[де:КОНСТРУКТОР] Терра Инкогнита

Глава 5

У меня была всего секунда на решение.

Мозг работал на автомате, как всегда происходило в критических ситуациях. Только холодный расчёт, отточенный тридцатью годами службы — угроза, варианты, выбор, действие.

Голоса стремительно приближались. Шаги гремели по металлической лестнице где-то за стеной. Двое, судя по ритму. Один явно хромал, его шаг был короче, с характерной паузой на больную ногу.

Взгляд прошёлся по складу.

Стеллажи вдоль стен. Полупустые, просматриваются насквозь. Не вариант.

Ящики у дальней стены. Слишком низкие, за ними не спрячешься. Тоже не вариант.

Дверь, через которую я вошёл. Ведёт обратно в тоннель, но для этого нужно пересечь весь склад. Голоса уже близко. Не успею.

Огромные пластиковые бочки стояли вдоль правой стены. Между ближайшей и бетоном оставалась щель. Узкая, тёмная, заваленная каким-то хламом.

Единственный вариант.

Троодон на моих руках дёрнулся, почуяв напряжение. Его когти царапнули ткань разгрузки, оставляя тонкие борозды. Глаза распахнулись, зрачки сузились в вертикальные щели. Он смотрел на меня, и в этом взгляде было что-то пугающе осмысленное.

Ты чувствуешь, что что-то не так. Интересно…

Шаги на лестнице стали громче. Один матерился, надрывно и зло. Второй хрипел в ответ, булькающим, захлёбывающимся голосом.

Времени не было.

— Тихо, мелкий, — прошептал я, почти не размыкая губ. — Не высовывайся. Что бы ни услышал, сиди тихо.

Одним плавным движением я опустил его обратно в свинцовый ящик. Зверёныш не сопротивлялся. Только смотрел на меня своими огромными глазами, в которых отражался тусклый свет ламп. Смотрел так, будто понимал каждое слово.

Может, и понимал. Ева говорила, что троодоны самые умные из динозавров.

Я прикрыл крышку. Медленно, осторожно, чтобы не лязгнул металл. Оставил щель в палец толщиной. Ему нужен воздух. И возможность видеть, что происходит снаружи. Почему-то мне казалось, что это важно.

Голоса стали отчётливее. Они были уже в помещении, за дверью. Я слышал шарканье подошв по липкому полу, слышал тяжёлое дыхание и стоны.

Привычка приказывать себе в критических ситуациях никуда не делась. Так проще управлять телом. А когда это тело новое, тело аватара, просто жизненно необходимо.

Двигайся! Сейчас!

Чан. Три метра до него. Три метра по открытому пространству, залитому светом. Если дверь откроется сейчас, меня увидят.

Я рванул.

Проскользил к нему. Низко, быстро, на полусогнутых, как учили ещё в учебке. Три шага. Два. Один.

Щель между чаном и стеной была уже, чем казалась. Сантиметров сорок, может тридцать пять. «Трактор» был шире меня прошлого в плечах, и я почувствовал, как бока царапают пластик и бетон, когда протискивался внутрь.

Спина вжалась в холодную стену. Бетон был влажным, покрытым какой-то слизью. То ли конденсат, то ли что-то просочилось из чана. Мне было уже на это плевать.

Живот упёрся в ржавый бок бочки. Пластик был липким, маслянистым, покрытым плёнкой застарелых химикатов. Воняло аммиаком и формальдегидом, от чего к горлу подкатила тошнота.

Вот тебе и аватар…

— Ева, с вонью можно что-то сделать? — мысленно спросил я.

— Фильтры на пределе, Кучер. Терпи!

Терпи… как обычно. Зато теперь я пахну как часть интерьера.

Грязь на лице и теле, которую я размазал ещё в джунглях, много часов назад, оказалась кстати. В полумраке между чаном и стеной я был просто ещё одной тенью. Ржавой, вонючей, неподвижной. Частью этой заброшенной фактории.

Дверь из помещения с грохотом распахнулась.

Я замер. Перестал дышать. Даже сердце, казалось, замедлило свой ритм, подчиняясь команде «стоп».

— … твою мать, осторожнее! Башкой не задень!

— Терпи, командир. Почти дошли. Ещё немного.

