[де:КОНСТРУКТОР] Терра Инкогнита

Глава 21

Штерн не ответил. Его взгляд переместился. Медленно, расчётливо, с точностью снайпера, менявшего цель. Скользнул мимо меня, мимо ствола, мимо Шнурка на моей груди и остановился на Алисе.

Она стояла чуть позади, бледная, обхватив себя руками. Пена в волосах, разводы химии на щеках, красные от раздражения глаза. Похожа на промокшего воробья, которого поймали и держат в кулаке.

— А ты, Скворцова, — голос Штерна изменился. Стал мягче, тише, и от этой мягкости по коже прошёл холодок, потому что ласковый голос этого человека был опаснее его крика. — Ты ведь не думаешь, что он тебя спасёт?

Алиса подняла взгляд. Мышцы на её лице дрогнули, как будто она хотела что-то сказать и передумала.

— Ты привязана к базе контрактом категории «Омега», — продолжил Штерн, и каждое слово падало в тишину между завываниями сирены, как камень в колодец. — Ты ведь помнишь, что это значит? Ни шага за периметр без авторизованного чипа сделать тебе не дадут. Или ты забыла, почему ты здесь?

Алиса побледнела. Не просто побледнела, а как-то разом осунулась, будто из неё вытащили стержень, и плечи, которые секунду назад были расправлены, опустились, и глаза опустились тоже, уставившись в пену на полу с таким выражением, с каким смотрят на захлопнувшуюся дверь.

Она не ответила. Просто стояла, крепче сжимая себя, и молчала, и в этом молчании было всё, что Штерн хотел, и даже больше.

Она на крючке. Серьёзном.

Штерн улыбался. Криво, одним углом рта, сквозь пену и перекошенные очки, но это была улыбка человека, который считает, что выиграл раунд. И, может быть, он был прав. Контракт «Омега» на Алисе менял расклад, как мина под фундаментом. Можно сколько угодно штурмовать верхние этажи, но если здание заминировано, результат один.

Только мины я умею обезвреживать. Сейчас другое.

Я шагнул к Штерну. Два шага, которые он попытался компенсировать отступлением, но пятка поехала по пене, и он замер, балансируя, выставив руки перед собой в жесте, который должен был означать «стой», а означал «я боюсь».

Левая рука сгребла его за лацканы халата, собрав в кулак скользкую от пены ткань, и подняла. Чуть-чуть, сантиметров на пять, ровно настолько, чтобы носки его ботинок потеряли уверенный контакт с полом. Штерн весил килограммов семьдесят пять, может, восемьдесят. Для «Трактора» это был вес чемодана. Не самого лёгкого, но и не тяжёлого.

— Пульт внешнего периметра, — сказал я. — Открывай.

Он мотнул головой, и движение получилось дёрганым, судорожным, как у марионетки с заевшим шарниром.

— Ты не…

— Открывай. Или я проверю, как ты горишь.

Глаза за треснувшими очками метнулись к печи. Заслонка стояла в пазах, мёртвая, заблокированная аварийной автоматикой, но загрузочный шлюз оставался открытым, и из тёмного зева тянуло остаточным жаром, густым, сухим, от которого потрескивала пена на ближайших поверхностях.

Температура внутри камеры ещё держалась на нескольких сотнях градусов. Без пламени, просто раскалённая футеровка, огнеупорный кирпич, запасший достаточно тепла, чтобы превратить человеческое тело в обугленную головешку за пару минут, если хорошенько придавить.

Штерн это понял. Я видел, как понял, по тому, как расширились зрачки и как дёрнулся кадык.

— Хорошо, — выдавил он. — Поставь меня.

Я поставил. Не отпуская лацканов, развернул его к боковой стене, где стоял второй пульт, компактнее основного. Серая панель с клавиатурой, рубильником и экраном, покрытым разводами пены. Штерн отёр экран рукавом, и под белёсой плёнкой зажглись зелёные строчки. Система управления внешним контуром, шлюзы, ограждение, подача напряжения на сетку периметра.

