[де:КОНСТРУКТОР] Терра Инкогнита

Глава 13

Я определил его про себя как Лось. Каждая казарма имеет своего Лося. Мужик, который путает размер кулака с размером авторитета. Обычно хватает одного урока, чтобы объяснить разницу. Иногда двух.

Лось встал. Выпрямился во весь рост, нависая надо мной. Аватар тяжёлый, килограммов сто тридцать, голова в потолок второго яруса.

— Не понял? — он шагнул вперёд. — Тебе по-русски сказали. Ва…

Он резко замахнулся.

Я увидел это действие за секунду до того, как рука пошла. По смещению центра тяжести, по развороту плеча, по напряжению шейных мышц. Опыт в зонах, где люди стреляют и бьют друг друга, оставляют определённые навыки.

Лось размахивался широко, по дворовому, вкладывая весь корпус в правый боковой. Эффектно. Эффективно, если попадёшь.

Удар Лося врезался в мою руку и остановился, как молот о наковальню. «Трактор» весил сто пятьдесят кило. Инженерная модель, рассчитанная на то, чтобы ворочать бетонные блоки и гнуть арматуру голыми руками.

Правая рука, свежепочинённая, ещё покалывающая от нового чипа, поймала его кисть.

И сжала.

Звук был как у ореха в щипцах. Мокрый хруст, от которого у ближайших зрителей дёрнулись плечи. Мелкие кости запястья хрустнули одна за другой, быстро, как чётки в пальцах монаха.

Гидравлический хват «Трактора», инженерная спецификация. Расчётное давление тысяча двести килограммов на квадратный сантиметр. Хватало, чтобы расплющить стальную трубу. Человеческая кисть, пусть даже синтетическая, была значительно мягче.

Лось заорал. Коротко, высоко, по-бабьи. Ноги подкосились, и он рухнул на колени, хватая ртом воздух. Лицо побелело. Свободная рука скребла по полу, пальцы цеплялись за доски.

Я разжал хват. Пинок в грудь, несильный, ровно чтобы опрокинуть. Лось повалился на спину и лежал, прижимая сломанную кисть к животу, скуля сквозь стиснутые зубы.

Я посмотрел на двоих оставшихся. Спокойно. Без злости, без торжества, без адреналиновой дрожи. Так оценивают строительные конструкции: выстоит или рухнет?

Они оценили произошедшее правильно.

— Вопросы есть? — спросил я.

Тишина. Только Лось скулил на полу.

— Вопросов нет, — озвучил я очевидное.

Двое подхватили Лося под руки и потащили прочь, бережно, суетливо, как носильщики с тяжёлым грузом. Лось шипел и прижимал к груди кисть, которая уже начинала опухать, раздуваясь синеватым мешком.

Барак загудел. Тихо, одобрительно. Кто-то присвистнул. Кто-то хмыкнул. Кто-то, я слышал, делал ставки, а кто-то другой, судя по матюкам, ставку проиграл.

Я же просто сел на койку.

Она была жёсткой, как совесть прапорщика. Без простыни, только подушка и голый матрас, продавленный сотнями тел до состояния тонкой фанеры с претензией на мягкость. Лёг на спину и уставился в потолок между рядов, где ржавая балка пересекала бетонное перекрытие наискось, оставляя за собой потёки рыжей воды, похожие на засохшие слёзы.

Тело ныло. Каждая мышца «Трактора» горела отдельным, персональным огнём, будто внутри кто-то методично прошёлся паяльником по всем нервным узлам и забыл его выключить.

Правое плечо пульсировало особенно паскудно, тупой глубинной болью, которая отдавала в лопатку и вниз по руке до самых кончиков пальцев. Операция без наркоза оставила о себе такое тёплое воспоминание, что хотелось вернуться к доктору Скворцовой и попросить ещё разок. Шучу. Лучше раптор.

Есть хотелось так, что желудок, казалось, начал переваривать сам себя. Последний раз я ел вместе с Шнурком. Память услужливо подбрасывала образы жареного мяса, горячего хлеба с маслом и даже столовской гречки из части, которую я ненавидел, а сейчас продал бы за неё почку. Чужую, разумеется.