Двое. Я узнал голоса. Тот хриплый бас принадлежал пулемётчику с вездехода. А второй голос, слабый и булькающий…

Это был лидер. Тот самый, который сел за руль и бросил молодого Мурзика на корм раптору.

Мародёры вернулись.

Только теперь их было не трое, а двое. И, судя по звукам, выглядели они совсем не так, как несколько часов назад.

Из своего укрытия я видел лишь немного.

Узкая полоска склада между краем чана и стеной. Часть пола, залитого тусклым светом. Угол ближайшего стеллажа. Дверной проём, из которого падала полоса более яркого света из «кухни».

Но я слышал всё.

Тяжёлые, неровные шаги. Один идёт нормально, второй волочит ногу. Хриплое дыхание. Стоны, которые человек пытается сдержать, но не может.

— Сюда, командир. Вот тут положу.

Лязг. Что-то тяжёлое упало на металл. Судя по звуку, это был стол. Один из тех разделочных, покрытых бурыми пятнами.

Я осторожно и бесшумно сместился на миллиметр. Нашёл угол обзора получше.

Первым я рассмотрел пулемётчика. Бритоголовый, с бычьей шеей и плечами, которые распирали тактический жилет. Тот самый, что стоял за «Кордом» на вездеходе. Только теперь он выглядел иначе.

Хромал на левую ногу, сильно, заметно. Волочил её, как мешок с песком, и при каждом шаге на лице мелькала гримаса боли. Штанина была разорвана от бедра до колена, ткань висела лохмотьями. Под ней виднелась синтетическая плоть Аватара, исполосованная глубокими бороздами. Три параллельные линии, рваные, с вывернутыми краями.

Следы серповидных когтей ютараптора.

Он был относительно цел. Двигался сам, дышал ровно. Повезло.

Второму вот не так не повезло.

Лидер лежал на столе, раскинув руки. Точнее, одну руку. Вторая висела вдоль тела плетью, вывернутая под неестественным углом в локте и плече. Кость явно была сломана в нескольких местах, и синтетическая плоть натянулась на острых обломках, готовая прорваться.

Но это было не самое страшное.

Грудная пластина Аватара, которая защищает внутренние органы, вмялась внутрь. Не просто вмялась — вошла в тело, продавив синтетические рёбра, смяв то, что было под ними. Я видел, как при каждом вдохе что-то неправильно двигалось под разорванной кожей. Что-то, чему не следовало двигаться.

Лицо было залито кровью. Синтетической, но выглядела она как настоящая. Красно-бурая, густая, уже подсыхающая коркой на скулах и подбородке.

Он дышал. Хрипло, с присвистом, с бульканьем на выдохе. И при каждом вдохе его тело содрогалось от боли.

— Сука… — прохрипел он. — Больно… как же больно…

Голос был слабым, надломленным. Голос человека, который держится на последних остатках воли.

Пулемётчик склонился над ним. Положил ладонь на плечо, осторожно, стараясь не задеть раны.

— Терпи, Миха. Сейчас найдём дозу. Главное, что мы ушли.

Миха. Теперь у крысы есть имя.

— Больно… — Миха повторил это слово, как молитву, как заклинание. — Бизон, мне… мне больно…

— Знаю, командир. Знаю. Потерпи ещё немного.

Бизон. Ещё одно имя. Запомним.

Пулемётчик Бизон выпрямился и заметался по складу. Заглядывал в ящики, сдвигал крышки, матерился сквозь зубы. Он двигался быстро, насколько позволяла раненая нога, и в каждом движении читалась паника. Не за себя. За командира.

— Где аптечка? — бормотал он. — Должна быть аптечка. Тут всегда была чёртова аптечка…

Он был в пяти метрах от меня. В четырёх. В трёх.

Я не дышал.

— Бизон… — Миха дёрнулся на столе, попытался приподняться на локте. Не смог. Рухнул обратно, и из горла вырвался хриплый стон. — Бизон, мне… плохо… Очень плохо…

— Знаю, командир. Знаю. Ищу.

Бизон пнул очередной пустой ящик и пошёл дальше. Его шаги приближались к моему углу склада.

Голос Евы зазвучал у меня в голове. Она понимала ситуацию и говорила так, чтобы я слышал, но не отвлекался.

— У него критические повреждения интерфейса.

— Вижу, — мысленно ответил я.

