Темный Лорд Устал. Книга VI

Глава 8

Кассиан

Коридор пах сыростью, бетоном и страхом.

Последнее чувствовалось особенно отчётливо — страх въелся в эти стены за годы, пропитал бетон, как влага пропитывает губку. Сколько людей здесь допрашивали, ломали, выносили отсюда в мешках?

Неважно. Скоро это место перестанет существовать.

Я шёл по центру коридора, не пригибаясь и не ускоряя шаг. Глеб двигался слева, прижимаясь к стене, пулемёт наготове — профессионал до мозга костей. Лина скользила справа, грациозная и смертоносная, с улыбкой ребёнка, которому разрешили поиграть с папиными ножами. Позади плёлся Даниил, спотыкаясь о собственные ноги и вздрагивая от каждого звука. Мурзифель уже сидел на его плече вертел головой, как турель ПВО.

«Левый сектор чист», — голос кота в моей голове был деловитым. — «Правый чист. Впереди… о, впереди пахнет вкусненьким».

Вкусненьким?

«Страхом. Много страха. Мурзифель любит, когда двуногие боятся».

Фея висела над моим плечом, тихо бормоча что-то о «критических показателях» и «неэффективном расходе ресурсов». Я её игнорировал. Привычка.

Забавно.

Когда я в последний раз вот так — лично, ногами, с оружием в руках — зачищал вражеский объект? Память услужливо подбросила образы: каменные замки, факелы вместо ламп, мечи вместо автоматов. Другая эпоха, другие декорации. Та же суть — кто-то что-то украл, кто-то за это платит.

Некоторые вещи не меняются.

Я посмотрел на хромированную тяжесть в своей руке — Дезерт Игл. После перестрелки во дворе в магазине осталось три патрона. Громоздкая, непрактичная игрушка, но, признаю, определённый шарм в ней есть. Что-то первобытно-удовлетворяющее в том, как она отдаёт в руку при выстреле.

— Хозяин, — Фея подлетела ближе, — напоминаю: резерв — два процента! Это даже не на донышке, это под донышком. Если вы сейчас начнёте разбрасываться импульсами, как на том заводе…

— Я помню.

— … то Котовск накроется медным тазом, некроз сожрёт полрегиона, а я останусь без работы. И без Хозяина! Что хуже — не уверена.

— Трогательно.

— Я серьёзно!

— Я тоже.

Будь у меня хотя бы восстановленные ранее силы — я бы прошёл сквозь этот бункер, как раскалённый клинок сквозь воск. Стёр бы всех, не замедляя шага, не отвлекаясь на такие мелочи, как двери и стены.

Но два процента — это не резерв, а оскорбление.

Значит, придётся по старинке. Ногами, руками и с вот этой хромированной дубиной, которую местные называют «пистолетом».

Глупо, — констатировал я. — Примитивно, неэффективно, но, пожалуй, даже немного весело.

Из-за угла выскочила тройка врагов.

Чёрная броня, закрытые шлемы, автоматы наперевес. Двигались грамотно, соблюдали построение. В другой ситуации, с другим противником — серьёзная угроза.

Они увидели нашу процессию и на долю секунды замерли. Им бы сейчас упасть и притвориться мертвыми — заранее, авансом. Но я заметил, что у людей есть проблемы с правильной оценкой своего места в пищевой цепи

— Огонь! — рявкнул один из них.

Они вскинули оружие.

Я поднял пистолет, прицеливаясь в пожарный щит за ними.

Выстрел. Грохот, отдача, звон в ушах. Пуля пробила крепление, и красная металлическая коробка с огнетушителем, топором и всем остальным рухнула вниз.

Двое даже не успели понять, что произошло. Просто упали, придавленные пятьюдесятью килограммами противопожарного инвентаря.

Третий дёрнулся в сторону — рефлексы у него хорошие, надо отдать должное.

Я выстрелил ему в колено.

Он заорал и рухнул, автомат отлетел в сторону. Живой, хорошо. Может пригодиться.

— Грязно, — констатировал я, переступая через тела. — Магия чище.

— Зато экономно, — Лина подобрала чей-то автомат, заменяя свою пустую винтовку. — Одна пуля — два трупа и один инвалид. Это называется эффективность, котик.

