The Мечты

Женя правда была очень хорошая

Женя правда была очень хорошая. Да и Роман – вполне ничего. Нина – воспитанная и благоразумная женщина. А уж дети-то у Моджеевских так и вовсе – милые и смышленые.

Именно потому все эти замечательные люди уже в очень скором времени устраивали друг другу грандиозные проблемы, не считаясь с мнением окружающих, и так уж вышло, что Евгения Андреевна Малич угодила в самый эпицентр вершившихся событий. На подтанцовке, конечно, были Юлька с отцом, Таша с Юрагой и даже главдракон с бабТоней, но это после.

Вернулись они и правда через три дня. После того, как все же доплыли до Ниццы, где провели последний вечер, который планировался как самый романтичный из всех. К сожалению, таковым ему стать было не суждено, поскольку все оставшееся время отпуска, поддерживая нервозное Ромино состояние, названивала Нина Петровна, задавая вопросы и рассказывая о Богдане, который отказался покидать отцовскую квартиру до его возвращения.

Женя видела, что Роман становится все сильнее похож на большого зверя из семейства кошачьих, готового вот-вот совершить прыжок с заморского побережья на побережье родное. И с каждым появлением Нины что-то в нем напрягалось еще сильнее, но при Женьке он пытался держать себя в руках и улыбаться, как полагалось жениху, а она видела, что ему плохо. Не с ней плохо, а не понимать, что творится с Богданом, плохо. Впрочем, у Евгении тоже были вопросы к Юльке, которые она собиралась задать как можно скорее и с глазу на глаз. Но сейчас она, как и Роман, плохо представляла себе, что полезного может посоветовать бедному ребенку.

Словом, кое-как дотянув до конца отпуска, они рванули домой, обвесив охрану, как новогодние елки игрушками, пакетами с покупками – видимо, желая хоть как-то компенсировать Евгении испорченное настроение, в Ницце Роман оторвался по полной в смысле подарков, шмоток и всяческих мелочей, мотивируя это тем, что это все «musthave» и обязательно пригодится, а здесь покупать брендовые вещи даже дешевле, чем дома, если уж она столь щепетильна.

В Солнечногорск они прикатились поздно ночью и, отправив Женю спать к себе в комнату – не стал отпускать ее в отцовскую квартиру, чтобы не удумала там и остаться от избытка чувств – Моджеевский почти до утра проговорил с Богданом, который и правда немного подостыл. Все же она была права, когда говорила, что надо дать сыну выпустить пар. Сейчас парень казался почти вменяемым, пусть и рассказывал сбивчиво и растерянно, что Юля не хочет его видеть, а в одну из последних встреч, которую он с трудом вытребовал, деловито сообщила, что подала документы в столичный вуз. И если все будет хорошо, то уедет насовсем. «Тебя же тоже отправляют в Лондон, вот и поезжай учиться с такими, как ты, мажорами!» - заявила она ему напоследок, окончательно долбанув по больному, а ведь он и без того раскаивался в словах, что сгоряча ляпнул ей. Да и по здравом размышлении понимал, что наговорил про Евгению такой чепухи, что стыдно теперь и отцу, и сестрам Малич в глаза смотреть. Но еще хуже смотреть на мать, которая совсем как побитая стала в последнее время, что он и выдал Юльке напоследок, но, правда, ума хватило не пересказывать теперь отцу.

Случилась эта их ссора за день до экзамена, и что-то в нем оборвалось, отчего он будто бы назло всем во что бы то ни стало решил остаться в Солнечногорске, чтобы что-то доказать Юльке.

Богдан все говорил и говорил. Он вообще никогда столько текста подряд не выдавал и не рассказывал. А потом ушел к себе, прекрасно зная, что на другой половине квартиры Роман спит с Женькой. О том, что они решили пожениться, Моджеевский сына все-таки проинформировал, чтобы тот не питал иллюзий, и заодно – очерчивая собственную территорию.

«Все прям вот так серьезно?» - неожиданно спросил его Бодька.

«Серьезнее не бывает», - твердо ответил Моджеевский, хотя в действительности чувствовал себя немного смущенным.

«А как же...» - сын не договорил, но и не надо было. Роман только кивнул и ответил на невысказанное:

«А с мамой ничего уже не получится. Ни мне, ни ей это не надо».

«И ты правда Женю любишь?»

«Она очень хорошая, - повторил отец сказанное всего несколькими днями ранее в Риме. – Ее нельзя не полюбить».

И в этом он ни минуты не покривил душой. Сам-то и правда очень сильно в нее влюбился.

А про себя уже на следующее утро постановил, что мальчика пристроит пока в офис... да хоть курьером. В сентябре тот сдаст экзамен, получит нормальные документы, поработает и заодно приведет мозги в порядок. Помимо прочего, этим отец никак не ущемит желание сына что-то там доказать Юльке. И если с ней так ничего и не наладится, то, по крайней мере, будут шансы, что созреет к учебе заграницей.

Это Роман озвучил Женьке, собираясь с нею к ним же домой, чтобы помочь ей выгрести оттуда вещи и познакомиться с Андреем Никитичем. Вернее, настоящий семейный ужин им еще только предстоял, но в целом произвести первое впечатление надо. Женя была покладистой и больше наблюдала за мужчиной, отдавая ему право на инициативу, но в чем-то главном такое поведение и было единственно верным с Романом Моджеевским. Когда он действовал, то словно бы восседал на коне, в отличие от периодов, когда вынужден был чего-то ждать.

Словом, пока все складывалось терпимо.

Проблему неожиданно составила Нина, хотя внешне и казалось вполне в рамках. Однако волей-неволей рассказать ей о том, что послужило причиной Бодиного бзика, пришлось. Она сокрушенно качала головой и утверждала, что и сама предполагала, что дело в девочке. Хуже стало, когда, движимый желанием оставаться с ней честным, Роман в общих чертах поведал бывшей жене, что это за девочка и какое она имеет отношение к жене будущей.