— Нет, ты не понимаешь. Это не просто раны. Видишь, как он дёргается? Как скребёт пальцами по столу? Это фантомная перегрузка.

— Объясни.

— У него критические повреждения, — голос Евы стал серьёзным. — Фантомная боль. Хотя «фантомная» тут неправильное слово. Для него она абсолютно реальная.

— Объясни нормально.

— Кучер, твоё сознание сейчас не на Земле. Оно здесь, в нейроматрице аватара. Ты не управляешь телом дистанционно, как дроном. Ты в нём живёшь. Это твой мозг, твои нервы и рецепторы. Всё, что чувствует аватар, чувствуешь ты. Напрямую. Без фильтров.

Я смотрел на Миху. На его искажённое болью лицо. На пальцы, которые скребли по металлу, оставляя борозды.

— То есть он сейчас…

— Ощущает каждую сломанную кость. Каждый осколок бронепластины в лёгких. Каждый разрыв ткани. Для его сознания это не симуляция. Это происходит с ним. Здесь и сейчас.

Охренеть. Вот это подарочек. Я и без нее это знал. Но почему-то мне казалось, что боль здесь будет притуплена. А оказывается нет.

— И на кой-чёрт такая система? — спросил я вслух. — Почему нельзя было отключить болевые рецепторы? Сделать аватар нечувствительным?

— Ну ты и дремучий, Кучер, — в голосе Евы проскользнула знакомая снисходительность. — Боль это не баг, это фича. Защитная реакция организма. Она нужна, чтобы ты понимал, что с телом что-то не так.

— Я и так пойму. По дырке в животе, например.

— Не всегда. В бою адреналин глушит восприятие. Без боли ты можешь не заметить, что у тебя оторвало палец или пробило лёгкое. Будешь бегать с травмой, пока не истечёшь кровью или не сломаешь что-то критическое. Боль заставляет тебя остановиться, оценить повреждения, принять меры.

— Могли бы просто сделать, чтобы лампочка загоралась, — буркнул я. — «Внимание, конечность потеряна, остановить кровь?» — передразнил я системный голос.

— Они и сделали! — возмутилась Ева. — Только вы, люди, на лампочки внимания не обращаете. И прете пока аватар в пыль не сотрете. Оно корпорации надо? Оно корпорации не надо!

— Ладно. А если повреждения такие, что никакие меры не помогут? — я кивнул на Миху. — Как сейчас?

— Тогда нужны блокаторы. Химические или программные. Иначе болевой шок перегрузит нейроматрицу. Сознание не выдержит.

— И что тогда?

— Смерть, — Ева сказала это буднично, как прогноз погоды. — Не физическая, ментальная. Сознание схлопнется от перегрузки. Аватар останется, а оператора в нём уже не будет. А на земле, скорее всего, будет овощ.

Я смотрел на Миху сквозь щель между чаном и стеной. На его запрокинутую голову, на судорожно сжатые челюсти, на жилы, вздувшиеся на шее.

Он медленно, мучительно умирал и знал это. Каждой клеткой своего искалеченного тела знал, что время уходит.

Часть меня — та часть, которая провела тридцать лет в армии, которая вытаскивала раненых из-под огня, которая знала цену человеческой жизни — эта часть шевельнулась. Захотела выйти. Помочь. Сделать хоть что-то.

Другая часть — та, которая видела, как эти люди бросили молодого парня на корм раптору, которая знала, чем занимается эта «фактория» — эта часть сказала: «Сиди. Смотри. Жди».

Я и сидел. Смотрел. Ждал.

Бизон тем временем добрался до дальнего угла склада. Откинул крышку первого свинцового ящика. Пусто. Выругался. Второго. Нашёл там какие-то тряпки, ветошь. Отбросил.

А дальше… Его рука легла на крышку того самого контейнера.

В котором сидел троодон.

Тихо, мелкий. Ради всего святого, сиди тихо. Не шевелись. Не дыши. Притворись мёртвым, притворись пустотой, притворись кем угодно, только не выдай себя.

Бизон сдвинул крышку.

Заглянул внутрь.

Тишина.

Секунда.

Две…

Я ждал шипения. Ждал визга. Ждал, что троодон бросится на руку, вцепится зубами, полоснёт когтями. Ждал, что всё полетит к чёртовой матери.

