[де:КОНСТРУКТОР] Терра Инкогнита

Глава 14

Плац представлял собой утрамбованную грунтовую площадку между двумя бетонными корпусами, огороженную с третьей стороны колючкой, а с четвёртой открытую в сторону периметра, откуда тащило сыростью и гнилой зеленью джунглей.

Утреннее солнце Терра-Прайм уже ползло вверх, раскаляя воздух, насыщенный кислородом, до состояния горячего влажного компресса.

Нас было двадцать человек. «Расходники». Сонные, злые, недожевавшие завтрак. Стояли в шеренгу, переминаясь с ноги на ногу, щурясь от света и разглядывая сержанта Дымова (как его представила Ева) с тем выражением, какое бывает у людей, которых вытащили из-за стола ради чего-то заведомо неприятного.

Серёжка с серёжкой пристроился справа от меня. Встал плечом к плечу, по-щенячьи преданно, будто я мог его защитить от всего, что эта планета приготовила. Его лёгкий «Спринт» на полголовы ниже моего «Трактора», и со стороны мы, наверное, смотрелись забавно. Кувалда и перочинный ножик, выстроившиеся по росту.

Лось с двумя дружками маячил на левом фланге. Перевязанная рука висела на косынке, здоровой он сжимал ремень автомата так, что побелели костяшки. Взгляд в мою сторону он бросал через каждые десять секунд, коротко и злобно, как собака, которую держат на поводке.

— Вводная, — Дымов остановился перед строем, заложив руки за спину. Голос у него был такой, что хотелось проверить, нет ли где поблизости мегафона, но нет, это были просто связки, закалённые годами армейского ора. — Сектор семь, болотистая низина на юго-восточном участке периметра. Ночью отрубились сейсмодатчики и камеры. Целый сегмент, восемьсот метров. Слепое пятно.

Он прошёлся вдоль строя, поскрипывая подошвами по утрамбованному грунту:

— Техники ссут туда идти. Говорят, что это помехи. Электромагнитные аномалии, грунтовые токи, расположение звёзд и прочая астрологическая херня, которой они прикрывают собственную трусость.

Кто-то в строю хмыкнул. Дымов не обратил внимания и продолжил:

— Как обычно, все дерьмо придется разгребать за наш счет. Ваша задача: обеспечить визуальный контакт по линии ограждения, найти обрыв кабельной линии, и если получится — восстановить цепь. А если не получится, доложить о том, что сектор чист и ссыкливые техники могут тащить свои дрожащие жопы. Инструменты в БРДМах.

Я прикинул в уме. Восемьсот метров периметра в болотистой низине. Сейсмодатчики и камеры легли одновременно, целым сегментом. Это значило, что-либо повреждена магистральная линия, питающая весь участок, либо что-то выбило распределительный узел. Грунт поплыл, корни деревьев подцепили кабель, крупное животное зацепило столб. Обычная рутина на фронтире, ничего экстраординарного.

Или кто-то аккуратно перерезал провода. Что тоже бывает.

— А прикрытие? — подал голос кто-то из середины строя. Резонный вопрос. — Если там кто-то сожрал кабель вместе с датчиками?

Дымов повернулся к говорившему с тем снисходительным терпением, которое плохо маскировало желание дать в зубы:

— Сканеры чистые. Там никого нет крупнее жабы. Вы и есть прикрытие.

Двадцать необстрелянных «расходников» с автоматами и одним сапёром. Великолепное прикрытие. Просто крепость.

— Грузитесь, — закончил Дымов.

БРДМы были старыми колёсными «Вепрями» отечественного производства и по возрасту годились мне в ровесники. Краска на бортах выгорела до неопределённого бурого цвета, колёса были лысыми, как голова Лося, а из-под днища одной из машин подтекало что-то маслянистое и чёрное, собираясь в лужицу на грунте. На борту другой машины кто-то нацарапал гвоздём или чем-то острым «Если ты это читаешь, значит, ещё жив», и ниже другим почерком «Ненадолго».

Философия фронтира в двух строчках.

Десантный отсек представлял собой железную коробку на десять посадочных мест, расположенных вдоль бортов лицом друг к другу. Мест было десять, БРДМов было два, вдобавок снаряжение, плюс ящик с инструментами и мотки кабеля, и в результате мы сидели, упираясь коленями друг в друга. Воздух внутри пах соляркой, перегретым металлом и потом аватаров, сбитых в тесное пространство, как сардины в жестянку.