О его скором браке и без того болтали и даже писали в СМИ, не только местных, хотя объявления для прессы они пока не делали. Но и Нина не дура – наверняка уже навела справки. Словом, лучше самому расставить точки и не оставить невыясненного за спиной, он по-прежнему так думал, несмотря на то, что, наверное, ей давно уже было плевать, с кем он спит и на ком женится.

Бывшая не подкачала – держала лицо. Ни единого упрека и ни капли ехидства в его адрес так и не прозвучало, окончательно убеждая Моджеевского в том, что ей действительно все равно, а он – нахрен не сдался. Это вызывало досаду, разочарование и что-то еще, чему имени не было, но что жгло под ребрами. Наверное, сожаление о разбившемся прошлом, которое жило столько времени, а теперь окончательно сметено на совок и выброшено в мусорное ведро.

О том, что было с ней после его ухода, Роман так никогда и не узнал, к счастью для него самого.

Зато уже на следующий день Нина снова ему звонила. Снова расспрашивала про Юльку. Говорила о том, что хотела бы с ней познакомиться и все же как-то уладить весь этот конфликт, который и выеденного яйца не стоит – «ведь мы же цивилизованные люди, что такого?».

Моджеевский сначала даже обрадовался. Рассказал Жене. Та в свою очередь, хоть и немного сомневаясь, пообещала поговорить с младшей, когда та вернется – самый главный разговор между сестрами никак не случался. Юлька изображала крайне занятую и очень взрослую особу и как раз уехала с отцом смотреть вуз, общежитие и что-то еще. А случилось это ровно тогда, когда Моджеевский снова активизировал разговоры о семейном ужине-знакомстве, теперь уже настоящем, торжественном, как полагается.

Он упрямо тянул на себя одеяло в их отношениях. И очень часто, когда Женя останавливалась посреди его комнаты в одиночестве, на мгновение выпущенная им из виду, и хоть немного приходила в себя после торнадо по имени Роман, то пыталась понять – что она здесь делает. Зачем? Что происходит в ее жизни? По ее ли воле или вопреки?

Ведь все было хорошо.

Все. Было. Хорошо.

Каждую ночь засыпать в руках вне всяких сомнений любящего мужчины. Каждое утро просыпаться безо всякого будильника от того, что он целует ее лицо. Вместе завтракать и ужинать. Ежедневно получать новый сюрприз, будь то цветы, сладости или приятные мелочи – набор Моджеевского был банальным, но совершенно беспроигрышным. Понимать, что он всерьез заботится о ней и без нее не видит своего будущего. Вернее, хочет этого будущего только с ней. Это же все хорошо!

Но почему это постепенно начинает набивать оскомину?

Почему это становится ее обыденностью, тогда как хочется, наверное, чего-то совсем другого – знать бы чего.

Разве все это правильно?

А еще откровенно задалбывали звонки Нины, которая вместо того, чтобы отстать, принялась дергать Романа с удвоенным энтузиазмом, и он сам это видел, не понимая, как всякий другой мужчина, лишь одного – очевидной причины. Но причину очень хорошо понимала Женя. Потому что поводы для Нинкиных звонков с каждым разом становились все смешнее. То семье необходим шофер, чтобы кого-нибудь куда-нибудь отвезти, а лучше, чтобы это сделал папа. То у Тани какие-то планы, и ей срочно нужно его мнение. То Бодя, вернувшийся домой, ее беспокоит, и необходимо это обсудить.

И наконец, убедившись в том, что с Юлькой у Богдана так и не ладится, Нина Петровна Моджеевская немного успокоилась и включила голову, которая была отнюдь не глупой. Нашла какой-то колледж в Лондоне, куда можно было устроить сына вольным слушателем на то время, пока у него не будут готовы нормальные документы об образовании. Денег это удовольствие стоило немереных, но что такое деньги, когда, во-первых, речь идет о будущем их ребенка, а во-вторых, главное – он окажется подальше от этих сестер Малич, положивших глаз на обоих ее мужчин.

И Нина начала постепенную работу в этом направлении. Она звонила Роману и звала его на «деловые ужины», чтобы проанализировать сложившуюся ситуацию. Потом чтобы поговорить по душам с сыном – кто еще бедного мальчика поймет, как не его отец. Потом чтобы всем вместе решить, как этому бедному мальчику быть дальше. Ее тон из возмущенного, как было раньше, сделался вежливым, просительным, даже почти что дружеским. Конечно, аппендикс Богдана во многом уравновесил их сложные отношения, расставив приоритеты, но все же слишком разительной казалась перемена.

И самое смешное, что каждый раз Моджеевский бросал все, и ехал туда – потому что бывшая умела походя надавить на больную мозоль. И представить ситуацию в столь драматичном свете, что он самому себе уродом бы казался, если бы не пошел на поводу.

Видела это и Женя, пока он пытался решить, что делать, лишь доводя себя до точки кипения. Но ничего не говорила, дожидаясь, когда до мужчины дойдет. До мужчины пока не доходило.

Все слишком усложнилось. И Роман не понимал, когда и как. Вот его жизнь – еще совсем обыкновенная. А вот – уже начинает катиться в непонятном направлении с оглушительной скоростью. Пока еще без грохота, но определенно с перспективой. Когда-то уже так было. Ничем хорошим не закончилось. Но тогда он хоть знал, где накосячил! А сейчас – понятия не имел. Однако в то лето Моджеевский, отвечая на очередной Нинин звонок под внимательным и в то же время вроде бы отсутствующим взглядом Жени, по-прежнему верил, что на сей раз выплывет, и все обязательно будет хорошо. Потому что дети повзрослеют и перестанут давать повод, Нина успокоится и прекратит теребить, а Женю... он любит.

За каких-то пару недель по приезду его это все изрядно измочалило.

