Том 1. ВЧЕРА БЫЛ ПОНЕДЕЛЬНИК

ТУДА-СЮДА

— Почему вы сидите здесь один, в этой маленькой комнатке? — спросил незнакомец.

— Я уже не один, потому что появились вы, — ответил я.

Его здесь не было час или даже минуту назад, но я не удивился. Потому что это был именно тот человек, и никто другой.

— Но почему вы сидите здесь, глядя на белый листок бумаги в вашей пиш. машинке, тянете рукой себя за ухо, а другой — за волосы? — спросил он.

— Потому что я — тот, кто пишет истории, чтобы их читали другие люди, — сказал я. — Но сейчас я не пишу, потому что не могу ни о чем думать. Это вселяет в меня недовольство, вот я и тяну себя за ухо и за волосы. Все слишком туманно.

— Все туманно, — повторил незнакомец и некоторое время глядел на меня. — Истории, которые вы пишите, правдивые?

— Нет, — сказал я. — Я никогда не писал правдивых историй. Людям не нравятся правдивые истории. Им нравится только то, что похоже на правду. Нужно быть очень умным, чтобы написать правдивую историю так, чтобы она только казалась правдивой. А я не такой умный, поэтому должен полагаться на свое воображение.

— А-а… — протянул он, словно понял меня, и это было странно, потому что я сам себя вряд ли понимал. — Я расскажу вам историю, — продолжал он. — Но это правдивая история, ей нужно поверить. Если я расскажу вам историю, вы поверите ей?

— Если это хорошая история. Мне не важно, правдивая она или нет, — сказал я. — Если вера — цена, которую я должен заплатить, то я с удовольствием ее заплачу.

Я вставил в машинку чистый листок бумаги, установил поля, закурил сигарету и поглядел на него.

— История правдивая, — повторил он.

И начал рассказывать.

Вот то, что он рассказал:

Я шел по миру, занимаясь своей работой, когда мое внимание привлек человек по имени Макилхейн Тобин, тщеславие которого было феноменальным. Оно было несчастно и неизлечимо, потому что совершенно оправданно. Он и в самом деле был выдающейся личностью. Он не нуждался в моей помощи, так как обладал острым умом, но когда я все же предложил ему помощь, он использовал ее в своих интересах, поскольку был одним из тех, кто не упустит ни одной возможности для упрочнения своего положения. Я не предлагал ему это, как и все те, кого он использовал в прошлом. Но он чувствовал, что может взять любые обстоятельства и скрутить из них что-то, имеющее значение для него. И в этот раз он был введен в заблуждение лишь потому, что у него не было еще подобных прецедентов.

Он занимался большими исследованиями, и деяния его доказывали его превосходство.

— Я человек, — сказал он, — который никогда не совершал ошибок.

— Это не правда, — сказал я ему. — Совершенство — неестественная штука, она выступает против законов, которые нельзя нарушать. Вы существуете и вы совершенны. Тут и кроется ваша ошибка.

Он бросил на меня взгляд над своим столом, похожим на равнину.

— Я никогда не видел вас прежде, сэр, — сердечно сказал он. — Я не заметил, как вы вошли в кабинет и сели в кресло, но я не поражен. Добро пожаловать.

— Спасибо, — сказал я. — Я никого не поражаю. Вы гордитесь собой?

— Да, — ответил он и улыбнулся.

Это был великолепный мужчина с большой квадратной челюстью и большими серыми глазами. Волосы его походили на полированную платину, и из него так и выпирала энергия.

— У меня есть все, что я хочу, включая и страсть к вещам, которые могу и не иметь. Я совершенен, я постоянно развиваюсь, и потому весьма доволен собой.

— Вы безжалостны, — сказал я.

Он улыбнулся и махнул рукой.

— Я всего лишь логичен.

— Вы заплатили за все, что сделали?

— Да. Каждый должен расплачиваться. Это тоже логично.

— Значит, вы в самом деле гордитесь этим?