— Пусто, — буркнул Бизон.

Не заметил? Это как так. Слепошарый, что ли? Хотя мне это и на руку.

Он захлопнул крышку и отошёл.

Я медленно выдохнул. Воздух вышел из лёгких беззвучно. Напряжение в мышцах не ушло, но острый пик спал.

Умный зверь. Или слишком напуганный, чтобы шевелиться. А может научился прятаться от тех, кто приходил раньше. От тех, кто резал его сородичей на этих столах.

— Ничего нет! — Бизон пнул ближайший ящик и заковылял обратно к столу, где лежал Миха. — Командир, тут шаром покати. Всё вынесли. Ни хрена не осталось.

Миха не ответил. Он лежал с закрытыми глазами, и только хриплое дыхание говорило о том, что он ещё жив.

— Миха? — Бизон склонился над ним. — Командир?

Веки дрогнули. Приоткрылись.

— Ищи… — прохрипел он. — Ищи… в лаборатории…

— В «кухне»? Там только чаны с дерьмом.

— В чанах… «Берсерк»… Хоть сырой… хоть просроченный… похрен… — Миха сглотнул, и я услышал влажный хлюпающий звук. — Мне нужно… заглушить боль…

Бизон смотрел на него несколько секунд. На лице мелькнуло что-то похожее на сомнение.

— Командир, эта бурда… Ты же сам говорил, что она…

— Похрен! — Миха вскинулся, и движение стоило ему стона боли. — Похрен, что я говорил! Мне… больно… Бизон… Так больно, что я сейчас сдохну! Прямо тут! И ты потащишь мою тушку один через джунгли!

Бизон помолчал.

— Понял, командир. Сейчас принесу.

Он развернулся и захромал к двери, ведущей в «кухню». Скрылся за порогом. Шаги удалялись, потом затихли.

Миха остался один.

Он лежал на столе и смотрел в потолок. Грудь поднималась и опускалась рывками, неровно. Пальцы уцелевшей руки сжимались и разжимались, скребя по металлу.

Я смотрел на него из своего укрытия.

Больно ему. Так больно, что готов колоть любую дрянь, лишь бы заглушить. Вот она, изнанка красивой жизни. Цена, которую платят те, кто думает, что Терра-Прайм — это лёгкие деньги.

Шаги вернулись. Бизон появился в дверном проёме, держа в руках грязную стеклянную банку. Литра на полтора, с металлической крышкой. Внутри плескалась мутная желтоватая жижа. Та самая, от которой воняло на весь склад.

«Берсерк». Кустарный, сырой и токсичный.

— Нашёл, командир. В третьем чане ещё плескалось.

Он поставил банку на стол рядом с Михой. Порылся в карманах разгрузки. Достал что-то. Шприц. Одноразовый, в мятой слегка порваной, пластиковой упаковке.

— Чистый? — хрипло спросил Миха.

— Относительно.

— Сойдёт.

Бизон сорвал упаковку зубами. Сплюнул пластик на пол. Сдвинул крышку с банки. Окунул шприц в жижу, оттянул поршень.

Руки у него тряслись. Не сильно, но заметно. Часть жидкости пролилась на стол, потекла по металлу жёлтой струйкой.

— Куда колоть? — спросил он.

— В шею, — Миха повернул голову, подставляя артерию. — Быстрее. Пока я… не отключился…

Бизон наклонился, примерился и воткнул иглу.

Я видел, как поршень пошёл вниз и жёлтая дрянь исчезла в вене Михи. Видел, как Бизон выдернул шприц и отступил на шаг.

Несколько секунд ничего не происходило.

Миха лежал неподвижно. Дышал так же хрипло и рвано. Глаза были закрыты.

Потом его тело выгнулось.

Спина изогнулась дугой, так резко и сильно, что я услышал хруст позвонков. Мышцы напряглись, вздулись под синтетической кожей. Жилы на шее стали похожи на канаты. Рот открылся, но вместо крика вырвался только хрип, высокий и захлёбывающийся.

Руки вцепились в края стола. Пальцы согнулись, и я увидел, как ногти впиваются в металл, оставляя царапины.

Секунда. Две. Три. А потом он расслабился.

Упал обратно на стол. Всем телом, как тряпичная кукла. Рука разжалась. Голова откинулась назад. Дыхание слегка выровнялось.