Не давали забыть себя и проблемы на работе. Проект гостиничного комплекса к чемпионату, конечно, далек был до состояния «под угрозой срыва», но все же и до идеала далеко. Нет, на бумаге-то выходило ровно и гладко, но за всем уследить – Роман не поспевал и по-прежнему нуждался в специалисте, который принял бы на себя ведение этой сферы интересов корпорации. Откровенно говоря, Моджеевский попросту устал. Легко ему теперь было только возле Жени, и даже работа, которую он любил и в которой прежде находил спасение от одиночества, теперь мешала. Последние три года она забирала его всего, полностью, с потрохами. А теперь Ромка снова homo familiaris, что означает «человек семейный», а стало быть, он не может сутками и в выходные торчать в офисе – его ждут дома. Женя и Ринго.

Подольский поиск кадров под проект откровенно провалил. Человека, которого Роман видел бы своей правой рукой, так и не нашел. Несколько собеседований провел абсолютно зря, и, в конце концов, Моджеевский не выдержал, спросив без обиняков, что там тот самый Юрага, которого им рекомендовали? Ну тот, из политеха!

Юрага же отказался от повторного предложения, настаивая на том, что его услуги не будут полезны РоманРоманычу.

«Все-таки мало предлагаем! Или на должность повыше метит!» - сердито сообщил Подольскому Моджеевский.

«Извините, Роман Романыч, но повыше – это только в ваши заместители, а у нас вакансия занята», - парировал Подольский.

«У себя в корпорации только я определяю количество вакансий», - зло хохотнул Роман Романыч, хотя, конечно, никакой речи о таком резком карьерном скачке для откровенного фрика Юраги быть не могло. Сперва надо посмотреть, что этот товар из себя представляет.

В тот день генеральный был раздражен сверх всякой меры и откровенно хотел одного – к Женьке и куда-нибудь на пляж. На улице стояла жуткая жара, откровенно агрессивное солнце, и это плохо сказывалось на самочувствии даже такого важного человека и олигарха, как господин Моджеевский. Хоть как-то ощущать себя вменяемым можно было разве что под кондиционером, но тот умудрился сломаться, и сейчас в его кабинете орудовали рабочие, а он сам торчал в приемной. От нечего делать переругивался с Аленой, а потом психанул окончательно.

И рванул в Женин универ – кстати, в машине было еще сносно, климат-контроль тому способствовал. Но желание выдернуть ее хотя бы на обед было слишком сильным, чтобы противиться. А заодно, по пути, можно заскочить к ректору замечательного храма науки и потребовать свиданку с Юрагой. Может быть, если поговорить с ним с глазу на глаз...

Так вышло, что это был последний рабочий день Артема Викторовича перед началом отпуска. Он постепенно приводил в порядок дела и на обед не собирался. Следовало разложить документы для общего пользования, убраться на столе и обязательно оставить ценные указания сотрудникам в письменном виде. Любовь Петровна превзошла себя в маразме, придумав, что Юрага должен расписать на каждого подчиненного круг его обязанностей на время своего отъезда, будто бы у тех и без того не было выполняемых ими изо дня в день функций и достаточно мощной взаимозаменяемости. Слава богу, в его отделе все функционировало как часы. Причем едва ли не единственном на весь университет. И потому двухнедельное по графику отсутствие начальства никак не должно сказаться на работе, как и в прошлые годы. Но этим летом главдракон решил выпендриться – мстил за заявление Малич. Жени Малич.

Артем захлопнул очередной сегрегатор с копиями приказов и мрачно глянул в окно. Как обычно, ничего примечательного за распахнутыми створками не было. Только душный, плотный, почти подрагивающий, как желе, воздух. Может быть, повезет, и к концу дня хоть немного отпустит. Вечером дома мать пристанет с прополкой или поливом ее драгоценных грядок. Вернее, возьмется за это самостоятельно, демонстративно охая. И ему ничего не останется, как перехватить ее инициативу, слушая повесть о какой-нибудь очередной соседкиной или подружкиной доче, которая вполне созрела для семейной жизни. И отцовское ворчание, что на свой отпуск сыночка просадит кучу бабок, впрочем, как обычно, а ведь лучше бы заняться ремонтом дома или там машину матери поменять.

«Может быть, лучше съехать в отдельную квартиру?» - обязательно передернет Артем, когда молчать и сдерживаться уже не будет никаких сил. И до конца вечера станет выслушивать, какой он неблагодарный – аккомпанементом к сбору рюкзака.

Ему даже не верилось, что совсем немного потерпеть, и он уедет далеко отсюда. И хотя бы немного остудит мозги. Вдруг и с его дурацкой влюбленностью этот отъезд поможет.

Впрочем, последнее вряд ли возможно.

Женю он совсем потерял. Почти не видел. У них была новая игра, в которой одинаково настойчиво они избегали друг друга. И, наверное, это к лучшему.

Артем снова взялся за работу с удвоенным энтузиазмом, как всегда случалось, когда приходилось думать о Евгении Андреевне. Следующими на очереди были подшивки копий отчетов. Примерно в это самое время, едва он придвинул к себе неразобранную стопку отпечатанных документов, по этажу резво зацокали каблучки секретарских туфель. Спутать этот уверенный и даже несколько высокомерный звук с чем бы то ни было еще – невозможно. Через мгновение дверь распахнулась и на пороге появилась Вика, ректорский бодигард или, как ее ласково называли, местный цербер, не имевший ни возраста, ни эмоций. Однако выглядела она сейчас довольно растерянной и даже вполне по-человечески, как и положено одинокой двадцатисемилетней женщине с ребенком и двумя высшими образованиями.

- Артем Викторович... к вам через минутку заглянет господин Моджеевский. Шеф просил сказать...

- Кто? – опешил Юрага.

- Ну этот... с фондом...

- Как это? Зачем?

- Откуда я знаю? Шеф просил предупредить! Сейчас они про разработки НИЧа договорят, и к вам...