Пальцы Штерна легли на клавиатуру. Они дрожали, но код он вводил по памяти, быстро, привычно. Шесть цифр, подтверждение, ещё четыре. Экран мигнул, строчки сменились.

Он посмотрел на рубильник. Потом на меня. В глазах плескалась такая ненависть, что я почти физически ощутил её тепло, отдельное от жара печи, личное, адресное.

Рука легла на рубильник и дёрнула вниз.

Где-то в стене загудели сервоприводы. Тяжёлый, вибрирующий звук, похожий на урчание просыпающегося зверя. Секция стены слева от печи дрогнула, качнулась и поехала в сторону, открывая широкий проём, за которым обнаружилось пространство, не похожее ни на что, виденное мной в этом подземном аду.

Выгул. Участок живых джунглей, огороженный сеткой-рабицей на стальных столбах, метров тридцать в длину, пятнадцать в ширину. Сквозь ячейки сетки проросли лианы и мелкий кустарник, а над головой сквозь проволочный потолок виднелось тёмное небо, затянутое тучами, с которых срывался мелкий тёплый дождь. Где-то на дальнем конце загона, за последним рядом столбов, угадывался выпускной шлюз, решётчатая дверь, ведущая в настоящие джунгли.

Воздух хлынул в помещение, влажный, живой, пахнущий мокрой зеленью и озоном, и после химической вони пены он казался таким вкусным, что я невольно втянул полную грудь.

Шнурок на моей груди вздрогнул, поднял голову и затрепетал ноздрями. Запах дома.

— Алиса, — позвал я. — Открывай клетки.

Она кивнула и бросилась к тележке. Руки работали быстро, сноровисто, пальцы находили замки и поворачивали скобы с ловкостью человека, который провёл в карантинном блоке достаточно времени, чтобы изучить каждую клетку наизусть. Я подошёл с другой стороны и начал ломать те замки, которые заело.

Первым выскочил компсогнат. Маленький, размером с крупную крысу, зелёный, с выпученными бешеными глазами и перьями, слипшимися от пены. Он пулей вылетел из клетки, метнулся по полу, оставляя на пене дорожку мелких следов, и исчез в проёме выгула так быстро, что я даже не успел рассмотреть его целиком. За ним второй, третий, целый выводок, высыпавший из большой клетки с визгом и топотом крохотных лап.

Потом ящер с гребнем, крупнее, килограммов на десять, который выбрался осторожнее, замер на пороге клетки, оглядываясь жёлтыми глазами, принюхиваясь. Увидел открытый проём, учуял джунгли и рванул, цокая когтями по бетону, длинный хвост мотался из стороны в сторону, как балансир.

Ещё один. Ещё. Каждая открытая дверца выпускала наружу комок чешуи, перьев и паники, который мчался к свободе по прямой, расплёскивая пену. Зал наполнился топотом, визгом, шипением и хлопаньем мелких тел о мокрый бетон, и всё это неслось к проёму, к запаху джунглей, к дождю, к темноте, из которой они пришли и в которую возвращались.

Алиса открыла последнюю клетку. Пустую, если не считать пригоршни помёта и клока чешуи, застрявшего в проволоке. Выпрямилась, откинула мокрые волосы со лба и посмотрела на меня.

Я снял Шнурка с груди. Он заворочался, вцепился в лямку, пискнул протестующе, но я осторожно разжал когтистые пальцы и поставил его на пол.

Бетон под его лапами был холодным и скользким от пены. Шнурок замер, расставив лапы для устойчивости, и завертел головой, принюхиваясь. Маленькие ноздри работали часто, ловя запахи. Пена. Химия. И за ними, далёкий, но настоящий, запах мокрых листьев и тёплой земли.

— Беги, — сказал я. — Давай.