Двигатель взревел, кашлянул чёрным дымом и потащил нас вперёд. Трясло так, что зубы клацали на каждой кочке, а автомат на коленях подпрыгивал и норовил соскользнуть на пол. Подвеска у «Вепря» была мертва, как мои мечты о спокойной старости, и каждую яму мы ощущали всем организмом.

Серёга сидел рядом, теребя ремень своего автомата пальцами «Спринта», длинными и нервными. Аватар у него был совсем свежий, ещё не обжитый, кожа гладкая и чистая, движения чуть рваные, как у человека, который надел чужой костюм и не привык к тому, что рукава длиннее обычного.

— Слушай, Кучер, — он повернулся ко мне, и в его глазах плясало то характерное беспокойство, которое молодые пытаются замаскировать под любопытство. — Ты же сапёр. Расскажи, почему датчики вырубаются?

— Крысы перегрызли, — сказал я, придерживая автомат на колене левой рукой, пока БРДМ перевалился через очередную рытвину. — Или грунт поплыл. А может кто-то умный их срезал.

Серёга переварил все три варианта, и по его лицу было видно, что третий ему понравился меньше всего.

— Не каркай, дед, — голос Лося долетел с другого конца отсека, низкий и сиплый. Он сидел, привалившись к борту, и смотрел на меня поверх голов. Перевязанная рука лежала на колене, здоровой он обнимал ствол автомата, прижав его к плечу, как ребёнок прижимает игрушку. — Техники сказали, помехи. Значит, помехи.

Я не стал отвечать. Спорить с Лосем было всё равно что объяснять бетонной стене принципы аэродинамики. Стена не виновата, что не понимает. Она просто стена.

— Ева, — мысленно позвал я. — Что по сектору семь?

— Болотистая низина на юго-восточном участке. Официально категория «низкий риск», последнее обновление карты угроз три недели назад. Фауна: земноводные, мелкие рептилии, насекомые. Крупных хищников не зафиксировано.

— «Не зафиксировано» и «нет» это разные слова.

— Полностью согласна. Но я работаю с тем, что есть, а не с тем, что хочется.

БРДМ тряхнуло особенно сильно, и я стукнулся затылком о броневой борт. Искры из глаз. Больная рука дёрнулась.

Хреново быть подбитым в трясущейся жестянке.

Минут через двадцать тряска сменилась на другую, вязкую и раскачивающуюся. Колёса пошли по мягкому грунту. Двигатель загудел натужнее, обороты подскочили. транспорт замедлился, покачнулся и встал.

Задние двери открылись, и в десантный отсек хлынул воздух.

Влажный, тяжёлый, густой, как тёплая каша, которую мы ели полтора часа назад. Только каша воняла мукой, а здесь воняло совсем другим. Тухлятиной. Болотным газом. Прелой органикой, которая гниёт миллионы лет и будет гнить ещё столько же.

К этому примешивался сладковатый цветочный аромат, неожиданно яркий. Ну прям как дома с пахучей туалетной бумагой на горшке.

Я выбрался из транспорта последним, придерживаясь за край двери рукой. «Трактор» тяжело плюхнулся на раскисшую землю, и ботинки мгновенно ушли в бурую жижу по щиколотку. Чавкнуло, хлюпнуло, и ноги облепила холодная грязь с консистенцией жидкого цемента.

Добро пожаловать в сектор семь.

Это было не болото в привычном понимании. Привычное болото, это кочки, мох, может, утки.

Здесь же раскинулся мангровый лабиринт, древний, как сама планета, с уходящими в мутную воду корнями деревьев, которые переплетались между собой, образуя горбатые арки и узкие проходы, похожие на рёбра огромного затонувшего корабля.

Стволы поднимались из воды, покрытые слизью и наростами чего-то зелёного, склизкого, живого на ощупь. Между ними висели лохмотья тумана, серые и рваные, медленно ползущие над поверхностью воды, как призраки, которым некуда торопиться.

Видимость была метров тридцать, дальше всё тонуло в белёсой мути. Звуки гасли, словно воздух здесь был плотнее, тяжелее, и обычные шумы джунглей, к которым я начал привыкать, сюда не долетали. Тишина стояла глухая и неприятная, нарушаемая только бульканьем газовых пузырей, лопающихся на поверхности воды, да тихим плеском чего-то мелкого в зарослях.

Вдоль кромки болота, по относительно сухому гребню, тянулась бетонная стена периметра, высотой примерно полтора метра, усиленная столбами. Сетка-рабица под напряжением, натянутая прямо на бетонной стене высотой метра в три. Каждый пятый столб был выше, поднимаясь до верхнего края рабицы и нёс на себе камеру и коробку сейсмодатчика.