Никто не может сердиться на меня, но если бы это было возможно, то он бы разъярился.

— Есть у меня один позорный момент, — тихо сказал он. — Но он включен в разумный ход событий, и даже такие, как я, должны подчиняться обстоятельствам. Мне остается лишь сожалеть, что я не могу управлять всем. Моя личность столь упорядочена и методична, как только возможно, но все же мне приходится лавировать среди дураков, чья глупость заставляет их полагать, будто у их жизни есть цель, которая не может пойти мне на пользу.

— Выходит, вы стыдитесь своего проявления человечности. Ни один человек не может достигнуть просветления и оставаться человеком… без моей помощи.

Он поднял свои седые брови.

— Что такое просветление?

— Полное удовлетворение. А теперь я задам вам вопрос: вы согласны, что существует просветление?

Он уставился на свои руки.

— Для меня это была бы… это была бы власть. Полный контроль над всей Вселенной. Если бы я мог получить уважение от всего в прошлом, настоящем и будущем, живой, еще не живой и уже мертвый, как получаю его теперь от моей собственной личности, то я был бы полностью удовлетворен.

— Значит, вы хотите этого?

Долгое время он молчал, раздумывая.

— Нет! — внезапно сказал он. — Это было бы самое лучшее. Я мог бы не бороться с дураками и больше не упиваться в одиночку своими успехами. Но сейчас у меня больше власти, чем та, что предлагаете мне вы, поскольку, если бы для меня было все возможно, то я потерял бы все стремления. Это была бы такая потеря, какую я и представить не могу. А какая власть есть у вас?

— Никакая, — сказал я ему, — кроме возможности даровать власть. Но это должен быть ваш выбор.

— Выходит, желания?

Я кивнул.

— Да, три желания — и они должны быть сокровенными до последней буковки.

— Я слышал о том, что вы делали, — сказал он. — О вас во многих краях слагают легенды. Но почему вы неизменно дарите три желания дуракам?

— А других я и не встречал.

Он громко рассмеялся.

— Даже такой, как вы, — сказал он, наконец, вытирая глаза, — должен приобретать новый опыт. И сейчас вы приобретете его. Вы выполните три моих желания и поймете, что я не дурак. Вы сможете даже узнать кое-что о себе.

— Я не личность, а инструмент, — сказал я Макилхейну Тобину. — Я могу узнать о себе не больше, чем красивый нож для бумаг, украденный из Британского Музея. У меня есть функция, и я выполняю ее.

— А каков тогда ваш источник? Для кого вы делаете эту работу?

— Это уже за пределами моих возможностей. Может, я тоже являюсь украденным инструментом, а может, я и есть тот источник. Вы хотите познать непознаваемое. А это не похоже на вас.

— Touché[2]. Вы дадите мне время обдумать желания?

— Желания ваши, можете использовать их как вам угодно и когда угодно. Я всегда буду готов.

И я покинул его. Он долго сидел, глядя на пустое кресло по другую сторону своего громадного стола. Затем рассмеялся и отправился спать.

Макилхейн Тобин был чрезвычайно дисциплинированным человеком. Он не позволил моему визиту помешать его повседневной жизни. Он трудился в своей корпорации, проводил конференции и совещания, играл в гольф, словом, все как всегда. Но он все время думал. Он думал о власти, к которой всегда относился с уважением. Частенько он думал о себе и о том, какую власть имеет он в мире. Иногда он думал обо мне и откровенно задавался вопросом, было ли мое появление наградой, проверкой или наказанием.

Долгие часы он проводил за книгами и покупал все больше книг. Он читал легенды и мифы, сказки и фольклор, изучая то, что делали другие с моими тремя желаниями. Иногда он громко смеялся, иногда же хмурился и кусал губы.

Были люди, которые не казались дураками, но все равно, в конечном счете, проигрывали со своими желаниями. Они либо были возвращены в исходное состояние, либо просили нечто такое, с чем не могли справиться, и сходили с ума. Некоторые оказывались философами и говорили, что теперь будут рады вырастить собственный сад. Казалось, не было никаких подвохов в моем исполнении трех желаний. Однако, всем, без исключения, оно причиняло обычно ужасный вред.