Встать и пойти искать жратву сил попросту не было.

— Активирую режим охраны периметра, — голос Евы зазвучал в голове тихо, почти интимно, как будто она наклонилась к самому уху. — Если Лось или его дружки дёрнутся в радиусе трёх метров, разбужу импульсом.

Лось. Рука у него теперь будет болеть недели две. Ничего серьёзного, но обиды такие ребята помнят долго.

— Добро, — мысленно ответил я. — Спим.

— Спокойной ночи, Кучер.

Я не ответил. Сознание уже проваливалось куда-то вниз, в густую тёплую темноту, где не было ни боли, ни голода. Ни Шнурка в клетке вивария. Ни сына на «Востоке-5».

Просто чернота. Выключение системы. Как у компьютера, когда дёргают вилку из розетки.

Звук вдруг ударил по мозгам как кувалда по жестяному ведру.

Резкий, визгливый, он разорвал темноту одним рваным движением и вышвырнул меня из сна в холодную реальность барака.

Сирена. Подъём. Шесть ноль-ноль, если верить часам Евы, которая тут же услужливо высветила время в углу моего зрения зелёными циферками.

Вокруг начался привычный армейский хаос. Скрип пружин, мат в три этажа, шлёпанье босых ног по бетонному полу. Кто-то застонал, кто-то рыгнул, кто-то выругался так витиевато, что даже я оценил словесную конструкцию.

Воздух в бараке за ночь стал густым и тяжёлым, пропитанным запахом немытых тел, застарелого пота и чего-то кислого, органического, от чего хотелось дышать через раз. Сорок аватаров в закрытом помещении без нормальной вентиляции создавали атмосферу, способную сбить с ног непривычного человека.

Я сел на койке. Медленно, осторожно, давая телу проснуться раньше, чем буду требовать от него подвигов. Правое плечо отозвалось знакомой пульсацией, тупой и настойчивой, как напоминание от кредитора. Спина затекла от жёсткого матраса и хрустнула, когда я повёл лопатками.

Очередь к умывальникам выстроилась вдоль стены, человек пятнадцать, и двигалась со скоростью ленивого трицератопса. Умывальник представлял собой длинный ржавый желоб с дюжиной кранов, из которых работала половина. Вода шла холодная, с резким хлорным запахом, от которого щипало ноздри и слезились глаза.

Я дождался своей очереди, открутил вентиль и наклонился. Вода ударила в лицо ледяной струёй, и я фыркнул, разбрызгивая капли. Умываться одной рукой оказалось не так сложно, как я думал. Главное, не торопиться и не пытаться делать два движения одновременно. Правой что-то делать пока не хотелось. После вчерашнего выпада с Лосем, она снова заныла. Сраный чип.

Пока очередь медленно ползла, а я стоял, вытирая лицо рукавом, мозг уже работал. Привычка. Тридцать лет в армии учат планировать на ходу, потому что если ты не планируешь, ты реагируешь. А реагирующий сапёр долго не живёт.

Задач было три. Первая: контейнер с личными вещами, который должен был прийти грузовым рейсом с Земли. Куратор говорила про двое суток после высадки, а с момента моего переноса прошли как раз первые.

Если контейнер добрался до «Востока-4», в нём мог быть мой инструмент. Ничего выдающегося, стандартный набор инженера-сапёра, но на Терра-Прайм даже хороший мультитул стоил дороже, чем на Земле целый ящик таких мультитулов.

Вторая задача была важнее. Шнурок. Мой троодон сидел где-то в исследовательском блоке, в клетке, за решётками и электронными замками. Оставлять Шнурка в лаборатории я не собирался, поэтому нужен был план его вызволения.

Третья: электроника из мешков Бизона. Платы, чипы, контроллеры, которые я не успел ни оценить, ни продать. Лишний груз и лишние вопросы мне ни к чему, а кредиты были нужны вчера.

— Ева, где тут скупка?

