Страшное: Поэтика триллера

Четвертая лекция

Наша сегодняшняя тема — взаимные трансформации человека и животного. Начнем с «Острова Доктора Моро» — самого жестокого романа Уэллса

Вообще, во взаимных превращениях человека и животного мы прослеживаем один из ключевых сюжетов XX века. И практически все сюжеты, которые так или иначе развивают тему взаимной трансформации человека и зверя, — классические готические триллеры. Элементы триллера есть, кстати, и в сказке о царевне-лягушке, и во всем фольклоре про оборотней. «Остров доктора Моро» — едва ли не чемпион по мрачности в антиутопиях XX века, но не менее жутко «Собачье сердце» Булгакова, тщетно выдающее себя за социальную сатиру, хотя на самом деле посыл здесь серьезнее и, так сказать, универсальнее. По большому счету «Собачье сердце» не смешная книга. Все, что там есть комического, остается более или менее в первой половине, когда Шарик постепенно превращается в чудовище. Это была очень милая собака. Но стоило Климу Чугункину внедриться в ее мозжечок, как перед нами оказался монстр — с собачьим сердцем и пролетарской головой. «Цветы для Элджернона» — тоже не просто триллер и гораздо шире жанрового определения. Это одна из самых безысходных книг, когда-либо написанных, и Дэниел Киз в этом плане вообще молодец, потому что замечательно воплотил два главных трил-лерных сюжета XX века, второй его половины. Один из них — «Цветы», а второй — «Таинственная история Билли Миллигана», задающая тренд уже на первую половину XXI века. Об этом мы будем говорить на следующем занятии.

Вопрос ко всем: почему триллеры на этот сюжет отличаются такой мрачностью тона? Относительно свежий пример — «День гнева» Гансовского, произведение, которое я, например, интерпретировать не берусь ввиду его крайней позднесоветской зашифрованности.

— Наверное, потому, что в этих сюжетах речь о потере человечности?

— Насчет потери человечности спорно, потому что как раз обретение человечности не делает животных ни счастливее, ни лучше. Даже такая, казалось бы, жизнерадостная картина, как «День дельфина» по роману Мерля «Разумное животное» — где дельфин трансформируется в человека и начинает разговаривать, — даже эта удивительная картина оказалась глубоко трагической и пессимистичной. Если вы спросите меня — а я как раз не уверен в своем ответе, — мне кажется, превращение во что-то, чем ты не являешься, это страшная вещь. Ты же себя теряешь, теряешь весь контекст, все окружение. Превращение Галатеи в живую женщину — мы говорили об этом применительно к мифу об ожившей кукле — тоже должно было обернуться для нее трагедией, а для Пигмалиона уж наверняка. В каком-то смысле жизнь — это и есть процесс превращения. Мне горько вам об этом говорить, но превращение молодого человека в старика само по себе не пряник, а один из трендов эпохи — смена гендера — тоже привлекает особое внимание и не обходится без драматической ломки. Еще один из трендов эпохи — скажем, превращение русского в иностранца. Жизнь — это всегда процесс превращения, трансформации. Но главное — что это статусное превращение, перемена статуса, не означает внутренней трансформации. В этом главная трагедия оборотня, который остается волком в человеческом обличье (наоборот еще хуже). В этом главная трагедия старика, который в душе остается молодым. Вспомним, как Лимонов писал об этом в «Красавице, вдохновлявшей поэта»:

Вот, вероятно, волк-оборотень так чувствует себя в человеческом облике — и обществе.

Видите ли, человек склонен считать себя высшей формой жизни. Но когда животное превращается в человека, оно не становится выше, не перепрыгивает на следующую ступень. Нравственность животного — или те представления о нравственности, которые есть у животного, — укладываются в рамки инстинкта. А как только поверх инстинкта появляется разум, животное оказывается в мире, полном мрачных загадок. Чтобы объяснить трагизм этой темы, надо понять ее исторический контекст. Почему в таком большом количестве стали появляться в начале двадцатого века эти истории о превращении животных в человека? Добро бы причиной был дарвинизм, но причиной была совершенно конкретная вещь — классовая борьба и классовый переход. Все эти тексты без исключения — реакция на социальную революцию, надежда: кто был ничем, тот станет всем. Превращение, условно говоря, пролетария в хозяина мира пошло туго, неправильно, он так и не начал соответствовать этой новой социальной роли: власть масс привела не к прогрессу, а к довольно быстрой деградации социума.