Размышляя над этим, Макилхейн Тобин с мрачным видом кусал губу. И раздумывал, как меня обмануть. Вряд ли это справедливо, подумал я, ведь это будет его выбор, а не мой. И мне стало интересно, хватит ли у него ума для этого. Ведь никто никогда не делал такого прежде.

Это было за два года до того, как Макилхейн Тобин был готов к встрече со мной. К тому времени он сформулировал тысячи желаний и тысячи же отбросил. Я понял, что он готов, по тому, что он начал страдать.

— Могу я поговорить с вами прежде, чем объявлю свои желания? — спросил он, когда снова увидел меня.

— Конечно.

— Когда вы будете выполнять мои желания, будут ли они выполняться в полном объеме? Например, если я пожелаю стать птицей, стану ли я точно такой же птицей, как и все остальные, или буду чем-то отличаться?

Я улыбнулся.

— Макилхейн Тобин, вы первый человек, который когда-либо задал мне этот вопрос. Да, вы бы отличались, поскольку у вас нечто, чем обладают все люди, нечто, не подвластное ни вам, ни мне. В вас есть небольшая частичка, полностью ваша, но все же отличающаяся от вас. Она может наблюдать и испытывать чувства, но лишь с вашей точки зрения, как и вы сами. Она не хочет, не станет и не может управлять вами или любой частью вас. Это нечто, что создали вы сами, нечто, чего никто из нас не может коснуться, изменить или уничтожить. И кем бы вы ни захотели стать, это нечто перенесется вместе с вами.

— Так я и думал. Это душа, да?

— Не знаю. Я ничего об этом не знаю. Я могу лишь выполнять ваши желания. И если вашим первым желанием является узнать…

Он покачал головой.

— Нет. Вовсе нет.

— Вы и в самом деле удивительный человек, Макилхейн Тобин.

— Это точно. Скажите, а могу ли я отложить на будущее одно, два или все три желания?

— Конечно, они же принадлежат вам.

— И они могут выполняться последовательно, второе после завершения первого?

— Да.

Осторожный же он человек!

Мгновение он помолчал, глаза его блестели.

— Как человек может избежать расплаты за свои действия? — внезапно спросил он меня.

— Умерев.

— Н-да… — протянул он. — Хорошо, я готов изъявить свои желания.

Я ждал.

— Желание первое. С той секунды, как я проснусь завтра утром, и до той, когда засну завтра вечером, я хочу полного повиновения всех моих собратьев, полного преобладания моих желаний над их собственными.

— Принято.

— Желание второе. Я хочу полного освобождения от расплаты любого вида за мои поступки в течение этого времени.

— Вы и в самом деле экстраординарный человек, Макилхейн Тобин. Значит, вы хотите умереть?

— Ни в коем случае, — хихикнул он. — Видите ли, завтра я постараюсь сделать что-то такое, что отсрочит расплату в виде смерти. — И он тихонько рассмеялся.

— Вы полагаете, что это ловкий ход? Вы использовали лишь два желания и все же получаете то, что другие сформулировали бы в целом десятке. У вас могут быть власть, богатство, слава, неуязвимость, месть — все, что захотите. Прекрасно! Но почему вы ограничиваете себя лишь одним днем?

— Потому что я могу построить планы лишь на день вперед. Планирование более длительное, что на этот период, оставило бы больший простор для искажения планов случайностями. Но на один день у меня будет все, что я смогу когда-либо захотеть.

— Но, предположим, вы проживете лишь неделю или две после этого дня. Вы подумали об этом?

— Да. Мое второе желание принято?

— Принято. А третье?

— А третье я прошу отложить.

— Ага! Вы хотите обезопасить себя третьим желанием. На какой срок?

— До послезавтра.

