли в тот момент, когда отравился Джекил, а ведь многие могли спасти положение, если бы у них хватило сил достучаться до него. Может быть, неправильная примесь в этом зелье раскрепостила бы другую личность, законопослушную и адаптивную, которая нашла бы выход из положения.

— А вы говорили, что сами страдали ОКР, но излечились.

— Не совсем «излечился». Меня излечил профессор Жолковский.

— Каким образом?

— Я должен был делать доклад на его семинаре, но я, пока не раскрыл «Сапера», — знаете игру? — не мог выйти из дома, вообще тронуться с места. Возникает ощущение невыполненной миссии, ну, сами знаете. А в Штатах нельзя опаздывать на семинар, тут гениальную рассеянность не уважают — это считается просто оскорблением студентов. И он ходил вокруг меня кругами, потом бегал, потом окончательно взбесился — и просто вырвал шнур из розетки. И я спокойно пошел докладывать.

Кстати, от аэрофобии я тоже излечился не сам. Меня ужасно накрывало в самолете на взлете, турбулентность меня вообще выводила из себя... А тут я полетел в Камбоджу писать про девушку-маугли, которую поймали в лесах в провинции Ратанакири, — очень интересная, страшная история, она есть у меня в сборнике «Палоло». И мне так страшно было в этой провинции, в дикой камбоджийской глуши, в совершенно чужом мире, что когда самолет-кукурузник с совершенно изрытой взлетной полосы, по которой гуляли куры, все-таки унес меня оттуда — у меня всякая аэроофобия прошла стремительно, до того мне хотелось оттуда исчезнуть. Жизнь — лучший доктор, это еще Чехов понимал.

— Страх страхом вышибают.

— Ну разумеется! Говорит же Владимир Леви: вылечить зависимость нельзя, это черта психики, но можно пересадить с одной зависимости на другую. Скажем, из алкоголика сделать трудоголика. В некотором смысле «Орля» об этом же, потому что вместо ОКР у героя возникла мания суицида. Он понял, что покончить с Орля — значит покончить с собой. Для начала он поджигает собственный дом, но и после того, как дом сгорел, сущность остается в нем. Она ускользнула из запертой комнаты.

«Орля» — переход триллера на качественно новый уровень. Это перемещение зла в область нашего я, которая само себе не подотчетно. Некоторые черты того же расстройства личности мы наблюдаем в истории Джеймисонов, которую я просил проработать к этому семинару. (Читатель, поищи эту историю в сети — она подробно изложена во множестве мест: это загадочное исчезновение семьи в лесах Оклахомы 8 октября 2009 года или чуть позже — вы сами поймете, почему нет точной даты.) Что в истории Джеймисонов является самым страшным?

— То, что их нашли в пяти километрах от места, где искали. От машины.

— Ну да, потому что это в принципе алогично. Но я бы сказал, что самое страшное — это лицо девочки на последней фотографии. Она улыбается, но улыбается очень нехорошо. Словно что-то знает. И отдельный ужас — это хроника камеры наблюдения из их дома, где они собирают вещи перед поездкой — и собирают вяло, двигаясь замедленно, как бы по чужой воле. Эти 24 часа, когда они медленно заносят вещи в минивэн, как бы парализованные, — вот это самое страшное. Иногда они даже без вещей туда-сюда слоняются по участку. Тут тоже возникает ощущение навязанной, чужой воли. Но самым страшным в интерпретации этой пленки было бы открытие, что люди вообще обычно собираются именно так. Если нет срочной опасности, мы всегда стараемся оттянуть момент отъезда. Момент отъезда, как мы уже говорили, — всегда рубеж, момент перехода из контролируемой реальности в неконтролируемую.

— А вот эти надписи на доме, закрашенные впоследствии?