Бизон стоял рядом, не дыша.

— Миха? — позвал он осторожно. — Командир?

Сперва — тишина.

Потом Миха открыл глаза.

Взгляд был другим. Ясным, сфокусированным. Боль ушла из них, или спряталась где-то глубоко, заблокированная химией.

— Работает, — сказал он. Голос был ровнее, твёрже. Почти нормальным. — Слава богу, работает.

— Ещё бы не работало, — Бизон выдохнул с явным облегчением. — Мы сами это варили.

«Мы сами это варили».

Слова повисли в воздухе, и я ощутил, как что-то щёлкнуло у меня в голове. Что-то встало на место. Пазл сложился.

Миха приподнялся на локте уцелевшей руки. Медленно, осторожно, но уже без той судорожной боли, которая скручивала его минуту назад. Посмотрел на свою грудь, на вмятую бронепластину, на торчащие из разрывов ошмётки синтетической плоти.

— Херово выгляжу, да?

— Бывало и хуже, командир.

— Бывало, — Миха сел на столе. Движения были медленными, осторожными, но уверенными. Он двигал руками так, будто проверял, что они ещё слушаются. — Помнишь Грибной Угол?

— Когда тебе кишки наружу выпустили? — Бизон хмыкнул. — Такое не забудешь.

— Вот. А ничего, заштопали. И сейчас заштопаем. Надо только до базы добраться.

Он спустил ноги со стола. Уселся на край, свесив их вниз. Посмотрел на свою сломанную руку, висевшую вдоль тела под неправильным углом.

— Шину бы, — сказал он.

— Из чего? Тут…

— Найди что-нибудь. Рейку, трубу, хоть палку. И тряпку, примотать.

Бизон кивнул и захромал к ближайшему стеллажу. Порылся на полках, отбрасывая мусор. Нашёл металлическую трубку подходящей длины. Сорвал кусок грязной тряпки с какого-то ящика.

Вернулся к Михе. Примотал трубку к сломанной руке, грубо, но надёжно. Миха скрипнул зубами, но промолчал. «Берсерк» держал боль на расстоянии, но не убирал её полностью.

— Сойдёт, — сказал Миха, осмотрев шину. — Теперь жрать. В рюкзаке должны быть галеты.

Бизон достал из рюкзака брикеты сухпайка. Разломил один пополам, протянул Михе. Сам уселся на ящик рядом, начал жевать свою половину.

Они ели молча. Как люди, которые заправляют машину топливом, не думая о вкусе бензина.

Я стоял в своём укрытии и думал.

«Наша старая точка», как говорил он раньше. «Мы прятали запас». «Мы сами это варили».

Они знали про это место. Знали не случайно, и не по карте. Знали, потому что работали здесь. Потому что это была их точка. Их фактория.

Картина складывалась.

Эти двое были не просто мародёрами или охотниками на свалках, которые подбирают чужой хлам и продают по дешёвке. Они были частью системы. Той самой системы, которая ловила динозавров в ямы-ловушки, волокла их по подземным тоннелям, потрошила на ржавых столах и варила из их желёз кустарный «Берсерк».

Стимулятор, от которого люди сгорали в своих аватарах, а потом и на земле. Зато не чувствовали боли здесь. Временно.

Всё это мясо для клановых войн.

Я вспомнил слова Евы. Три-четыре дозы, и нейросеть Аватара начинает деградировать. Оператор теряет синхронизацию. Потом связь с телом на Земле. Потом сознание. Человек умирает дважды: сначала здесь, потом там.

И эти двое это знали. Знали, что их товар убивает. Знали, кому его продают и зачем. И всё равно варили.

Значит, вы не просто крысы. Я посмотрел на Миху. Вы крысы, которые травят своих. Поставляете пушечное мясо для чужих разборок. Зарабатываете на чужих смертях.

Бизон поднялся с ящика.

Я видел это краем глаза, не поворачивая головы. Периферийное зрение, отточенное годами службы. Он потянулся, хрустнул шеей, поморщился от боли в располосованной ноге. Синтетическая плоть на бедре была разодрана тремя параллельными бороздами, глубокими, рваными. Раптор знал своё дело.

— Пойду гляну, что тут ещё осталось, — сказал он Михе. — Может, патроны какие завалялись. Или жратва.