— Это называется импровизация.

— Я обожаю, когда ты импровизируешь!

«Мог бы и мне оставить», — обиженно заметил Мурзифель. — «Я тоже хочу кого-нибудь убить. Это нечестно».

— Впереди ещё целый бункер. Хватит на всех.

Лина удивлённо посмотрела на меня.

— Это ты мне?

— Нет. Коту.

— А. — Она пожала плечами. — Телепатия, как удобно. Можно сплетничать прямо в бою.

«Мне она не нравится», — сообщил Мурзифель. — «Слишком много острых зубов в улыбке.».

Я не стал это комментировать.

Мы двинулись дальше. Коридор заканчивался бронированной дверью с замком в виде круглого штурвала и грозными предупреждающими надписями. Судя по маркировке, за ней начинался нижний уровень.

Глеб подошёл, осмотрел конструкцию. Постучал костяшками пальцев по металлу, прислушался.

— Сантиметров десять — нужен резак или взрывчатка. Минут десять работы.

— У нас нет десяти минут, — сказала Лина. — У нас даже пяти нет.

— У меня вообще времени нет, — добавил Даниил откуда-то сзади. — Мне кажется, я умираю. Это нормально?

— Нормально, — Глеб даже не обернулся. — Первый бой. Пройдёт.

«Ты не умираешь, ты ноешь», — презрительно бросил Мурзифель. — «Разные вещи. Скажи ему, Хозяин».

Я не стал. Вместо этого подошёл к двери и положил ладонь на холодный металл.

Десять сантиметров стали, но у любой конструкции есть слабые точки: петли, сварные швы, болты крепления. Нужно просто знать, куда давить.

Короткий импульс — не магия в полном смысле, скорее направленное воздействие. Микровибрация, усиленная в нужных точках.

Металл застонал, заскрипел. Где-то внутри что-то лопнуло с противным хрустом.

А потом дверь вылетела. Буквально — вместе с куском стены, к которой крепилась. Грохот, облако пыли, чей-то крик, оборвавшийся на полуслове.

Я шагнул через порог.

— Стучите, и вам откроют, — прокомментировала Лина.

За дверью обнаружились двое — вернее, то, что от них осталось после встречи с пятьюстами килограммами летящего металла. Некрасиво, но эффективно.

— Котик, — Лина перешагнула через завал, обмахиваясь ладонью от пыли, — ты романтик — настоящий романтик! Другой бы постучал, подождал, попросил вежливо…

— Вежливость — для тех, у кого есть время.

— И это невероятно сексуально!

Я поднял бровь, недоумённо смотря на нее.

— Что? Я просто констатирую факт. — обиженно ответила она.

«Она права», — вставил Мурзифель. — «Ты сексуален, когда ломаешь вещи. Это объективно».

Я проигнорировал обоих.

Впереди был ещё целый бункер, полный людей, которых не особо интересовал этот вопрос. А я только разогревался.

За дверью оказался зал.

Широкий, высокий, с бетонными колоннами и мигающими лампами под потолком. Когда-то здесь, вероятно, стояло оборудование для очистки воды — теперь только ржавые крепления в полу и кабели, свисающие из стен, как кишки выпотрошенного зверя.

И четверо магов в центре.

Они ждали нас — выстроились полукругом, руки уже светятся от накопленной силы. Боевые маги ИВР, судя по форме. Не новички — я видел по стойкам, по тому, как они распределили секторы огня.

— Стоять! — рявкнул старший, седой мужик с капитанскими нашивками. — На пол! Руки за голову!

Я продолжал идти.

— Я сказал стоять!

Первый ударил без предупреждения — огненный шар, классика жанра. Хорошая форма, приличная плотность. Много-много лет назад назад я бы, пожалуй, даже напрягся.

Я лениво шевельнул пальцем, обращаясь к крови Вороновых. Примитивы думают, что магия — это просто бросить «гранату» побольше. Они забывают, что у любой силы есть вектор приложения. А мой нынешний сосуд умеет эти вектора переписывать.

Я просто нащупал ось, толкающую пламя, и завязал её узлом.