И именно по этой причине большая часть текстов о превращении животного в человека проникнута глубочайшим социальном пессимизмом. Мораль всех этих текстов — кому велено чирикать, не мурлыкайте. Есть, правда, у Александра Беляева произведение о том, как сочетание черт человека и животного дало нечто прекрасное и гармоничное. Вы мне легко это произведение назовете.

— «Человек-амфибия»!

— Но тут возникает другой вопрос. Интересно, кто-нибудь догадается или нет? Почти одновременно с романом Беляева — за десятилетие до — появился совершенно нефантастический роман одного замечательного американского автора о том, как моряк пропутешествовал в следующий класс людей, превратился в писателя, разбогател. Чем заканчивается этот роман?

— Моряк утонул.

— Покончил с собой, да. Моряк уходит в океан. И, кстати говоря, уход Мартина Идена в океан очень похож на бегство Ихтиандра в свою стихию. Хотя на самом деле Мартину Идену полагалось бы вернуться в бездну своего класса, условно говоря (вспомним цикл очерков Лондона «Люди бездны», и именно в бездну в последней строчке уносит Идена). Но проблема в том, что класс его обратно не принимает. Помните «Короткие встречи» Киры Муратовой? Девушка, которая ходит к главной героине брать книжки, говорит: книжки-то я теперь прочитала, мне теперь со своими скучно, а ваши меня не берут. Это и есть проблема человека, который застрял между классами. Такой человек долго не живет. И я вам могу легко привести примеры, скажем, из русской литературы. Кого бы вы назвали русским писателем, который застрял между классами, вышел, условно говоря, из крепостного крестьянства, стал главным знаменем интеллигенции, но умер, едва перевалив за сорок?

— Чехов.

— Шукшин!

— Самое интересное, что и то, и другое верно. И, кстати, в русской циклической схеме литературного процесса между Шукшиным и Чеховым обнаруживаются удивительные параллели — это не только общее их тяготение к драматургии, к театру, но и общая у них клаустрофобия, страх тюрьмы и болезненный интерес к ней. Шукшин вполне мог бы написать «Остров Сахалин». А Чехов вполне мог бы написать «Охоту жить» или «Други игрищ и забав». Но это так, в сторону. Просто для иллюстрации того тезиса, что человек, попытавшийся перепрыгнуть в следующий класс, обречен потому, что он одиночка в обеих средах. Он обречен потому, что его новые качества несовместимы с его прежней биологической сущностью.

— А «Коллекционер» Фаулза — не про это?

— Хороший вопрос. Ну, тут скорее речь о биологической — не только социальной — несовместимости двух антропологических типов, это то, что мы видим у Фаулза и в другой его замечательной повести, «Бедный Коко»: лучшее, на мой взгляд, его произведение, где в дом старого писателя проникает грабитель и уничтожает результаты его многолетнего труда. Просто так, ни для чего. И никак они не могут понять друг друга, как Миранда и Калибан в «Коллекционере», потому что между ними лежит непреодолимый антропологический, а грубо говоря, видовой барьер.

И здесь я должен поставить самый страшный вопрос. Именно безответность вопроса делает тему готичной. Мы не можем внятно определить, что делает человека человеком. Первым на этот вопрос попытался ответить Уэллс. Я вообще считаю, что Уэллс — величайший писатель конца XIX столетия, выше Киплинга и Голсуорси. Обратите внимание, все главные темы XX века им были угаданы, прежде всего эволюция и диверсификация рода человеческого, его распадение на элоев и морлоков. «Машина времени» — едва ли не самый популярный его роман. Именно Уэллс описал вырождающуюся, зажравшуюся цивилизацию в романе «Когда спящий проснется». Главная тема Уэллса в «Острове доктора Моро» — это те приемы, те методы, с помощью которых можно было бы сделать человека из животного. Доктор Моро, которого в недавнем фильме, кстати говоря, играет Марлон Брандо, и играет, надо сказать, великолепно, отсылает нас к полковнику Курцу в Apocalypse Now. Так вот, доктор Моро практикует вивисекцию. Он считает, что воспитать высшую форму жизни можно с помощью боли. Больше всего он мучает человека-пуму, который как раз и разорвал цепи — но разорвал их лишь для того, чтобы убить доктора. Но есть и второй способ, с помощью которого он пытается сделать из них людей. Что они повторяют, сидя у костра? «Разве мы не люди? Ведь мы знаем закон». Но и то, и другое оказалось недостаточным.

Но что тогда? Любовь не предлагать. Ведь и любовь — преображенный инстинкт, вокруг которого накручено множество романтических завитушек, лирических туманностей, но он остается инстинктом размножения.