— Давай, — Миха махнул здоровой рукой, не открывая глаз. «Берсерк» держал его в блаженном полузабытьи, где боль была далёкой и неважной. — Только быстро. Полчаса, и выходим.

— Угу.

Бизон захромал вдоль стены. Мимо первого ряда стеллажей. Мимо второго. К дальнему углу склада, где было темнее. Где между ржавым чаном и бетонной стеной пряталась тень.

Моя тень.

Я сидел неподвижно, вжавшись в щель между чаном и стеной. Сорок сантиметров пространства, в которые «Трактор» втиснулся чудом. Плечи упирались в холодный металл с одной стороны и в шершавый бетон с другой. Дышать приходилось неглубоко, экономно.

Но я дышал. И смотрел. И считал.

Пятнадцать метров до Бизона.

Двенадцать.

Десять.

Он шёл медленно, волоча раненую ногу. Пистолет в правой руке, ствол опущен вниз. Палец вдоль скобы, не на спусковом крючке. Расслабленная хватка человека, который не ждёт опасности.

Ошибка номер один. Оружие всегда должно быть наготове. Всегда.

Восемь метров.

Я начал прикидывать варианты.

Вариант первый: пистолет. У меня есть «Грач» с полной обоймой. Тринадцать патронов. Один выстрел в затылок, и Бизон перестанет быть проблемой. Быстро, надёжно, эффективно.

Но громко. Выстрел в замкнутом помещении разнесётся эхом по всему подземелью. Миха услышит, поднимет тревогу и, скорее всего, даже сможет дотянуться до своего оружия, несмотря на сломанную руку и с «Берсерком» в крови.

Нет. Пистолет отпадает.

Вариант второй: нож. Технический нож на бедре, двадцать сантиметров лезвия. Подойти сзади, перерезать горло. Тоже быстро. Тоже эффективно. И почти бесшумно.

Почти. Но не совсем. Аватары живучие. Даже с перерезанным горлом Бизон может успеть захрипеть, завозиться, упасть с грохотом. Шея у него толстая, бычья. Одного удара может не хватить.

Нет. Слишком рискованно.

Вариант третий…

Рука скользнула в карман разгрузки. Пальцы нащупали холодный металл. Проволока. Двадцать метров, смотанных в аккуратную бухту.

Вот оно.

Удавка. Старый, проверенный метод. Никакого шума. Никакой крови, если делать правильно. Только тихий хрип, который заглушит гудение вентиляции. И мягкое оседание тела на пол.

Шесть метров.

Я начал вытягивать проволоку из мотка. Медленно, осторожно, чтобы металл не звякнул. Отмерил на глаз сантиметров семьдесят. Достаточно для петли с запасом на хват.

Пальцы работали автоматически, по памяти. Левый конец проволоки на левый кулак. Три витка, туго, чтобы не скользила. Правый конец на правый. Тоже три витка. Концы зажаты между указательным и средним пальцами.

Получилась гаррота. Примитивная, эффективная, смертельная. Такими душили часовых ещё в Первую мировую. С тех пор принцип не изменился.

Четыре метра.

Бизон остановился у ближнего стеллажа. Начал рыться на полках, отодвигая ящики, заглядывая в углы. Спина ко мне. Широкая, обтянутая грязным тактическим жилетом. Между лопаток темнело пятно пота.

— Ну где ты там⁈ — голос Михи донёсся со стороны столов. Капризный, нетерпеливый, с ноткой раздражения.

— Ищу! — Бизон не обернулся. Продолжал рыться на полке. — Темно тут в углах, ни хрена не видно…

Три метра.

Он сделал ещё шаг. К соседнему стеллажу. К тому, что стоял прямо напротив моего укрытия.

Два с половиной.

Я чувствовал, как замедляется время. Как растягивается каждая секунда, превращаясь в вечность. Сердце «Трактора» билось ровно и мощно, гоняя кровь по модифицированным сосудам. Шестьдесят ударов в минуту. Спокойный, рабочий ритм.

Бизон повернулся к стеллажу спиной ко мне. Полностью. Затылок, шея, плечи. Всё как на ладони.

Полтора метра.

Он наклонился, чтобы проверить нижнюю полку. Пистолет по-прежнему в руке, ствол смотрит в пол.

Сейчас.

Я сделал шаг.