— На базе официально нигде, — ответила она с той интонацией, которая означала «ты задал глупый вопрос, но я слишком вежлива, чтобы сказать это прямо». — Чёрный рынок работает на аванпосте «Перекрёсток» по дороге на «Восток-3». Километров двадцать пять отсюда. Тут торговать опасно, бдит тот самый капитан, который вчера рассматривал твои железы с видом искусствоведа на аукционе.

Бдит он. Да он первый там в очереди стоит. Не удивлюсь если уже рельсы туда наладил.

Двадцать пять километров. Пешком через территорию, кишащую не пойми чем. Замечательный план для утренней прогулки. Транспорт здесь был просто необходим.

— Можно сдать ходоку, но он возьмет гораздо дешевле, — сказала Ева.

— Это те кто постоянно туда ходит? — спросил я.

— Да, пути налажены. Если не можешь уйти с базы, а деньги срочно нужны.

— Да, это вариант, — подтвердил я, почесав затылок левой рукой. — Может быть так и поступим.

Ладно. Сначала жратва. Всё остальное потом.

Столовая базы «Восток-4» занимала бывший ангар для техники, переоборудованный с тем минимализмом, который свойственен военным строителям, когда бюджет освоен, а совесть ушла в самоволку.

Длинные металлические столы тянулись ровными рядами от стены до стены, привинченные к полу, чтобы не двигались и не летали в случае массовых разногласий. Скамейки из того же матового металла, гладкие, холодные, без спинок.

Потолок терялся в полумраке на высоте метров семи, и где-то там, в переплетении балок и вентиляционных труб, гудели вытяжки, безуспешно пытаясь справиться с запахом варёной крупы, хлорированной воды и разогретого пластика, из которого были сделаны подносы. Свет давали ряды люминесцентных ламп, половина которых мигала в собственном ритме, создавая атмосферу дешёвой дискотеки для депрессивных.

Очередь на раздачу растянулась человек на тридцать. Я встал в конец и стал ждать, разглядывая помещение тем особым ленивым взглядом, который на самом деле фиксирует всё: выходы, камеры, лица, руки, кто где сидит и кто на кого смотрит.

Раздатчица была крупной женщиной с красным лицом и выражением глубочайшего равнодушия ко всему живому. Она шлёпала порции на подносы с точностью метронома и энтузиазмом заводского штамповщика.

На каждый поднос ложилась горка серой клейкой каши, кусок синтетического хлеба, похожего на спрессованный картон, и пластиковая кружка с мутной коричневой жидкостью, которую здесь, видимо, из вежливости называли кофе.

Я забрал свой поднос и пошёл искать место. Каша выглядела как строительный раствор на ранней стадии затвердевания и пахла примерно так же. Хлеб при нажатии пальцем проминался и не возвращался обратно, оставляя вмятину, как на свежем пластилине. Кофе я понюхал и решил, что это скорее подкрашенная горячая вода с лёгким намёком на то, что где-то в соседнем помещении когда-то стояла банка растворимого «Нескафе».

Мой желудок на все эти наблюдения ответил громким бурчанием, которое означало: «мне плевать на твои гастрономические претензии, жри что дают».

Справедливо.

По пути к свободному месту я прошёл мимо стола у стены, за которым сидела компания из четырёх человек. Одного из них я узнал сразу, хотя мне бы хотелось не узнавать. Лось. Правая рука была перевязана от локтя до запястья грязным бинтом, и он ел левой, неловко зачерпывая кашу ложкой.

Наши взгляды встретились. Лось смотрел исподлобья, набычившись, и в его маленьких глазках плескалась та концентрированная злоба, которая не выветривается за одну ночь. Она вызревает, как хороший абсцесс, и рано или поздно прорывается. Вопрос только когда и куда.

Я прошёл мимо, не замедляя шага. Ни вызова, ни примирения. Просто прошёл, как проходят мимо мебели.

— Фиксирую повышенную агрессию по микромимике, — голос Евы зазвучал в голове с профессиональной невозмутимостью. — Умеешь ты заводить друзей, Кучер. Он с дружками так просто не отстанут.

— Будешь моими глазами на затылке, — мысленно ответил я, ставя поднос на свободный край дальнего стола.