— Я как раз считаю, что это ложный след. Ну подумаешь, жили до них в этом доме какие-то сектанты или дети, которые писали или рисовали на стенах разную ерунду, — а Джеймисоны закрасили. В триллере обязан быть ложный след, но он не должен перетягивать на себя главное внимание, просто в готике реальность всегда как бы двоится. И мы никогда не знаем, какой выход из лабиринта является надежным: их может не быть вовсе, а может быть несколько.

Наша следующая тема — триллеры о смерти и бессмертии. Рекомендую всем прочесть рассказ Набокова Ultima Thule — первую главу неоконченного романа 1940 года, он там мог проговориться о вещах слишком важных, и чтобы не дать ему закончить роман, некие силы развязали вторую мировую войну и сдали немцам Париж. Людям особо продвинутым рекомендую источник этой фабулы, а именно роман Федора Сологуба «Капли крови» — первую часть трилогии «Творимая легенда». Это первоклассное сочинение, хотя у автора большие проблемы со вкусом — но гению вкус не нужен, он создает новый канон. Теперь вопросы.

— Вы часто говорите «хорошая идея», но что вы называете хорошей идеей?

— Хорошая идея — это не все, но это старт процесса, в автомобильной терминологии — стартер. На одном стартере автомобиль не едет, но он дает искру, которая в результате срабатывает.

— Отчего лучше отталкиваться — от героя или сюжета?

— Вечный спор. Я человек простой, поэтому отталкиваюсь от сюжета. Потом уже сюжет проявляет героя.

— Вопрос о Хайде. Я правильно понимаю, что любой интеллектуал — или хотя бы просто человек с богатой внутренней жизнью — неизбежно сталкивается со своим Хайдом? И отсюда вопрос, что нужно делать, чтобы этот Хайд не возобладал?

— Свой Хайд есть у каждого, это, боюсь, справедливо. А вот на ваш второй вопрос ответить довольно трудно. Знаете, что является первым признаком Хайда? Как его обнаружить в себе? Кстати, раз уж мы об этом заговорили, идея почерпнута из повести Диккенса «Договор с призраком», и самое любопытное — в каком обличье эта злая сущность появляется у Диккенса. Это был маленький мальчик с блестящими голодными глазами. Всегда голодный, очень маленький, и глаза у него ярко блестели. Зло — инфантильная сущность, и универсальным средством борьбы с ним является тот рост самоконтроля, который мы обычно и отождествляем с взрослением.

— А как насчет формулы Уайльда: «Единственный способ отделаться от искушения — поддаться ему»?

— Уайльду это, прямо скажем, счастья не принесло, и говорит это лорд Генри — по-моему, далеко не самый привлекательный персонаж, такой Хайд самого Уайльда, который выпустил зло из прекрасного юноши Дориана Грея. Кстати, «Портрет Дориана Грея» — вариация на ту же тему, только там этой персонификацией выпущенного зла был не человек, а, в лучших традициях Уайльда, произведение искусства. Но в самой талантливой и сложной сказке Уайльда «Рыбак и его душа» носителем злого начала становится именно душа, которую рыбак выпустил из себя (она ему мешала соединиться с русалкой), и эта душа, скитаясь по дорогам жестокого мира, набралась ужасных навыков. Уайльда эта тема очень волновала, потомучто он-то своего Хайда знал отлично. Даже говорил: «Перверсии в сфере страсти стали для меня тем же, что и парадокс в сфере мысли». Ему еще повезло — его демон существовал объективно, его звали Альфред Дуглас, для друзей Бози. Никогда не пойму, что Оскар в нем находил.

Если уж говорить о симптоматике, раскрепощение Хайда всегда связано с безумной радостью, диким, животным наслаждением. Джекил как бы эякулирует Хайдом. Но как бросают пить? Вы понимаете, что минусы становятся увесистее, чем плюсы. Как говорил Искандер, похмелье становится интенсивнее опьянения. В принципе, всем Джекилам можно этого только пожелать.

Ну, до скорого.