- Вот черт! А почему здесь? Почему не вызывают?

- Я краем уха слышала, Владимир Павлович предложил, а этот... отказался. Хочет на вашей территории. Уберите ваши папки, чашку со стола... и это... пиджак наденьте!

- Вика, вы с ума сошли? Сорок градусов!

- А... да... Кондиционер включили бы!

- Ему тридцать лет. И последние пятнадцать его никто не чистил. Он еще в прошлом году передумал работать.

Вика что-то булькнула в ответ, поджала губки и вылетела в коридор. Юрага снова остался один. За эти несколько минут он успел сделать три вещи. В несколько глотков допить свой кофе и запихнуть чашку в тумбочку. Посмотреть в телефоне пропущенные – вдруг звонил этот их Подольский из «MODELIT». Но список вызовов подобной информацией не располагал, а значит – звонка Артем не пропустил. И подшить еще два приказа, пометив их номера карандашом в пустографке. Это было последнее.

Дверь снова отворилась, за ней стоял господин Моджеевский собственной персоной.

Шпинат.

Артем медленно поднялся из кресла и, четко проговаривая каждый звук, поприветствовал незваного гостя:

- Здравствуйте, Роман Романович.

- И вам, Артем Викторович, не хворать, - жизнерадостно ответствовал Моджеевский, проходя в кабинет и протягивая руку для пожатия. Потом улыбка к его губам будто приклеилась – оказавшись лицом к лицу с Юрагой, он осознал, что узнает его. Совершенно точно.

- Какими судьбами? – отозвался Артем, очень коротко пожимая предложенную ладонь и тут же указывая на стул напротив своего рабочего места. Садись, мол, в ногах правды нет. Но Моджеевский, похоже, побрезговал, замерев на месте и внимательно изучая своего визави.

- Да вот на вас поглядеть пришел любопытства ради, - ответил Роман. – А то зовем вас, зовем. И никак не дозовемся. А если гора не идет к Магомету, то Магомет...

... недостаточно разумен, чтобы оставить эту гору в покое. У нее свои аргументы, почему она остается на месте.

- Вы ошибаетесь, Роман Романович, - пожал плечами Юрага. – Я не гора.

- Вы – не гора, - согласился Моджеевский, и в его голове вспыхнуло: рыба!

Точно рыба!

Этот клоун ползал по полу супермаркета, собирая рыбу. А ему пришлось вышвырнуть пиджак от Армани в урну. Комедия была знатная, если бы не одно «но»... Юрага был тогда с Женькой и ни на шаг от нее не отступал.

Моджеевский еще не до конца раскрутил эту мысль, чтобы понять, что это значит, но нечто неприятное в нем уже заворочалось, требуя немедленного выхода наружу.

- Вы не гора, - повторил он негромко, а после снова улыбнулся и сунул обе руки в карманы брюк. – Но тогда тем более ошеломляюще, почему столь старательно игнорируете наши предложения, тогда как должны бы, согласно логике, ухватиться уже за первое. Потому единственное, что нам приходит в голову, это то, что вы набиваете себе цену. А значит, вам есть что нам предложить получше того, на что мы рассчитываем. Вот я и пришел... посмотреть на товар. Я же понимаю, куда вы метите.

- Вам показалось, Роман Романович. Никуда я не мечу. Напротив, избегаю подобных перспектив и еще в первый день сказал вашей помощнице, что ничем не могу быть полезен «MODELIT».

- Сейчас вы лукавите. И я не понимаю зачем. Мы наводили о вас справки.

- Данные давно устарели.

- Сложно вернуться в обойму, но ваше резюме впечатляет, - Роман помолчал, внимательно следя за выражением на лице Юраги. Тот был совершенно спокоен, но от него так и исходила неприязнь, ничем не обнаруженная внешне. Моджеевский это чувствовал. У него всегда было хорошо развито понимание того, что за любым разговором или мимикой всегда скрыто нечто, что наружу не положено выпускать. Но именно оно и диктует настоящую волю, влияя на поступки людей. Значит, и у этого, с рыбой, что-то такое было. Есть.

Но в голову не лезло решительно ничего, кроме той дурацкой сцены в супермаркете. Воспоминания жужжали вокруг, не давая покоя. Роман сердился. Женя с рыбой, что-то зеленое, недоразумение в кроссовках. Точно. Недоразумение в кроссовках.

Глаза его резко вспыхнули. Зрачки сузились до игольного ушка. Потом так же расширились. И до Моджеевского дошло, что именно его бесит. И он был готов побиться об заклад, что то же самое бесит и Юрагу, став основной причиной, по которой этот идиот отказывал... кому! Человеку, который сам решает, кому отказывать, а кому нет! Из них двоих Роман – вершитель судеб. А мальчишка напротив – всего лишь... недоразумение в кроссовках, которое позарилось на то, что ему не принадлежит.

Моджеевский криво усмехнулся, моментально сориентировавшись в открывшихся ему обстоятельствах, пусть даже те были лишь на уровне догадок.

- Вы не рассматриваете предложенную вам работу как трамплин? – обманчиво мягко спросил Роман. – Трамплин для вашего будущего. Все это здесь... – он обвел глазами старенький кабинет, в котором ремонта не было лет пятнадцать, - оно не по вам, и это видно. Вы же совсем другого уровня профессионал.

- А это, Роман Романович, заблуждение. Меня все устраивает. В ближайшем будущем менять работу я не планирую.

- И что же вас держит? М-м?

- Возможность принадлежать себе самому.

- Чепуха! – отмахнулся Моджеевский, нахмурившись. – Мой опыт показывает, что в девяносто девяти процентах случаев дело всего лишь в цене обсуждаемого вопроса. В остальном – продается и покупается абсолютно все. Вряд ли вы входите в единственный процент, опровергающий правило, такие люди – либо святые, либо идиоты. Потому давайте лучше перейдем к обсуждению ваших условий. Чего вы хотите?