— Уже. Двое из его компании тоже смотрят тебе в спину. Третий доедает кашу и, похоже, ему вообще всё равно. Значит, двое потенциальных, плюс сам Лось. Трое на одного, один из которых однорукий. Очаровательная диспозиция.

— Бывало хуже.

— Когда?

— Потом расскажу.

Я сел и принялся за кашу. Вкус оказался ровно таким, каким обещал внешний вид: безликим, мучнистым, с отдалённым привкусом чего-то, что при большом воображении можно было принять за овсянку. Но горячая и калорийная. Желудок принял первую ложку с такой благодарностью, что я чуть не застонал вслух. Вторую проглотил не жуя. Третью тоже.

Голод делает из любой еды деликатес. Это я знал ещё с военных операций на Земле, когда трое суток на сухом пайке заканчивались тем, что варёная гречка с тушёнкой казалась праздничным ужином в ресторане.

Жуя безвкусный хлеб, я зрительно сканировал зал. Привычка, ставшая рефлексом, который невозможно отключить. Глаза скользили по столам, по лицам, по рукам, по осанкам, считывая информацию так же естественно, как лёгкие втягивали здешний перенасыщенный кислородом воздух.

Справа, ближе к раздаче, сидела группа человек в десять. Я узнал типаж мгновенно. Должники. Те самые ипотечники из зала ожидания в Москве, которые подписали контракт ради денег и теперь отрабатывали каждый кредит собственной шкурой.

Их лица были узнаваемыми. Аватар идеально подбирал черты под сознание.

Но за прошедшие сутки они изменились. Потухшие глаза обрели осмысленное выражение, движения стали увереннее. Они ели жадно, по-деловому, как люди, которые поняли правила игры и начали считать будущие барыши.

Освоились. Прижились. Приняли новую реальность и решили из неё выжать максимум. В каком-то смысле самая опасная категория, потому что у них была мотивация посильнее страха. У них были долги.

Левее, у окна, которое окном можно было назвать с большой натяжкой, поскольку бойница в бетонной стене, затянутая мутным пластиком, слабо соответствовала этому определению, расположилась компания помоложе.

Пятеро. Громкие, размашистые, с той бьющей через край энергией, которая бывает у людей, ещё не понявших, что мир может убить тебя в любую секунду. Они смеялись, толкались локтями, махали руками, рассказывая друг другу что-то, отчего весь стол периодически взрывался хохотом.

Одного из них я узнал. Тощий парень с серёжкой в ухе и модной стрижкой, которая на Терра-Прайм смотрелась примерно так же уместно, как бальное платье на минном поле. Тот самый, что в зале ожидания рассказывал про кореша, который за три месяца заработал на квартиру в Москве.

Парень повернул голову, и наши взгляды пересеклись. Он замер на полуслове, узнав меня, и толкнул соседа локтем.

Я отвернулся. Нечего давать повод.

Уже доламывал хлеб, когда напротив меня опустился поднос.

Без приглашения и вопроса «свободно ли». Просто поставил и сел. Так садятся люди, привыкшие занимать место, которое считают своим.

Я поднял глаза.

Мужику было на вид лет двадцать, но по глазам около сорока, может, чуть больше. Крепкий, широкоплечий, с короткой стрижкой и спокойным лицом человека, которому не нужно доказывать, что он опасен.

Левую щёку пересекал старый шрам, белёсый, давно зарубцевавшийся, тянувшийся от скулы к углу рта. Такие оставляет осколок, прошедший вскользь, или нож, пущенный с расчётом. Видимо, аватар скопировал с прошлого тела. Или же рана здешняя, но зажила очень давно. Что не совсем вяжется, ведь аватар новый.

Глаза серые, внимательные, без суеты. Он смотрел на меня так, как опытный сапёр смотрит на незнакомое устройство: с уважительным интересом и готовностью ко всему.

Я его узнал. Тот профи в Москве из зала ожидания. Группа из пяти человек, сидевших отдельно от всех, молча, собранно. Этот был старшим, мы тогда еще друг друга кивнули.