Сейчас забор молчал.

Привычного низкого гудения тока в сетке не было, индикаторные лампы на столбах были мертвы, а камеры застыли, уставившись пустыми глазницами объективов в никуда.

Слепое пятно. Восемьсот метров периметра, через который мог пройти кто угодно и что угодно, и никто бы не узнал.

Сержант Дымов выбрался из кабины второй машины и встал на сухом пригорке, выше линии грязи. Осмотрелся с тем выражением, которое означало «дальше я не пойду». Достал из нагрудного кармана мятую пачку сигарет, выудил одну, прикурил. Затянулся с видимым наслаждением, выпустил дым.

— Разбиться на двойки, — скомандовал он, не вынимая сигареты изо рта. — Прочесать линию вдоль забора от первого столба до последнего мёртвого. Найти обрыв. Доклад каждые пять минут. Вперёд.

И закурил дальше, глядя, как мы разбредаемся по парам.

Серёга приклеился ко мне моментально, даже спрашивать не стал. Встал рядом, перехватил автомат поудобнее и посмотрел на меня снизу вверх с готовностью щенка на первой прогулке.

— Идёшь впереди, — сказал я, кивнув в сторону линии забора. — Ты лёгкий, щупаешь дно. Где вязко, обходи. Я следом.

Он кивнул и полез вперёд, осторожно ступая между корнями.

Его «Спринт» был значительно легче и двигался по мокрому грунту куда увереннее моего «Трактора». Там, где Серёга проходил по щиколотку, я уходил по половину колена, и каждый шаг давался с усилием, потому что ил цеплялся за ботинки, как живой, и отпускал с жадным чавканьем, будто нехотя.

Вода была тёплой и мутной, с бурым оттенком и жирной плёнкой на поверхности. Что-то мелкое то и дело тыкалось в голенища, то ли рыба, то ли головастик размером с кулак. Воздух над болотом стоял неподвижный и тяжёлый, пропитанный влагой до такой степени, что дышать им было как пить через тряпку.

Мы шли вдоль забора, проверяя столб за столбом. Камеры висели мёртвые, сейсмодатчики молчали. Кабель, проложенный по земле в гофрированном рукаве, пока выглядел целым, хотя местами его затянуло грязью и приходилось наклоняться, чтобы проверить.

Тридцать метров видимости. Туман. Тишина. И ощущение, которое знакомо каждому сапёру, хоть раз работавшему в минном поле: кто-то смотрит.

Может, паранойя. Может, нет.

Я переложил автомат в руке поудобнее и пошёл дальше, вслушиваясь в тишину, которая казалась мне слишком тщательной, чтобы быть настоящей.

Двести метров вдоль забора мы прошли за двадцать минут. На сухом грунте это заняло минут пять. Но здесь каждый шаг был маленькой битвой с болотом, которое засасывало ботинки, цеплялось за голени и отпускало с мерзким причмокиванием, будто пробовало на вкус и решало, стоит ли глотать.

Серёга шёл впереди, лёгкий и осторожный, прощупывая дно длинной палкой, которую подобрал у первого столба. Временами мне казалось, что болото целенаправленно пытается стянуть с меня ботинки, проверяя, насколько крепко я их зашнуровал.

Первый мёртвый датчик мы нашли у девятого столба.

Штырь из армированной стали, который должен был торчать из земли строго вертикально, был согнут почти пополам. Верхний конец с электронным блоком висел над водой, как сломанный палец, и с него свисали обрывки проводов, покачиваясь на несуществующем ветру.

Я присел. Вода поднялась до пояса, тёплая и маслянистая, с тонкой плёнкой чего-то радужного на поверхности. Ощущение было такое, словно залез в ванну с жидким салом. Левой рукой нащупал гофрированный рукав кабеля и потянул к себе. Конец вышел из ила легко, мягко, и я увидел разрыв.

— Ева, анализ среза.

Она ответила через секунду, и голос её был лишён обычного сарказма, что само по себе настораживало.

— Это не кусачки. И не коррозия. Кабель рвали. Продольная деформация жил, характерная для приложения силы на разрыв. Расчётное усилие около трёх тонн.

Три тонны. Я посмотрел на обрывок кабеля в своей руке. Усиленный, в стальной оплётке, рассчитанный на механические нагрузки фронтирного периметра. Чтобы такой порвать, нужно было зацепить его чем-то очень сильным и очень резко дёрнуть. Экскаватором, например. Или лебёдкой.