- Честно? – Артем слегка прищурился.

- Разумеется.

- Конкретно сейчас я бы не отказался от холодного лимонаду. Жарко очень, знаете ли.

Насмешка в нарочито простодушном голосе Юраги буквально прощупывалась и стала последней каплей, сорвавшей кордон Ромкиного благоразумия. В конце концов, переломить этого осла сделалось сейчас очень важным, и он сам не мог ответить почему, хотя по здравом размышлении долго думать не пришлось бы – этот придурок, очевидно, и правда вздыхает по Женьке. Такого купить – дело чести.

- Но вы же сами сперва заинтересовались нашим предложением! Так какого черта? – рявкнул Моджеевский, опершись обеими руками о стол со своей стороны и нависнув над ним корпусом. Сейчас их с Артемом лица оказались довольно близко. Роста они были примерно одинакового, вот и выходило, что из такого положения на Юрагу он смотрел немного снизу-вверх. Это заставило его взвиться еще сильнее и оторваться от столешницы.

- Заинтересовался, но я личность увлекающаяся. Вы занимаетесь тем, что для меня – вчерашний день, а мне нравится получать новый опыт, - медленно и очень спокойно проговорил Артем Викторович. Понимал, что дергает тигра за усы. И испытывал от этого почти садистское удовольствие. Черт с ним, будь что будет.

- Вот это вот здесь, - Роман развел руки в стороны, - вот это все – новый опыт? Придумали бы отговорку позамысловатей. С вашим-то интеллектом.

- Лень.

Моджеевский хохотнул. Улыбнулся и Артем – но уже не так сдержанно, как в начале их разговора. И тогда Роман решился на то, на что не решился бы ни за что и никогда, если бы не подумал в этот момент, что орешек вот-вот расколется, а это было интереснее того, что ему придется потом отвечать за свои слова.

- То есть ваш отказ в силе, даже если я поспособствую тому, чтобы в кратчайшие сроки вы заняли пост моего заместителя?

- Вы уверены, что мы сработаемся?

- А разве у нас есть причина не сработаться?

- Как минимум, неприемлемое начало рабочих отношений.

- Это забудется.

- Боюсь, что нет, - ухмыльнулся Юрага.

- Не бойтесь. Если вы будете удовлетворены открывшимися возможностями, а я результатами вашего труда – все быстро сотрется. Включая вашу наглость и хамство.

- Говорите о себе. Я, к примеру, не особенно жажду работать на человека, обладающего столь потрясающей самоуверенностью. Привыкли, что все по-вашему?

- Всегда всё по-моему. И на вашем месте я бы задумался над тем, с кем собрался воевать.

- Я не воюю. Я хочу, чтобы вы оставили меня в покое.

- Оставлю, не сомневайтесь. Так оставлю, что вы не то что в Солнечногорске, вы по стране нигде себе места не найдете, ясно? Так и будете просиживать штаны в этом кабинете. Да и то... лишь потому, что это я позволю – все же я не изверг, чтобы дать человеку умереть с голоду.

- Нижайше благодарю за заботу, Роман Романович, - продолжал паясничать Артем. – Можно я уже продолжу заниматься своим никчемным трудом, в смысле дальше буду просиживать штаны? У меня работы много – видите вот... документы надо по папкам подшить. Мое любимое занятие – орудовать дыроколом.

- Настолько любимое, что корпорации вас не устраивают?

- Настолько.

- Жаль, что не сказали этого раньше, я подарил бы вам новый дырокол, - рявкнул Моджеевский. – Счастливо оставаться.

И с этими словами развернулся и прошел на выход, хлопнув дверью так, что стены вздрогнули. И вздрогнул сам. Но не от стука. А от огромных Жениных глаз, оказавшихся в коридоре прямо напротив него. Она стояла возле кабинета Юраги, а дверь в ее собственный была открыта. Лето. Жара. Почти все помещения настежь.

- Привет, - хрипло выдохнул Моджеевский.

- Привет, - без особенной радости в голосе отозвалась Женя. – Как ты тут оказался?

- По работе заехал. Давно ты... черт... – Роман осекся. Это все равно как если бы спросил, все ли слышала.

- По работе… - повторила она вслед за ним. – Расскажешь?

- Озадачился ценными кадрами. Ничего интересного, - последнее он произнес намеренно громко, чтобы этот, за дверью, услышал. А потом еще и добавил, резко меняя интонацию на интимную. – Пойдем к тебе – я страшно соскучился.

- Проходи, - кивнула Женя на собственный кабинет, мысленно возрадовавшись, что Таша уехала заказывать деньги в соцзащите.

Моджеевский влетел к ней и оглянулся по сторонам.

Здесь было не особенно лучше, чем у Юраги. Разве только что у женщин, как полагалось, стояли цветы в горшках и какие-то картинки были развешаны на стенах. Уютнее, но не более того. Он негромко выругался сквозь зубы и выдал:

- Я не понимаю, что тебя здесь держит! Что здесь вообще может держать!

- С твоими установками – ничего, - Женя пожала плечами и села за свой стол.

Он сунул руки в карманы – он всегда так делал, когда нервничал. И еще зачем-то почесывал лоб – но это когда мысленно находился где-то далеко. Сейчас, Роман, по крайней мере, присутствовал в этом кабинете, что и продемонстрировал довольно ясно.

Ткнул в Женину чашку с остывшим кофе и угрюмо спросил:

- С сахаром? Без?

- Я всегда пью сладкий, - усмехнулась в ответ Женя.

- Ну да... Можно?

- Можно.

- Спасибо, - кривовато улыбнулся Роман и потянулся к ее кофе. Сделал жадный глоток, второй, а потом поморщился и рассерженно поставил чашку на место. – Господи, что за помои ты пьешь! Как это вообще можно пить, Женя! Как вы его варите?

- Мы его в чашке завариваем, Роман Романович, - не менее сердито сообщила Женя.