— Приятного аппетита, — сказал он, берясь за ложку. Голос ровный, негромкий. — Я Семён, но все зовут меня Гризли. Командир группы «Вектор».

— И тебе не хворать, — ответил я, продолжая жевать.

Гризли кивнул, принимая тон. Не обиделся смотри-ка. Даже не напрягся. Начал есть свою кашу, методично, без спешки. Полминуты мы молча работали ложками, и это молчание было комфортным, без натяжения, какое бывает между людьми, которые понимают цену тишины.

Потом он отложил ложку и посмотрел на меня прямо.

— Слышал, как Зорин тебя «Кучером» назвал. Ещё в Москве, на вербовке. Знаю, кто ты. Рофланский мост, слышал как ты его подорвал. Легенда, мать его.

Слово «легенда» он произнёс без придыхания, сухо и по-деловому, как произносят «калибр» или «дистанция». Констатация, а не комплимент.

— Такой сапёр нам нужен, — закончил он.

Я отпил кофе. Горячая подкрашенная вода обожгла нёбо, и я поморщился, хотя не только от вкуса. «Легенда». Ненавижу это слово. Легенды красиво звучат на поминках, а в поле от них толку как от бронежилета на манекене.

— Мы идём на юг, расширять фронтир, — продолжил Гризли, приняв моё молчание за приглашение к подробностям. — Зачистка сектора, установка коммуникационных вышек. Работа грязная, но платят хорошо. Лут делим честно, доли равные.

Профессиональное предложение от профессионального человека. Чистый контракт, понятные условия. Два месяца назад я бы пожал ему руку, не задумываясь.

— Я здесь не за деньгами, — сказал я. — Мне на «Восток-5» надо.

Лицо Гризли не изменилось. Только глаза чуть сузились, как будто он перефокусировал прицел.

— Туда не пробиться, — сказал он тише. — Блокада. Поле глушит всё.

— Знаю. Но мне надо.

Он смотрел на меня секунды три. Читал. Прикидывал. Взвешивал, стоит ли давить или бесполезно. Потом еле заметно качнул головой, принимая решение, которое ему самому не очень нравилось.

— Послушай совет, — голос стал ещё тише, и Гризли чуть подался вперёд, сокращая расстояние до интимного. — Ты всё равно поедешь, я вижу. Таких не переубеждают. Но лучше тебе быть с нами, а не с местным «Расходником».

Он помолчал, покрутил ложку в пальцах. Потом продолжил:

— Их командир, лейтенант Волков, гнилой человек. Людей не жалеет. Использует как расходный материал, и слово тут не для красоты. Мы через неделю планируем рейд в ту сторону. Подумай.

Гризли встал, забрал свой поднос. Посмотрел на меня сверху вниз.

— Подумаю, — сказал я.

Он кивнул и ушёл, лавируя между столами уверенной походкой человека, которого здесь знали и с которым предпочитали не связываться.

Я проводил его взглядом. Неделя. Через неделю рейд в сторону «Востока-5». Это был вариант. Может, даже лучший из возможных, потому что в одиночку, с плохо рабочей рукой и без нормального снаряжения, я бы добрался до блокады примерно с теми же шансами, с какими черепаха добирается до финиша в забеге с грузовиком.

Но неделя это долго. Сашка ждёт сейчас.

Обдумать надо. Но это потом.

Не прошло и минуты, как место Гризли оказалось занято. На этот раз без обстоятельности и молчаливого достоинства. На скамью плюхнулся парень с энтузиазмом щенка, который нашёл палку.

Тощий, жилистый, с серёжкой в ухе и горящими глазами. Аватар у него был «Спринт», лёгкая модель, подвижная, заточенная под скорость. Тело поджарое, сухое, без грамма лишнего, с длинными руками и узкими плечами. Полная противоположность моему «Трактору». Если я был кувалдой, этот парень был швейцарским ножиком. Красивым, блестящим и хрупким.

Он наклонился ко мне через стол, понизив голос до громкого шёпота, который, впрочем, слышала половина ближайших столов:

— Ты правда Кучер? Тот самый? Я читал про мост! Охренеть!