— Вера.

— В замечательном тексте Кафки « Исследования одной собаки» мы видим, что вера — по крайней мере во всемогущество хозяина — присуща и собаке. Юмор тоже есть и у животных. А когда я читаю комментарии некоторых современников в соцсетях, я вижу, что юмора нет и у большей части человечества.

— А работа над своими недостатками?

— Сложно, тут надо спрашивать этологов и зоопсихологов, но животное — например, слон — работает над своими недостатками, да и вообще, сам факт дрессуры...

— Эмпатия?

— Ну, тут мы очевидно отстаем не только от собак, но даже от муравьев.

— Совесть.

— Всегда, когда моя собака крала лишний кусок мяса, она демонстрировала такие муки совести! Впрочем, допускаю, что это были муки переедания, но непохоже. Каталась по столу, по полу, визжала, била хвостом, очень каялась. Я подозреваю, что здесь другое.

— У нас есть способность писать литературу!

— Может быть, они и писали бы литературу, но у них лапки. Нет, я думаю, главное — способность действовать в ущерб себе, против своих корыстных интересов и вопреки инстинкту. Конечно, те из вас, кто читали Лосского или Кропоткина о взаимопомощи у зверей, о способности зверей действовать в ущерб себе, но на благо рода, — вы, естественно, скажете, что это есть и у животных. Способность поступить в ущерб себе ради того, чтобы выжил род, — животным присуща. А вот способно ли животное умереть за принцип? Собака умрет за человека, да, у нее есть такая способность к самопожертвованию. Но способность действовать без выгоды, без смысла, ради чистого произвола — недетерминированно в принципе — вот это тот элемент человеческой свободы, который Кант считает доказательством божественной природы человека. Непредсказуемость. Прихоть, которую Достоевский ставит выше лакейского прагматизма. К сожалению, оказывается, что этот отвратительный произвол, описанный в «Записках из подполья», — пусть очень противный, но все же признак именно человечности. У Лема в «Дознании» — лучшем, вероятно, рассказе о Пирксе — человека от робота отличает именно способность сделать спасительную ошибку: ту ошибку, которая не заложена в программе робота и которая в конце концов спасает экспедицию.

— Животное никогда не убивает для забавы, в отличие от человека.

— Почему же, кошка с мышкой иногда играет ради забавы, жрать не хочет.

— У человека решения принимают не инстинкты, а разум.

— Кто вам это сказал?

— Эволюционисты.

— Эволюционисты ошибочно думают, что у них есть разум. А между тем эволюционисты действуют по самому простому инстинкту: придумывают самое простое и унизительное объяснение для сложных вещей, которых они не понимают.

— Я имею в виду, что человек, в отличие от всех остальных, сначала рождается, а потом становится. То есть он не определен изначально.

— Иными словами, вы хотите сказать, что человек может стать человеком, а может и не стать? Интересно. Вообще, если положить в основу антропологии свободу воли — давайте додумаем эту мысль до конца. Думаю, вы все читали «Невыносимую легкость бытия». Что было причиной невыносимой легкости их бытия? Отсутствие ответственности. Там же речь идет об эмигрантах. Что утрачивает эмигрант в первую очередь? Не родину, нет. Я назову ключевое понятие. Человек в процессе своей эволюции, в процессе своего роста усложняется. А эмигрант утрачивает эту сложность, потому что редуцирует свою жизнь до одной грани: как правило, до выживания. До тех нужд жизни, которые выходят на первое место в эмиграции. Сложность, комплексность — это та отличительная особенность, которая и делает человека человеком. У собаки один мотив, это может быть инстинкт, а может быть самопожертвование. Но собака в каждый конкретный момент слушается одного импульса. А человеком владеют многие. И выбирать из этих импульсов — это вопрос его свободной воли. И именно человек, в котором несколько личностей, является подлинным человеком. А человек, в котором одна, — является футбольным фанатом, или фанатом политической партии «Единая Россия». Иными словами, внутреннее единство является признаком примитивности и расчеловеченности. Очень горько мне обо всем этом говорить, но это так. И когда я смотрю на большую часть своих сограждан сейчас, я с ужасом думаю, что их людьми уже не делает ничто.