Или чем-то живым, у чего хватало мускулатуры на три тонны усилия.

— Кучер! — Серёга стоял у ближайшего бетонного столба забора, задрав голову. Голос у него стал тонким. — Глянь. Царапины.

Я добрался до столба, хлюпая по грязи, и посмотрел туда, куда указывал его палец.

На бетоне, на высоте примерно двух метров от уровня воды, шли три параллельные борозды. Глубокие, рваные, с раскрошенными краями, уходящие наискось сверху вниз. Бетон в месте контакта был не просто поцарапан, а разрушен, выломан кусками, обнажив ржавую арматуру внутри столба. Глубина борозд была сантиметров пять, не меньше.

Я знал, как выглядят следы когтей на бетоне. На стене фактории мусорщиков были похожие, оставленные рапторами. Только те были мельче. Значительно мельче.

Серёга смотрел на меня. Ждал объяснения. Надеялся, что я скажу что-нибудь успокаивающее, вроде «просто дерево упало» или «техника задела».

— Это не жаба, Серёга, — сказал я. — Это что-то большое. И оно умеет лазать. Или прыгать.

Он сглотнул. Кадык дёрнулся на худой шее «Спринта».

Я поднял руку к уху, нащупывая кнопку на рации. Щёлкнул.

— Сержант, тут следы крупного хищника. Кабель порван силой. Запрашиваю отход.

Рация зашипела, помолчала, потом выплюнула голос Дымова, искажённый помехами, но вполне разборчивый.

— Отставить панику. Чините кабель. Пока ток не пустите, не возвращайтесь.

Рация замолчала. Финал этого молчания была такой, что даже переспрашивать не хотелось. Бесполезно. Приказ есть приказ. Сержант сидит на сухом пригорке, курит сигарету и плевать хотел на когтистые отметины в бетоне, потому что когтистые отметины не отражаются в его отчётности, а неработающий периметр отражается.

Знакомая логика. Встречал её в каждой армии мира, с которой сталкивался.

— Ева, классификация по следам. Что тут может оставить борозды глубиной пять сантиметров в армированном бетоне?

— Из каталогизированной фауны сектора, ничего. Болотная зона «Востока-4» считается зоной низкого риска, крупных хищников тут не фиксировали. Но если брать общий бестиарий Терра-Прайм, когти такого размера и силы характерны для полуводных теропод. Барионикс, зухомим, спинозаврид. Крупные рыбоядные, до девяти метров в длину, до двух тонн веса. Засадные хищники, предпочитающие мелководья и мангровые заросли.

— Рыбоядные, — повторил я.

— Преимущественно. Но оппортунистические. Если подвернётся что-то покрупнее рыбы, не откажутся.

— Например, два идиота по пояс в воде.

— Например, да.

Чудесно.

Я открыл ящик с инструментами, который тащил от БРДМа, и достал то, что нужно для полевого ремонта кабеля. Изолента, скрутки, кримпер, кусок запасного провода. Работа несложная.

Зачистить концы, срастить жилы, обжать, замотать. На учебной базе я делал такое за четыре минуты. Здесь, стоя в тёплой жиже рядом с бетонным столбом, на котором кто-то крупный и когтистый оставил автограф, процесс обещал занять чуть дольше.

— Держи концы, — сказал я Серёге, протянув ему обрывки кабеля. — Ровно, не дёргай. Мне нужно срастить.

Серёга взял. Руки у него мелко дрожали, и дрожь передавалась проводам, от чего медные жилки подрагивали, поблёскивая в сером свете.

— Расслабь пальцы, — сказал я, зачищая изоляцию зубами, потому что левая рука была занята кримпером. — Дыши ровнее. Ты мне провод ломаешь. А то руки дрожат.

Я скрутил первую пару жил, обжал, перешёл ко второй. Работа руками успокаивала, включала ту часть мозга, которая отвечала за ремесло, за точные движения и выверенные соединения.

Сапёрская медитация. Когда руки заняты делом, голова думает чётче.

Голова думала вот что: три борозды, пять сантиметров глубиной, на высоте двух метров. Кабель порван усилием в три тонны. Существо, способное на такое, весит минимум тонну. Тонна живого веса, сидящая в засаде в мутной болотной воде, где видимость равна нулю, а сейсмодатчики удобно мертвы.

Сканеры чистые, как сказал Дымов. Там никого нет крупнее жабы.

Либо сканеры врут. Либо эта жаба весит тонну и умеет прятаться.