Глаза у него были круглые, восторженные. Так смотрят на космонавтов и рок-звёзд. Мне стало неловко, а потом вовсе смешно.

— Спасибо Зорину, теперь я поп-звезда, — я зачерпнул остатки каши со дна тарелки. — Парень, дай поесть.

— Да я просто… — он запнулся, замахал руками. — Познакомиться хотел! Я Серёга. Мы с пацанами тоже в «Расходнике».

Серёжка с серёжкой. А у него все плохо с чувством юмора.

Он произнёс «Расходник» с той бесшабашной лёгкостью, с какой произносят слова, значения которых ещё по-настоящему не понимают. Для него это было приключение. Квест. Уровень в игре, который нужно пройти, чтобы открыть следующий.

Дай бог, чтобы реальность поправила его аккуратно, а не через потерю конечностей.

Серёга залез в нагрудный карман разгрузки и достал шоколадный батончик. Настоящий, земной, в яркой глянцевой обёртке, которая смотрелась среди здешней серости как бриллиант в луже. «Сникерс». Я уже и забыл, как он выглядит.

— Держи, — Серёга протянул его мне с таким видом, будто вручал орден. — Сладкое мозги прочищает. За знакомство.

Я посмотрел на батончик. Потом на Серёгу. На его открытое, честное лицо с серёжкой, на котором ещё не было написано ничего, кроме молодости и глупой, прекрасной веры в то, что всё будет хорошо.

Сашка в его возрасте был таким же. Примерно таким…

Я взял батончик. Кивнул:

— Спасибо. А теперь вали к своим, Серёга.

Он просиял, как будто получил автограф от любимого музыканта, вскочил и умчался к столу, где его компания немедленно обступила его с расспросами. Я видел, как он что-то возбуждённо рассказывает, показывая в мою сторону, и как четыре головы одновременно повернулись ко мне. Я сделал вид, что не заметил, и спрятал батончик в карман.

Сахар. На Терра-Прайм аватары жрали калории как печка дрова, и сладкое тут было валютой покрепче иных кредитов. Парень отдал мне, считай, целое состояние по местным меркам. По восторгу и щенячьему желанию понравиться. Но отдал.

Запомним.

Я допил остатки того, что называлось кофе, и поставил кружку на поднос. Пора было двигаться. Шнурок, контейнер, электроника. Три задачи, и ни одна не решится сама.

Встать я не успел.

Двери столовой распахнулись с грохотом, ударившись о стены, и в проём вошёл сержант. Здоровенный, ростом под два метра, с квадратной челюстью и лицом, вытесанным из того же бетона, что и стены барака. На предплечьях перекатывались мышцы, растягивая рукава форменной куртки, а глаза обводили помещение с ленивым превосходством человека, знающего, что ему тут никто ничего не сделает.

— Встать! — рявкнул он голосом, от которого задребезжали подносы на столах. — Стройся!

Столовая зашевелилась. Загремели скамейки, застучали ботинки по бетону. Люди поднимались неохотно, с кислыми лицами, дожёвывая на ходу.

— Физподготовка! — скомандовал он.

— Опять плац топтать? Задолбало, — лениво протянул кто-то из дальнего угла.

Сержант улыбнулся. Медленно, широко, обнажая крупные белые зубы. И в этой улыбке не было ничего весёлого. Так улыбается человек, которому доставляет удовольствие то, что он сейчас скажет.

— Нет, девочки. Плац это для детсада, — ответил он.

Он обвёл зал взглядом. Неторопливо, с удовольствием, позволяя тишине загустеть до нужной плотности. Глаза скользили по лицам, задерживаясь на некоторых чуть дольше. На мне они остановились.

И задержались.

Огонёк в его зрачках мне категорически не понравился. Хищный, предвкушающий. Так смотрит кот на мышь, которая ещё не знает, что выход из норки перекрыт.

Планы на день, которые я так тщательно выстраивал пятнадцать минут назад, стоя в очереди к ржавому умывальнику, отчётливо затрещали по швам.

Куда он нас потащит? Воевать?