— Принято. Если вы сочтете выгодным вернуться к вашему текущему состоянию или продлить власть и жизнь на неопределенно долгий срок, вы это получите. Я могу вас поздравить?

Он принял поздравления чуть заметным наклоном своей большой головы.

— Могу я задать еще один вопрос?

— Конечно.

— Я знаю, что завтра буду свободен от расплаты. Но как это будет осуществлено?

— Если расплатой за то, что вы сделаете, может быть лишь смерть, то ее просто заменят на лишение свободы.

— А это…

— Не знаю. Я могу лишь исполнять ваши желания.

— Отлично. Тогда до свидания, — сказал Макилхейн Тобин уже пустой комнате.

Тобин проснулся, полный сил. Приятный был вечерок, подумал он, и удивился, что вообще смог спать после этого. Потому что сегодня был его день.

Тихо вошел Лэндис и раздернул шторы, чтобы впустить в комнату утреннее солнце. Затем взял поднос и принес его на широкую кровать Тобина.

— Шесть часов, сэр.

Лэндис стоял и ходил с таким видом, словно его спина была обмотана колючей проволокой. Единственной черточкой, отделяющей его подбородок от шеи, был безупречный маленький галстук, что ни в коем случае не умаляло его достоинство дворецкого.

— A-а, Лэндис. Прекрасно! — Тобин глядел, как ловкие руки дворецкого наливали кофе в хрупкую чашечку, обрамленную серебром. — В акциях «Синтетической резины» были подвижки?

— Согласно агентству новостей, сэр, они поднимутся на один и семь восьмых пункта, когда утром откроется биржа. Мистер Крилл, наш агент среди брокеров, дал неверную информацию.

— Ладно. Я поговорю с мистером Криллом. — Тобин не терпел ни малейшей небрежности со стороны брокеров, которые должны были сообщать ему все новости о ночных событиях. — Что-нибудь еще?

— Ночью немецкая армия начала новое наступление. Были потоплены еще три корабля. Президент предложил, не для прессы, собрать специальную сессию Конгресса. В Токио…

— Остальное неважно. Сегодня утром я буду занят множеством личных дел. Как там с Грутом?

— Мистер Грут был найден мертвым час назад, сэр. Самоубийство.

Тобин счастливо закудахтал.

— Как жаль. Придется мне принять на себя его дела. Еще что-нибудь?

— Это все, сэр.

— Э-э… Лэндис… Ты ведь ненавидишь меня в глубине души?

Дворецкий дернулся.

— Но, сэр…

— Говори правду, — очень мягко сказал Тобин.

— Да, ненавижу. Вы самый хладнокровный негодяй в мире. С тех пор, как я работаю на вас, я видел много акул, но вы праотец всех их.

Тобин легонько рассмеялся.

— Работает, Лэндис. Забудь этот инцидент. Моя ванна готова?

— Ваша ванна готова, сэр, — ответил Лэндис, как ни в чем не бывало.

— Отлично. Можешь идти.

— Слушаю, сэр.

Тобин откинулся на подушки и захихикал. Значит, все действует. Он потребовал правду и тут же ее получил. Просто так Лэнлис никогда не позволил бы себе признаться в этом. И уж тем более, не забыл бы. Тобин знал, что дворецкий навсегда утратил бы свое достоинство. Но ему было велено забыть, и он забыл. Все еще улыбаясь, он пошел наслаждаться ванной.

Потом он выбрал мягкий серый костюм — он мог позволить себе носить пиджаки без вставных плеч и все равно выглядеть мощным и широкоплечим. Светло-серую рубашку, и, поскольку помнил, что сегодня предстоит совершить убийство, выбрал темно-фиолетовый галстук и удобную обувь. Фетровую шляпу, бамбуковую трость и кольцо. Все. Он был великолепен.

— Автомобиль, сэр? — спросил Лэндис.

— Я пойду пешком, — и он вышел из дома, оставив дворецкого потрясенным таким вопиющим нарушением привычек.