- То есть даже кофемашины у вас тут нет?

- То есть – нет.

- Извращение какое-то. Хоть бы в буфете взяла!

- Предупреди меня, когда в следующий раз явишься в университет, и я возьму тебе кофе в буфете, - буркнула Женька и откинулась на спинку стула, скрестив на груди руки. А он так и застыл на месте, глядя на нее. Дурацкий разговор. На пустом месте дурацкий. Но какого ж лешего, а?!

- Думаю, что вот так, без предупреждения, я сюда больше соваться не буду. Что мне было надо, я выяснил. Впредь – только к тебе. Прости. Мне пора ехать.

Она кивнула. Чувствовала, что все еще сердится на Романа из-за его выходок, и потому отчаянно сдерживала себя. Он быстро обошел ее стол, наклонился, поцеловал щечку. Пробежал пальцами по шее и коротко бросил: «Пока!» - после чего вышел из расчетного, на пороге столкнувшись с Ташкой-пташкой, только что вернувшейся из соцзащиты. Но что такое маленькая глупенькая Шань на пути такого большого человека, как Роман Романович? Он ведь планета, а не человек. Нет, целое самосветящееся небесное тело, вокруг которого кружат тела куда менее значительные – у них ведь нет выбора, вокруг чего вращаться.

Напугав Ташу практически до икоты, Моджеевский пронесся мимо, даже не заметив. А она так и вошла в кабинет, икая.

- Я... я с-сдала, - выдохнула Шань, ошарашенно глядя на Женю. – Это был... о-он?

- Он – в смысле кто? Папа Римский или князь Монако?

- Римский он или нет – тебе виднее, конечно, - расплылась в улыбке Таша. – А внешне – так вполне себе князь. Даже лучше.

И с этими словами восхищенная Таша метнулась к окну, наблюдая, как Моджеевский, вобрав в себя все величие собственного положения, прошествовал к автомобилю. А когда тот тронулся, она плюхнулась на свой стул, мечтательно проговорив:

- Какой красивый...

В том же настроении и проходил весь оставшийся день.

Таша парила и задавала вопросы про Моджеевского. Жена внутренне булькала, кипела, но держалась. Не срываться же на дурашку из-за того, в чем та не повинна.

Пару раз заглядывал главдракон, сегодня вполне мирный – пытался добыть у расчетчиков информацию, зачем Моджеевский заходил к Юраге (бедная женщина как раз в это время была «в казначействе» и все пропустила). Однако Таша не знала, о чем честно сообщила, а Женя не кололась, уйдя в несознанку. Главдракон, когда ей было надо, легко прощала людям собственноручно нанесенные им обиды. Вот только Женька с ней дружить сегодня отказывалась.

Артем Викторович носа не казал, а ведь у него последний рабочий день перед отпуском. Неужели не зайдет попрощаться?

Зато за час до конца рабочего дня в дверь, вместо привычного курьера с букетом роз, вломились мужик в яркой куртке с фирменным логотипом известного магазина бытовой техники со здоровенной коробкой в руках, а за ним девица модельной внешности.

- Евгения Андреевна Малич – которая? – прощебетала она текст, от которого Женю почти передергивало.

- А вы кто? – устало поинтересовалась она.

- Ваш консультант, Мария, здравствуйте! – улыбнулась барышня. – Я должна показать вам, как пользоваться кофемашиной нашего магазина. Куда можно ее установить?

Женька сделала весьма красноречивый фейспалм и, глубоко вздохнув, спросила:

- А можно вы никуда не будете ее устанавливать?

- Как это никуда? – пискнула консультант Мария.

- Как это никуда? – вторила ей со своего стула Таша. – Вот тут на тумбочке же отличное место!

- У нас не буфет! – заявила Женя им обеим.

- О, простите... вам за это ничего не нужно платить, все уже оплачено, я совсем забыла передать... - принялась объяснять консультант, раскрыв папку с документами и извлекая оттуда среди прочего бумажного хлама... обыкновенную записку, с небольшим количеством слов, начертанных размашистым почерком Моджеевского. Ее она Евгении и протянула.

«Не сердись на меня. Мне не нравится думать, что ты пьешь всякую гадость. Люблю тебя. Роман.

P.s. мне эспрессо и без сахара».

И без того зная, кто в очередной раз «платит», Женя сдалась на милость обстоятельств.

- Делайте, что хотите, - уныло сказала она, принявшись делать из записки бумажный самолетик, и кивнула на Ташу. – Ей рассказывайте, как пользоваться.

Управились быстро. Кофе и даже сливки прилагались к заказу. Шань была в восторге и уже через пятнадцать минут с восхищением пила первую пайку кофе из восхитительной машины и варила вторую для Жени. Позднее снова заглянул главдракон. Задумчиво рыкнул, выясняя обстоятельства произошедшей вне ее ведения ситуации, а потом присмирел и умиротворенно, даже ласково промурлыкал: «Буду к вам иногда приходить, вы же не против, девочки? Посплетничаем!»

«Иногда» началось в тот же вечер. Потому третья кружка предназначалась уже главному бухгалтеру.

А Юрага так и не зашел, и Женя не имела понятия, почему это так сильно ее беспокоит. В конце концов, он достаточно взрослый мальчик, и если ему хватило характера отказать Ромке, то... что из этого следовало и какую теорию она пыталась из данного факта вывести, Женя не знала. Но то, что он не попрощался, почему-то не давало покоя, будто бы она в чем-то виновата.

Зато после работы Моджеевский за ней пригнал машину. Сопротивляться и в этом было глупо и слишком жарко. Но последние часы горчили и отдавали неприятным привкусом на языке, от которого никак не получалось отмахнуться даже в прохладном салоне автомобиля и после нескольких глотков минералки, предложенной Вадиком. Видимо, паршиво она выглядела, если шофер ей водичку участливо протягивает. «Дышать сегодня вообще невозможно», - сказал он зеркалу заднего вида, когда они уже тронулись. И Женя только кивнула. Устала она до невозможности.