Третью пару жил я скручивал, когда болото замолчало.

Не постепенно, как бывает к вечеру, когда звуки стихают один за другим. Разом. Будто кто-то повернул регулятор громкости до нуля. Лягушки, которые квакали всё время, пока мы шли, перестали. Насекомые, звеневшие над водой тонким непрерывным зудом, исчезли. Бульканье газовых пузырей прекратилось.

Тишина упала на болото, как бетонная плита. Абсолютная, давящая на барабанные перепонки физически ощутимым весом. Я слышал собственное сердцебиение. Слышал дыхание Серёги, частое и неровное. Слышал тихий плеск воды от дрожи в его руках.

И больше ничего.

Всё живое вокруг нас затихло. Одновременно. Инстинктивно. Так замирает лес, когда по нему идёт тигр.

— Странно, — голос Евы зазвучал в голове, и впервые за всё время знакомства я услышал в нём нотку, похожую на растерянность. — Тепловых сигнатур нет. Но фон… Электромагнитные помехи скачут. Амплитуда растёт. Что-то рядом. Близко. Я не могу определить позицию.

Я медленно поднял голову от скрутки и посмотрел на воду.

Чёрная. Маслянистая. Непрозрачная, как разлитый мазут. Поверхность, которая минуту назад была неподвижной, пошла рябью. Мелкой, частой, расходящейся концентрическими кругами от точки метрах в десяти перед нами.

Ветра не было. Воздух стоял мёртвый и неподвижный.

Рябь шла против течения.

Что-то двигалось под водой, медленно, целенаправленно, вытесняя своим телом достаточно объёма, чтобы поверхность реагировала. Что-то большое.

Я перестал дышать.

— Серёга, — прошептал я одними губами, почти беззвучно. — Бросай провод. Медленно уходи назад.

Он услышал. Я увидел, как его глаза расширились, как зрачки метнулись к воде и обратно ко мне. Пальцы разжались, провод булькнул и ушёл под воду. Серёга медленно, очень медленно выпрямился и сделал шаг назад.

Вода перед ним взорвалась.

Ударило так, что я на секунду оглох. Фонтан бурой грязи и тины выстрелил вверх на три метра, окатив нас обоих с головы до ног. Волна прошлась по болоту, толкнув меня в грудь, и я отступил на шаг, едва удержавшись на ногах.

Из воды вылетело нечто.

Серо-зелёное, покрытое грязью и тиной, сливающееся с болотом так идеально, что даже сейчас, в движении, мозг отказывался собрать силуэт в цельный образ. Длинная узкая морда, вытянутая, как у крокодила, усеянная рядами тонких игольчатых зубов, торчащих наружу даже при закрытой пасти. Мощные передние лапы, непропорционально длинные для теропода, с загнутыми крючьями когтей, каждый в ладонь длиной.

Тварь не укусила. Ударила лапой.

Удар пришёлся Серёге в бок, смахнув его с ног, как кеглю. Его «Спринт» взлетел в воздух, пролетел метра полтора, прежде чем рухнуть в воду, подняв второй фонтан грязи. Автомат сорвался с плеча и улетел в противоположную сторону, мелькнув чёрным силуэтом на фоне тумана.

Тварь приземлилась на лапы, тяжело, с глухим ударом, от которого вода разошлась волнами. Тело было массивным, длинным, метров семь от кончика морды до толстого мускулистого хвоста, наполовину скрытого водой. Шкура, облепленная грязью и водорослями, бугрилась мышцами и костяными наростами вдоль хребта.

Тварь стояла между Серёгой и берегом, перекрывая ему путь к отходу.

Потом медленно повернула узкую голову в мою сторону. Жёлтый глаз нашёл меня, зафиксировал и замер. Взгляд был холодным, оценивающим, лишённым эмоций. Так не смотрит зверь. Так смотрит машина, определяющая приоритет цели.

Пасть открылась.

Рёв ударил по ушам плотной стеной звука, низкий, утробный, вибрирующий в грудной клетке, как далёкий взрыв. С зубов-игл потянулись нити слизи. Из глотки дохнуло рыбной тухлятиной, тёплой и влажной.

— Класс опасности: высокий, — голос Евы звучал с механической чёткостью, и где-то на периферии зрения мигнул красный контур, обводящий силуэт твари. — Предположительно барионикс, полуводный теропод, засадный хищник. Масса около полутора тонн. Дистанция три метра.

Она помолчала. А потом добавила:

— У нас проблемы, Кучер.