Он посмотрел на меня. Наклонил голову набок, тем самым движением, от которого каждый раз что-то ёкало в груди, потому что оно делало его похожим на щенка, а не на хищника.

Потом посмотрел в сторону выгула. Там, за сеткой и столбами, тёмные джунгли шумели, и ветер качал кроны деревьев, и где-то далеко, в глубине зелёной тьмы, прокричала птица. Звук был одинокий, протяжный, и Шнурок вздрогнул.

Он сделал шаг. Потом второй. Осторожно, пробуя бетон кончиками когтей, вытянув шею в сторону проёма. Третий шаг. Четвёртый. Почти у порога.

И остановился.

Темнота джунглей смотрела на него оттуда, из-за сетки, из-за дождя, и в этой темноте было всё, для чего он был рождён. Охота, свобода, тысячи запахов, бесконечный лес, полный добычи и опасности. Место, где его вид жил миллионы лет, задолго до того, как люди научились строить печи и жечь в них то, что не умещалось в отчётность.

Шнурок развернулся.

Быстро, резко, всем телом, как умеют только ящеры, у которых позвоночник работает пружиной. Лапы застучали по бетону в обратном направлении, хвост вытянулся в линию, и через секунду он был уже у моих ног, прижавшись боком к голени «Трактора», обхватив её хвостом с силой, которая удивила бы кого угодно, знающего, сколько мышц помещается в полуметровом хвосте троодона.

Морда развернулась к джунглям. Верхняя губа приподнялась, обнажив зубы. Из горла вырвалось низкое, вибрирующее шипение, предупреждающее, угрожающее, адресованное темноте, дождю, и всему, что пряталось за ними.

Шипел на джунгли. На свободу. На весь огромный мир, который ему предлагали вместо тёплой ноги в ботинке сорок пятого размера.

Алиса стояла рядом. Я не смотрел на неё, но слышал, как она втянула воздух, резко, коротко, как бывает, когда горло перехватывает, и выдохнула со звуком, который был наполовину смехом, наполовину чем-то другим.

— Он выбрал стаю, — сказала она тихо.

— Ручной монстр, — голос Штерна раздался от пульта. Он стоял, привалившись к панели, скрестив руки на груди, и ухмылялся, и в этой ухмылке было что-то настолько мерзкое в своей снисходительности, что я с удовольствием стёр бы её прикладом. — Трогательно. Только сдохнете вы вместе.

Я посмотрел на Шнурка. Шнурок посмотрел на меня снизу вверх, не отпуская ногу, с выражением абсолютной уверенности в правильности принятого решения.

Твою мать. Поводок покупать придётся.

Грохот.

Не тактический, рассчитанный стук подошв по кафелю, к которому я привык за последние полчаса, слушая, как ЧВКшники Штерна крадутся за нами по коридорам. Другой звук. Тяжёлый, множественный, ритмичный топот армейских ботинок, в котором не было ни грамма скрытности. Так ходят, когда скрываться незачем. Когда тебя много и ты это знаешь.

Двери, через которые мы вошли, распахнулись настежь. Обе створки ударились о стены с металлическим лязгом, и в проём хлынул поток зелёного камуфляжа.

Солдаты. Не штерновские наёмники в чёрном, не ЧВКшный спецназ с подавителями и тактическими визорами. Обычная армейская пехота в полевой форме. Стволы короткоствольных автоматов смотрели в зал с профессиональной уверенностью людей, которых натаскивали на зачистку помещений, пока натаскивание не въелось в мышечную память.

Я считал их, пока было что считать. Четверо через левую створку, трое через правую, ещё двое заняли позиции у дверного проёма, опустившись на колено. За ними маячили новые силуэты. Десяток стволов взял на прицел всё, что двигалось в зале, и красные точки лазерных целеуказателей разбежались по стенам, по пульту, по мне, по Алисе, по скрючившемуся у моей ноги Шнурку, который зашипел с удвоенной яростью.