А оказавшись в квартире, почесав морду выскочившему ее встречать Ринго и поздоровавшись с копошившейся по хозяйству Леной Михалной, она сбежала в Ромкину комнату. Там и осталась, глядя в окно, но на балкон не выходила. К ночи становилось еще и душно, да она и так видела свой родной дом на Молодежной, увитый строительными лесами. Работа двигалась, а в ее жизни все наперекосяк. Даже баба Тоня здороваться перестала не только с ней, но и с отцом. Папа тоже... не лез, но, вроде бы, не слишком доверял тому, что видели его глаза, очень точно отделяя настоящее от видимого.

Когда-то Жене казалось, что счастье, если оно придет к ней, ни с чем не спутаешь. Оно будет похоже на сияющий хрустальный шар на елке, переливающийся всеми цветами и слепящий глаза. Ничего на свете нет красивее его. И лучшее время в году – пока он висит на еловой лапе.

И вот он, ее шар, в руках. Возьми – да и укрась им мир. Хотя бы свой собственный, если не получается всех осчастливить.

А оказывается, хрусталь слишком хрупок, и вообще драгоценность такая себе. И сияние у него тускловато. Да и не в том даже дело, ведь фигурка стойкого солдатика на одной ножке или там... балеринки – ей нравится гораздо больше. Вот и поди пойми, где оно, счастье. Почему всегда ускользает.

Женя поежилась, глядя на улицу. Темнело сейчас поздно, и улицу все еще заливало красноватым вечерним светом, а воздух совсем не двигался. Дышать нечем, но у нее тут даже прохладно.

Дверь тихонько скрипнула, и за спиной зазвучали шаги, а в стекле отразился букет кремовых роз. Тогда, в Риме, когда Ромка извинялся, они были рубиновыми – вот и всей разницы.

- Не сердись, тебе не идет, - проговорил Моджеевский, нарушая тишину.

- Зато тебе идут покупки любого уровня, - отозвалась Женя, не оборачиваясь к Роману.

Он шагнул ближе. И проговорил с некоторым смущением:

- Жень, я о тебе забочусь. Ну пытаюсь, во всяком случае. Прости, если это навязчиво.

- Это более чем навязчиво! – Женька резко обернулась к нему. Лицо ее пылало, что было ей совершенно несвойственно. И голос дрожал: - Это… Цена всему и всем, да?!

- О чем ты?

- О том, что ты говорил Артему Викторовичу! – без обиняков заявила Женя.

- Так это ты из-за него такая злая? – опешил Моджеевский.

- Я злая из-за тебя! – буркнула Женька, замерла на мгновение и выдала: - У всех цена, да? Господин Моджеевский привык покупать. Я сколько стою?!

Роман побледнел, и его рука с нежным букетом опустилась вдоль тела, превращая цветы в веник. Потом он качнул головой, будто бы отгоняя растерянность, и выпалил:

- Что за бред! Я никогда тебя не покупал!

- И что же значит присланная тобой кофемашина?

- Только то, что я хочу, чтобы ты пила нормальный кофе, раз тебе медом намазано в этой богадельне. Если так уж обидно за твоего Артема Викторовича, то можешь и его как-нибудь угостить, так и быть – разрешаю!

- Разрешаешь? – не на шутку вскипела Женька. – После всего, что ты ему наговорил?!

- А он мне?! Почему ты вообще его защищаешь? Я его что? В рабство насильно загонял?

- Ты был исключительно любезен! Заявляя о цене!

- Он вывел меня из себя! Сам напросился! Можно подумать у него десятки вариантов!

- У него вообще может не быть вариантов! – продолжала бушевать Женя. – Но это вовсе не значит, что он должен принимать твои, если не хочет! И уж ты совсем не должен рассуждать о купле-продаже! Тем более – угрожать! Не всё покупается, Рома! Не всё и не все!

- И вот именно он – не покупается?

- Ну он же не согласился на твое предложение.

Его кадык резко дернулся, как если бы Моджеевский проглотил слова, которые еще минуту назад собирался говорить, и вместо этого прищурился и сжал челюсти так, что заходили желваки.

- Не согласился, - хрипло сказал он. – И это полбеды. Но, кажется, я знаю причину, по которой он не согласился, и она мне совсем не нравится. А уж то, что ты за него так... рьяно... заступаешься... Вызывает некоторые подозрения.

- Какие еще подозрения? – удивленно спросила Женя. – О чем ты?

- Такие! На работе вы вместе, в соседних кабинетах, в обед чертову рыбу покупаете вместе, по полу тоже вместе ползаете! Сейчас ты его защищаешь вместо того, чтобы помочь мне его убедить. И ты ведь тоже не хочешь уходить из этого проклятого политеха!

- Мне кажется, что ты ждешь от меня оправданий.

Роман раскрыл было рот, но удержался. Снова. Римскую сцену повторять не хотелось категорически. Потому он прикрыл глаза, а когда раскрыл их, выглядел устало, но уже не сердито.

- Он точно за тобой не бегает? – мрачно спросил Моджеевский.

- Юрага?

- Юрага.

- Глупости какие! Мы просто коллеги.

- И он тоже так считает?

- Я не умею читать в чужих головах, - вздохнула Женя, - но уверяю тебя, он за мной не бегает.

Некоторое время Моджеевский молчал, глядя на нее. Потом шагнул еще ближе, вплотную, поднял букет и протянул ей. Нежно-кремовые розы источали такой же нежно-кремовый аромат, но сейчас не радовали.

- Каюсь, приревновал, - проговорил Роман. – Но я хочу, чтобы ты была на моей стороне, а не на чужой. Я хочу, чтобы мы в одной лодке плыли.

- Люди – не товар, - упрямо проговорила Женя.