Огненный шар споткнулся о воздух. Лишенный импульса движения, он сжался в точку размером с кулак, потом с орех, потом — рассыпался фонтаном безобидных искр, как бенгальский огонь на детском празднике.

Красиво, если подумать.

— Что за… — начал капитан.

Второй маг не стал ждать объяснений — он выпустил молнию. Более быстрое в исполнении и опасное заклинание. Неплохо.

Я повёл пальцем вниз.

Разряд послушно ушёл в бетонный пол, оставив на нём причудливый узор из оплавленных линий. Что-то вроде цветка или осьминога — современное искусство, одним словом.

— Хозяин, — прошипела Фея, — вы тратите резерв!

— Не настолько, как если бы пользовался своей личной силой. Так что это мелочи.

— Мелочи складываются в снежный ком!

Маги смотрели на меня с выражением людей, которые вдруг обнаружили, что законы физики работают не совсем так, как их учили в академии. Знакомое выражение — я видел его много раз на протяжении веков. Оно обычно предшествует либо панике, либо глупости.

Капитан выбрал глупость.

— Все вместе! — он вскинул руки, остальные последовали примеру. — Комбинированный удар!

Четыре потока силы слились в один — огонь, лёд, молния и что-то тёмное, похожее на некромантию. Для провинциальных кадров даже впечатляюще.

Я сжал кулак, усиливая природные вектора вокруг них.

Гравитация вокруг магов изменилась. Не сильно, в абсолютных величинах — примерно втрое от нормы, но человеческое тело к такому не готово.

Их заклинание рассеялось, не успев сформироваться. Маги рухнули на колени, потом — ничком на пол. Кто-то захрипел, один попытался встать и снова упал. Через несколько секунд все четверо лежали без сознания.

Я разжал кулак.

— Живы. — Я посмотрел на тела. Не особо сильные, но на розжиг хватит. — Упаковать. Они нам пригодятся.

— Пригодятся? — Лина подняла бровь. — Для чего?

— В Котовске нужно много силы для выжигания некроза. Эти подойдут идеально.

Глеб кивнул и достал пластиковые стяжки. Никаких лишних вопросов — за это я его и ценю.

— Подожди, — Лина подошла ближе, разглядывая бессознательных магов. — Ты собираешься использовать их как… живые батарейки?

— Скорее, как дрова, — усмехнулся я, переступая через капитана. — Некроз — штука прожорливая. Чтобы его убрать, нужно влить прорву энергии. Зачем мне тратить свою, если вот, под ногами, валяется бесхозный ресурс?

«Мне нравится ход ваших мыслей Хозяин», — одобрил Мурзифель. — «Энергоэффективно. И, заметьте, совершенно экологично: переработка мусора в чистую пользу».

Лина проводила меня задумчивым взглядом, и я заметил, как что-то в её улыбке изменилось. Стало чуть менее игривым, чуть более… осторожным.

Хорошо. Пусть помнит, с кем имеет дело.

Мы двинулись дальше — к лестнице, ведущей на нижний уровень. Туда, где держали Алину.

Лестница уходила вниз, в темноту.

Аварийное освещение мигало красным, отбрасывая на стены дёргающиеся тени. Где-то внизу гудели генераторы.

Мы спускались молча. Даже Лина притихла и Мурзифель перестал комментировать.

Нижний уровень встретил нас стерильным светом.

Белые стены, белый пол, белые лампы под потолком — после полумрака лестницы глаза резануло. Лаборатория или медблок, судя по оборудованию вдоль стен. Мониторы, капельницы, какие-то приборы с мигающими индикаторами.

И кресло в центре, в котором сидела Алина.

Она сидела в кресле, пристёгнутая ремнями к подлокотникам и спинке. На голове — металлический обруч, утыканный кристаллами и иглами, от которого тянулись провода к гудящему блоку справа — шлем-сканер. Я знал, что это такое и для чего используется.

Её глаза были закрыты. Лицо — бледное, искажённое болью даже в беспамятстве. Из носа тянулась засохшая дорожка крови, ещё одна — из уха, а на висках — ожоги от кристаллов.

Она не двигалась.

Что-то внутри меня щёлкнуло, как переключатель или предохранитель на оружии. Тот холодный покой, который я поддерживал всю дорогу — расчётливый, отстранённый, почти весёлый — исчез, будто его и не было.

