Только моя

Глава 17

Антон

Горячий воздух с улицы плавит мозги, я даже не знаю, что лучше, опустить стекла или наглухо их закрыть. Я бы должен мечтать об осени, но у меня внутренний протест к тому, чтобы торопить хотя бы одну секунду ближайших недель, хоть это и тупость полная. Все главное в жизни теперь ждет меня как раз впереди, а я просто цепляюсь за каждую минуту своей жизни здесь и сейчас. И это тупо, потому что я слышал, что время лечит…

Я проверял. Весь последний год. Оно лечит, да, но только нормальную рану, а не ту, которую ты сам же постоянно тревожишь, не давая ей, твою мать, закрыться.

Быть влюбленным, страдающим дебилом… я даже сам не могу собой гордиться, что говорить о родных и близких. Это изматывающая, кромешная задница, в которой я застрял из-за девушки, с которой нам не по пути, с которой нам лучше остаться друзьями. У нее парень и все заебись. А друзья… они общаются время от времени.

Это лучше, чем зеро.

Пропустив сонный поток встречных машин, сворачиваю на вечно пустую парковку перед офисом волонтерского центра, рассчитывая увидеть там черный «мерседес» их юриста. Она ведь по четвергам сюда приезжает. Еще по понедельникам и вторникам.

Живот сворачивается, когда вижу тачку.

В сумбуре восприятия окружающей среды не сразу понимаю, что с обратной стороны происходит какая-то возня.

– Какого хера? – обращаюсь сам к себе, резко врубая по тормозам.

Через открытые окна моего «опеля» по барабанным перепонкам бьет голос Полины, ее вскрик, от которого у меня подскакивает температура тела.

– Сюда смотри! – над ней навис какой-то тощий мужик, и у него в лапе ее волосы.

– Отпустите! – орет моя бывшая девушка.

Состояние аффекта накрывает меня примерно за секунду.

На автомате дергаю ручник и вылетаю из машины, не глуша мотор и не закрывая за собой дверь.

Согнувшись пополам, Полина Абрамова стонет и пытается вырвать у гребаного мудака свои волосы.

Вид его рук, окруженных белыми прядями, для меня финальный, блять, отключающий фактор!

Врезаюсь в ублюдка на полном ходу. Сношу его нахер собой, хватая за ворот футболки и занося в очень большом размахе кулак.

Все скопившееся во мне за последние недели бешенство выливается в этот удар. Я бью ему в плечо. Точно и вдумчиво, как меня учили там, где я провел последний год своей жизни. Так, чтобы ничего не сломать и не оставить следов, но так, чтобы мужик выключился по щелчку и с потухшими глазами свалился к моим ногам, когда выпускаю из пальцев его футболку.

– Антон! – слышу визг сзади.

Меня слегка штормит.

В спину врезается дрожащее, плачущее тело, вокруг талии обвиваются тонкие руки, но сжимаются, твою мать, как клешни.

– Н-не… б-бей его… н-не не надо! Он… н-не… т-трога-а-ай… не н-надо…

Если она думает, что этот захват может помешать мне, выбить из валяющегося на земле мужика все дерьмо, то нет.

Я не настолько тупой, чтобы его убивать.

Я, блять, просто бешеный!

Чувствую, как мышцы окаменели. Как в крови бурлят гормоны и гребаная злоба.

– Полина! – рычу, повернув голову и заставляя себя не двигаться. – Никогда! Никогда, блять, не лезь под руку в такие моменты! Отпусти меня. И отойди.

Между моих лопаток громкий всхлип.

Кольцо рук вокруг моего живота слабеет, потом исчезает.

Слышу шарканье ее ног по асфальту, слышу всхлипы, но чтобы обернуться, мне нужна минута. Одна гребаная минута.

Жертва этого недоделанного нападения сидит на асфальте с растрепанными волосами и размазывает по щекам слезы, собирая в лежащую на земле сумку выпавшие оттуда вещи.

Брелок от машины, телефон…

И плачет. Плачет, кусая губы и прячась в своих волшебных волосах.

Мне не приходит в голову спрашивать, за что и почему наехал на нее приходящий в себя долбоеб. Что бы это ни было – оно нахрен неважно.

Пихнув его кроссовком, предупреждаю:

– Двинешься, мозги по асфальту размажу.

Подойдя к Полине, думаю и терзаюсь пять секунд.

Не надо мне ее касаться.

У меня тело на нее заряжено, как боеголовка.

Но если не дотронусь, сдохну.

Может это, вообще, в последний раз.

Обхватив за плечи, ставлю ее на ноги. Сумка опять падает. Мокрые голубые глаза покраснели, губы тоже.

Ее потряхивает.

Блять!

Прижимаю ее, сгорбив плечи и носом уткнувшись в белоснежную макушку, как вор тяну в себя запах волос.

Она податливая, как глина. И хрупкая.

Цепляется за мою футболку на спине, носом уткнувшись в грудь.

– Он тебя ударил? – спрашиваю сипло.

– Нет… – шепчет.

– Знаешь его?

– Да…

Плюнув на все, просовываю руку под ее волосы и накрываю ладонью затылок.

Теперь, когда меня отпустило, я ее тело чувствую, как свое. Как ее полная грудь вжимается в мою, как живот Полины влипает в мою ширинку. Чувствую каждый изгиб.

Нужно отвалить, но руки не разжимаются.

– Я его только помял. Даже синяка не останется. Если что, будешь моим адвокатом, – пытаюсь шутить, но юмор у меня всегда был хромым и косым.

Пиздец ситуации заключается том, что Полина в моих руках не двигается. И в том, что ее нос ползет по моей футболке вверх, а потом прижимается к шее. Мозги у меня заблокировали все посторонние раздражители, поэтому ее вдох у своей шеи я ощущаю, как разряд шокера по яйцам.

Она дергается и вскидывает голову, а я смотрю на нее с подозрением, потому что и через год, и через десять лет буду помнить, как выглядит у Полины Абрамовой возбуждение.

Приоткрыв губы, смотрит распахнутыми глазами.

Я смотрю на нее тоже. На то, как взгляд стекает на мои губы. И щурюсь все с тем же гребаным подозрением от понимания, что моя бывшая девушка меня хочет.

Это самое мозгодробильное открытие с тех пор, как я в город вернулся, и я его не скрываю.

Оно написано у меня на фейсе красными, блять, буквами, я выжигаю его взглядом у Полины на лбу, когда она от меня отскакивает.