Я бы решился, наверное, сказать, что раздвоение личности и есть основополагающий, системный признак человека. Цельная личность — что-то очень страшное, я не желал бы иметь с ней дело. Мы знаем о человеке немного и знаем о нем только то, что хотим знать. Но вот рассказ Гансовского «День гнева» — о появлении разумных медведей, отарков, которые оказались способны вытеснить человека из мира, победить его на всех фронтах. Я сейчас вдруг подумал, что проблему истребления отарков можно было решить элементарно: уничтожить отарков могут другие медведи, которые не стали отарками, потому что любые существа наиболее беспощадны к тем, кто вышел на следующую эволюционную ступень. Шарикова не надо было уничтожать, его можно было отдать другим собакам. Понимаете, кто активнее всего убивает люденов, условно говоря, людей новой эволюционной ступени? Люди, которые не могут им простить их новых способностей, их зубца Д. Отарков не надо было убивать именно потому, что остальные медведи составляют большинство. Бросивший курить не любит курящих. И наоборот, курящие ненавидят бросивших. И все мы являемся свидетелями того, как люди дружной стаей уничтожают любого поднявшегося над инстинктом. Оставшиеся ненавидят уехавших. Ну, кстати говоря, уехавшие платят им той же монетой. Иными словами, эволюция животного в человека приводит, как правило, к тому, что остальные животные его добивают. Мы это видим по «Острову доктора Моро», потому что те, кто стал людьми, пользуются чудовищной враждебностью со стороны тех, кто остался зверями.

— А что могут сделать люди, чтобы победить отарков?

— Боюсь, только объединиться. К сожалению, против стаи работают только стаи.

— А как-то скреститься с ними?

— Увы, скреститься с отарками человек не может. Генетически повесть Гансовского растет из повести Мериме «Локис» — там как раз история про гибрид медведя и человека. Ничего хорошего не получается. Именно поэтому на графа-медведя все время, если помните, набрасывают собаки. Но, к сожалению, противостоять готическому умному злу мы можем только одной ценой.

— Уподобившись им.

— Похоже, что да. Иными словами, научившись объединяться. Мне очень больно, что мне приходится объединяться со многими людьми, с которыми бы я на одном поле не желал находиться. Но ничего не поделаешь, придется. И объединение фермеров в финале — единственный луч надежды, который я вижу в этом рассказе.

Меня интересует история с оборотнями, потому что это тоже история трансформации зверя в человека. Смотрите, оборотень сочетает в себе черты волка и человека. Мне это особенно близко, потому что я сочетаю в себе черты русского и еврея. Когда мне надо, я еврей, когда надо — русский. Я могу сколько угодно говорить о том, что между ними нет принципиальной разницы, но она есть. Эта двойственность позволяет быть своим отчасти и там, и там, причем оборотни часто забывают, что они делают в животном состоянии. Но это дает вам огромные преимущества, это дает вам видеть со стороны и волков, и людей. Мы все говорим, что оборотень — это проклятие. И самый трагический, самый страдающий оборотень в литературе последнего времени — Римус Люпин у Роулинг в «Гарри Поттере». Но есть же и огромные преимущества в этой позиции. Я понимаю русскую стратегию — быть всегда хуже оппонента. Я понимаю и еврейскую стратегию — разрушать идентичность оппонента и укреплять собственную. Оборотень — тоже принц-полукровка, метис, и в каком-то смысле ему сильно повезло. Подозреваю, что оборотень — новый и высший тип героя.

Кстати, напомню вам рассказ Пелевина «Проблема вервольфа в средней полосе»: он раскрывает очень важную готическую эмоцию. Дело в том, что настоящая любовь возможна только между уродами, между оборотнями. И когда этот герой попадает в свою стаю, он чувствует подлинное счастье. Любовь монстров друг к другу — та единственная любовь, в которую я верю. Любовь здоровых людей всегда имеет нездоровый привкус размножения. А вот любовь изгоев, любовь уродов, особенно любовь Вервольфов, взаимопонимание, которое существует между Вервольфами, — исключительно. Я приведу Вам, пожалуй, пример готического стихотворения, которое тоже к Вервольфу имеет отношение. Это один из текстов Михаила Щербакова.

Это предсказуемый финал, но почему здесь упомянут Шодерло де Лакло? Потому что в «Опасных связях» главная тема — это любовь Вальмона и герцогини, двух чудовищ. Любовь монстров — самая готическая эмоция, потому что это сочетание омерзения и страсти, братство в унижении и в страсти, и тот, кто это понимает, — тот знает, что такое настоящая любовь. Но большинству из нас долго приходится искать своего дракона.

Следующая тема — раздвоение личности, диссоциация. Это «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» Стивенсона и «Орля» Мопассана.