На его место пришло другое.

Бездна.

Температура в зале упала. Я не делал этого сознательно — оно просто случилось, как случается землетрясение или цунами. Пар от дыхания, иней на мониторах, треск лопающегося стекла в плафонах.

Свет замигал — быстро, хаотично, будто сами лампы пытались сбежать.

— Хозяин… — голос Феи был тихим, осторожным. Она вжалась в моё плечо, стараясь стать как можно меньше.

Я не ответил.

Сделал шаг вперёд. Ещё один.

Краем сознания я отметил, как Лина отступила назад — её улыбка исчезла, впервые за всё время. Глеб побледнел, пальцы на пулемёте побелели от напряжения. Даниил вжался в стену, а Мурзифель — Мурзифель, древняя тварь, которая помнила времена до человечества — прижал уши и спрятался за ногу своего носителя.

Я подошёл к креслу и остановился, глядя на Алину. На её измученное лицо, кровь и следы от игл.

Дело было даже не в том, что они «посмели». «Посмели» — это эмоциональная категория, но здесь работала голая логика. Они сделали это, потому что сочли риски приемлемыми. Они взвесили «за» и «против» и решили, что мной можно манипулировать. Что я буду бегать, спасать, реагировать. Что я — жертва, которая просто еще не знает своего места. Они явно перепутали моё безразличие со слабостью.

В этом была моя ошибка. Я позволил им сделать первый ход. Ждал, пока тараканы вылезут из щелей, вместо того чтобы сжечь дом вместе с фундаментом. Насекомые кусают только тех, кого не боятся. Значит, страха было недостаточно.

Дверь в дальнем конце зала распахнулась, и из неё вывалился Тарханов.

Небритый, осунувшийся, с лихорадочным блеском в глазах. Бывший глава ФСМБ, куратор проекта «Зеркало», человек, который ломал таких, как Даниил. В трясущейся руке он сжимал пистолет, направленный на кресло с Алиной.

— Стой! — голос сорвался на визг. — Не двигайся, или я её… я убью её, клянусь!

Я продолжал идти. Температура в зале падала с каждым моим шагом — пар изо рта Тарханова, иней на стволе пистолета, треск замерзающей влаги на стенах.

— Ты слышал⁈ Стой! Одно движение — и она труп!

Три метра. Я остановился и посмотрел ему в глаза, и то, что я там увидел, было почти забавным: страх — тот самый, который он так любил вызывать в других. Злоба, захлёбывающаяся в собственном бессилии. И на самом дне — безумие, выдержанное годами безнаказанности, как дорогой коньяк.

— Ты любил ломать разумы, — произнёс я.

— Что? Я… я выстрелю! Не думай, что блефую!

— Любил запирать людей в их страхах. Смотреть, как они превращаются в пустые оболочки.

Его рука дрожала всё сильнее, ствол плясал, но продолжал смотреть на Алину. Он всё ещё думал, что это имеет значение, что угроза работает, что я буду торговаться за её жизнь. Типичная ошибка — путать безразличие к собственной безопасности со слабостью.

Я шевельнул пальцем.

Тоненькая нить силы скользнула к нему и нашла нужное место. Там, где сознание соединяется с телом, где мысль становится движением, а воля — действием. Связь была тонкой, хрупкой.

Я её разорвал.

Пистолет ударился о бетон. Тарханов остался стоять — глаза открыты, грудь поднимается и опускается, сердце бьётся — тело полностью фукнционирует. У него было все, кроме… воли.

Я подошёл ближе и наклонился к его уху.

— Ты заперт. Всё видишь, всё слышишь, всё понимаешь — но никогда больше не сможешь ничего сделать. Ни пошевелиться, ни моргнуть, ни закричать — ты лишь зритель в собственном трупе. — Я выпрямился. — Это твоя клетка. Наслаждайся.

Его глаза не двигались, но взгляд… взгляд изменился. Теперь он был наполнен ужасом человека, который наконец понял, что значит быть по-настоящему «запертым».

Я отвернулся и пошёл к Алине. Тарханов больше не имел значения — с ним было покончено навсегда.