Краем глаза я заметил ЧВКшников Штерна. Двое, которые провожали нас по коридору, стояли у стены, оружие опущено, позы расслабленные. И по тому, как спокойно они пропустили мимо себя армейских, стало ясно, кто нажал тревожную кнопку.

Логично, если подумать. На объект ЧВК залез посторонний, взял в заложники полковника, устроил стрельбу и пожар. Протокол один: вызвать регулярку, пусть разгребают. Своих людей подставлять незачем, а ответственность удобнее переложить на тех, кому за неё платят из бюджета.

Умные ребята. Грязную работу всегда делают чужими руками.

Я медленно поднял пистолет. Не для того чтобы стрелять. Десяток стволов против одного пистолета, это арифметика для самоубийц, а для того чтобы показать его. Вот он. В моей руке. Видите? Я не дёргаюсь.

Штерн поднял руки. Ладони вверх, пальцы растопырены, поза человека, сдающегося властям. Но на лице не было ни страха, ни растерянности. Только улыбка. Та самая, тонкая, расчётливая, с которой он вёл весь этот разговор, и от которой по спине ползло ощущение, что я чего-то не учёл.

— Ну вот и всё, инженер, — сказал он негромко, повернувшись ко мне. Голос был почти ласковым. — Доигрался. Трибунал, это лучшее, что тебе светит.

Солдаты рассредоточились по залу, занимая позиции у стен, у пульта, у проёма выгула. Профессионально, чётко, как на учениях. Кто-то из них шлёпал сапогами по пене, кто-то перешагивал лужи и другие препятствия, но стволы не дрожали, и красные точки не соскальзывали с целей.

Потом расступились.

Между двумя шеренгами, как по коридору, прошёл офицер. Я узнал его сразу, ещё до того, как свет аварийных ламп упал на жёсткое лицо с рубленым шрамом через левую бровь. Короткий ёжик седых волос, колючие светлые глаза, квадратная челюсть, посаженная на шею, которая росла прямо из плеч, без видимого перехода. Тот самый майор с плаца. Только без экзоскелета, в обычной полевой форме с закатанными по локоть рукавами, обнажавшими предплечья, покрытые старыми белёсыми шрамами.

Он шёл по залу, не глядя по сторонам. Сапоги месили пену, оставляя глубокие следы. Взгляд был направлен вперёд, на меня, и в этом взгляде не было ни суеты, ни спешки. Так идёт человек, который точно знает, куда и зачем, и кого он найдёт в конце пути.

Остановился в двух метрах. Посмотрел на пистолет в моей руке. Потом на Шнурка, вцепившегося в мою ногу. Потом на Алису, бледную и растрепанную. Потом на Штерна, стоящего с поднятыми руками и улыбкой победителя.

Сплюнул на пол. Прямо в пену, и плевок пробил белую массу, оставив тёмную дырку.

Подошёл вплотную. Ко мне. Игнорируя пистолет, который всё ещё был у меня в руке и который на таком расстоянии мог прошить его насквозь, если бы я нажал на спуск.

Он знал, что не нажму. Я знал, что он знает. Такие вещи не объясняются, а считываются, одним взглядом, в ту долю секунды, когда два человека решают, воевать им или разговаривать.

Он встал так близко, что я чувствовал запах мокрой ткани, табака и оружейной смазки. Светлые глаза смотрели в мои снизу вверх, потому что «Трактор» был выше, но давление этого взгляда шло сверху, тяжёлое, каменное, и я понял, что передо мной стоит человек, который привык, чтобы от его взгляда люди делали шаг назад.

Я не сделал.

От авторов:

Дорогие читатели! Спасибо Вам за поддержку серии. Особенно за Ваши лайки, награды и комментарии. Они очень важны для продвижения книги.

А продолжение истории Кучера уже выложено здесь:

https://author.today/reader/552396/5224411