- Люди не товар. Юрага – не товар. Ты тоже – не товар. И я не товар. Никто не товар. Успокоилась? Или мне извиниться перед ним? Так мне не слабо.

- Не слабо? – растерявшись от его слов, переспросила Женя. – Ты себя слышишь, Ром?

- А ты меня? Я тебя люблю! Я тебя ревную! А ты... за этого идиота обиделась!

Она сердито отвернулась, обдумывая ответ. Ругаться не хотелось и ей, но и оставлять недосказанным то, что чувствовала, не получалось.

- Я за себя обиделась, - проговорила Женя после недолгого молчания. – Ведь если бы не наши с тобой отношения, и на месте Юраги была я – ты вел бы себя точно так же.

- Не вел бы, - вздохнул Роман и неожиданно прижался щекой к ее макушке. – Ты молодая привлекательная женщина, а не упертый мужик.

- И я бываю упертой.

- Когда ты упертая, я еще больше тебя хочу.

- И поэтому делаешь то, что я прошу не делать? – хохотнула Женька и потянулась к нему.

- Иногда и поэтому, - улыбнулся он, цветы полетели в сторону, и она оказалась в его объятиях. – Но сейчас – честно и благородно приревновал. Оказывается, это тоже заводит.

- Балбес ты, Роман Романович, - довольно проурчала Женя, - хотя и БигБосс.

Моджеевский зарылся лицом в ее волосы, потом скользнул ниже, к шее, и стал целовать ее белоснежную кожу в полукружии, все ближе подбираясь к ключицам, слегка щекоча и в то же время возбуждая. А когда оторвался, взгляд его из-под хитроватого прищура посверкивал обожанием, и как он ни старался придать голосу ноток вины, у него получалось плохо:

- Давай больше не будем ссориться, а? Я вообще планировал этот вечер провести... иначе, лучше. Чтоб ты хоть дней на десять запомнила, пока меня не будет.

- Какие десять дней? Как не будет? – встрепенулась Женя.

- Да понимаешь... к вечеру все решилось. У меня Фролов в Мюнхене сделку готовил. Я думал, слетаю подписать и обратно, а там какие-то подводные камни на переговорах всплыли, Валентиныч не уполномочен... да и лучше мне самому разобраться. Но я надеюсь, что это займет не больше недели, а там как знать... в общем, завтра самолет.

- Утром? Вечером?

- Мне в четыре вставать, чтобы успеть... я по-прежнему так и не купил собственный самолет.

- А поближе Мюнхена ничего не было, да? – улыбнулась Женька.

- Ну я же БигБосс... Могу надеяться, что к моему возвращению ты все еще будешь здесь?

- У тебя нет оснований думать, что меня здесь не будет.

- Раз так, то, когда вернусь, сделаем заявление для прессы... Назначай дату, Жень.

- Давай ты вернешься, и выберем дату вместе, - мотнула головой она.

- Опять упрямишься?

- Ну пожалуйста, - просительно протянула Женька.

Моджеевский закатил глаза и, прежде чем ее поцеловать, нарочито строго буркнул:

- Ну вот и как можно с тобой спорить! Запрещенный прием!

А после наконец добрался до Жениных губ. И это тоже было запрещенным приемом с его стороны, потому что, занимаясь любовью с мужчиной, который бесконечно нравится, сложно удерживать в голове какие бы то ни было мысли – неважно, правильные или нет. В конце концов, главным было то, что она действительно не хотела ругаться.

Утверждаться в своей правоте?

Еще ни один спор не был выигран безоговорочно, ведь трудно внушить другому человеку свои мысли и чувства, тем более, такому, как Моджеевский! Одно несомненно и переосмысливанию не подлежит – он ее любил. Он о ней заботился. Он пытался ей нравиться по мере своих возможностей и умений. «... в свободное от звонков Нины время», - саркастично добавлял Женин внутренний голос.

Но ей с Романом было хорошо. И особенно хорошо – когда он применял эти самые запрещенные приемы, целуя ее так, что она забывала свои сомнения. А потом засыпала у него под боком, чтобы бродить до самого утра узкими лабиринтами и темными коридорами, пытаясь отыскать свой удивительный хрустальный шар, который куда-то закатился.

Но в эту ночь Женя искала вовсе не шар, а стойкого оловянного солдатика. Конечно, он должен быть не из олова – кто бы повесил кусок металла на еловую ветку? Да и какие елки посреди знойного южного августа?

Сказок, говорят, не бывает, но в ее жизни она случилось. Кажется.

Девушка из народа и олигарх.

Когда Роман, ее сбывшаяся сказка, уходил, она даже не проснулась. Он выбирался из постели и двигался по комнате максимально тихо. Отворил балкон, чтобы пустить утреннего, пока еще не раскаленного воздуха, накинул на нее простыню. И дверь за собой, покидая спальню, закрыл еле слышно, а Женя спала слишком крепко, чтобы что-то ее потревожило.

Возможно, она предпочла бы, чтоб разбудил и поцеловал на прощание. Возможно, должна бы была почувствовать и подскочить самостоятельно. Но вместо этого Евгения Андреевна Малич открыла глаза в начале десятого утра, когда у нее резким и неожиданной громким звуком пиликнул телефон на прикроватной тумбочке.

«Ромка!» - пронеслось в ее сонной голове, не сопоставившей сигнал чата с Моджеевским и звуки уведомлений из соцсети, где она общалась со своим виртуальным товарищем. Женя быстро села на постели, мгновенно оценивая след на соседней подушке и, прежде чем до нее дошло, что Роман давным-давно уехал, мазнула пальцем по экрану и уставилась на снимок взлетного поля и череду людей, фотографирующихся на фоне самолета известной лоукост-компании.

Art.Heritage: Доброе утро! Вчера был занят, не успел написать, а потом дорога. Вылетаю через пятнадцать минут. Не теряй. Как только смогу – объявлюсь. Пришлю фотоотчет из Копенгагена, как договаривались =)