Периферийным зрением я уловил еще одно движение в углу зала. Это был компаньон Тарханова — второй генерал, тот, что поумнее.

Седой, с военной выправкой, с артефактом в руках — накопитель разрушительной энергии, способный испарить бункер вместе со всем содержимым. Судя по свечению рунных контуров, заряжали его несколько недель.

— Если я сдохну, — голос генерала был почти спокойным, — заберу вас всех с собой.

Я даже не удостоил его взглядом.

— Стой! Слышишь⁈ Я активирую!

Насекомое угрожает дракону спичкой. Забавно, если подумать.

Однако он нажал на активатор.

Вспышка. Рёв высвобождающейся энергии. Волна смерти рванулась во все стороны — и в тот же миг я выбросил руку вверх, меняя вектор.

Любая сила имеет направление. Толкни в нужную точку — и она пойдёт туда, куда ты хочешь. Для обычных смертных это довольно непростая сила в использовании, и обычно есть пределы в её эффективности, но в моём случае…

Столб чистой энергии изогнулся под прямым углом и ударил в потолок.

Бетон, арматура, пятьдесят метров породы — всё испарилось в одно мгновение. В потолке зияла идеально круглая дыра, и через неё в зал смотрело предрассветное небо.

Холодный воздух хлынул вниз вместе с пылью и мелким мусором.

Соколов стоял с пустым артефактом в руках. Его лицо было серым, как бетон под ногами.

Я прошёл мимо него к креслу с Алиной, не удостоив и взглядом.

Вдруг Мурзифель соскочил с плеча Даниила и вышел вперед.

Кончик его хвоста дымился. Кот был зол, и злость древней твари ощущалась в воздухе как статическое электричество.

«Эта крыса подпалила мне хвост», — голос в моей голове был злобным. — «Мой хвост, Хозяин. Мой красивый, пушистый хвост».

Соколов попятился, глядя на кота расширенными глазами. Он всё ещё не понимал, что происходит — для него Мурзифель был просто животным, домашним питомцем, который непонятно как оказался в зоне боевых действий.

Последняя ошибка в его жизни.

Мурзифель мягко и даже лениво прыгнул, как прыгают коты на солнечный подоконник. Далее одно движение лапой — «Кошачьи коготки», как он это называл. Демоническая техника, которую он освоил очень давно.

Хруст.

Голова Соколова дёрнулась вбок и повернулась на угол, который человеческая анатомия не предусматривала. Генерал рухнул, как марионетка с обрезанными нитями, и остался лежать на бетоне, глядя в потолок остекленевшими глазами, но… он был жив. Грудь поднималась и опускалась, но был в сознании, парализованный от шеи и ниже.

«Вот так», — Мурзифель приземлился рядом с телом и принялся вылизывать опалённый хвост. — «Никто не смеет трогать мой хвост. Никто».

Я подошёл к Соколову и присел рядом на корточки. Он смотрел на меня снизу вверх — смотрел и прекрасно понимал, что самое страшное ещё впереди.

— Убивать тебя — слишком просто, — произнёс я. — И расточительно.

Его губы дрогнули — он пытался что-то сказать, но сломанный позвоночник не позволял даже этого.

— Мне предстоит чистить Котовск. Некроз, отравленная земля, гниль в лей-линиях — грязная работа.

Я коснулся его лба.

Заклятие было простым и элегантным в своей жестокости. Привязка жизненной силы к очистному ритуалу, превращение человека в живой фильтр. Старая техника, которую я не использовал веками — не было нужды.

Теперь — появилась.

— Не волнуйся, ты не будешь батарейкой, ведь батарейки отдают энергию. Ты будешь фильтром. — Я убрал руку и поднялся. — Вся гниль, которую я вытащу из земли, пойдёт через тебя. Каждая капля яда, каждая частица некроза — ты будешь чувствовать это, Соколов. Каждую секунду, пока не рассыплешься в прах.

Его глаза метнулись — единственное доступное ему движение. В них был ужас, мольба, отчаяние. Всё то, что он видел в глазах своих жертв и что так любил.

Справедливость — забавная концепция. Я в неё не верил, но симметрия всегда казалась мне эстетичной.