Нужно не забыть вечером велеть Лэндису вспомнить его милое утреннее признание — этот дурак, вероятно, рухнет замертво.

Тобин пошел на угол и остановился у светофора, ожидая зеленого света и наслаждаясь утренним воздухом. К нему тут же подкатил какой-то сутулый молодой человек.

— Мистер, похоже, вы направляетесь на Уолл-стрит…

Тобин холодно глянул на него.

— Могу вам сказать, что я тоже инвестор и вкладываю деньги в Зеленую Ночлежку Макгинниса в двух кварталах отсюда. Но сейчас я оказался в трудном положении, так что не могли бы вы ссудить мне десять центов? Вам это ничего не стоит, а я бы почувствовал себя богаче. Как вы считаете?

Тобин рассмеялся и хлопнул его по плечу.

— Оригинальный ты попрошайка! — Он поглядел на оборванца уже с любопытством. Он мог бы прикончить и его, эта шваль ничем не лучше других.

— Ты можешь кое-что сделать для меня?

— Конечно, босс. Несомненно. Вы только скажите.

Тобин так и думал.

— Вон, смотри, видишь, большой тягач, остановившийся на светофоре? Беги к нему и ляг под колесо. Вперед!

Глаза попрошайки остекленели, и он отправился делать то, что ему велели. Тобин пошел дальше, довольный собой. Его жизнь жалка по сравнению с моей, — думал он на ходу. — Наверное, мне нужно найти кого-нибудь более достойного…

Пронзительный крик позади даже не заставил его сбиться с шага. Расплатой должны были стать ужас и стыд — но сегодня он ни за что не платит.

Любопытство, тем не менее, сделало то, что не смог стыд. Было бы неприятно, если бы парень провалил задание. Тобин остановился и обернулся. Как он и ожидал, вокруг грузовика собралась толпа, а затем он увидел полицейского, державшего попрошайку. Парень отбивался и пытался вернуться к грузовику, но его крепко держали. Конечно! Какой-то идиот заметил его и вовремя вытащил из-под колес. В Тобине вспыхнул гнев. Гнев и ненависть могут любого заставить наделать глупостей, только не Макилхейна Тобина. Он тут же взял себя в руки. Впереди еще целый день. Он повернулся и пошел к деловому кварталу.

— О Боже! — воскликнул я, отнимая пальцы от клавиш. — Как же вы можете жить спокойно, давая возможность людям творить такое?

— Зачем вы должны писать истории? — спросил меня собеседник.

— Ну… чтобы продлевать свое существование. Но вы…

— Тоже, — кивнул он, — чтобы продлевать свое существование. Так что какая разница? Не хотите ли вина?

— Да, спасибо.

Он протянул маленький хрустальный бокал, коснулся им моей руки, и тот внезапно стал полным вина. А на… на моей руке возникло бледное пятнышко.

— Пожалуйста, продолжайте, — сказал я.

— Сайкс! — позвал Тобин, появившись в своем офисе.

— Да, сэр.

Сайкс не станет помехой, тут же понял Тобин, исполняя приказы точно так же, как и всегда.

— Свяжитесь со всеми доступными брокерами Фондовой биржи. Соберите их здесь в десять утра. Мисс Тригг! Составьте бумаги для всех людей, которых приведет сюда Сайкс, по которым они передают мне в полное владение все свои счета, и имущество, частные и корпоративные. Мисс Беттередж, прочитайте мою почту, кроме личных посланий. Мисс Уиллис, прочитайте личные письма. Филипп, сними прибыль с 227, 89 и 812 и вложи все в «Синтетическую Резину». Она сегодня поднялась на два пункта. Я сыграю на этом. Сайкс! Где, черт возьми… О, нет, я не хочу видеть никого, кроме Крилла. Позвоните Терстону и Гринблатту, скажите им «нет». Фаррел! Где… Правильно, Сайкс! Спасибо. Поощрите Губера, но дайте ему на десять долларов в неделю меньше, чем Фаррелу. Все по местам!

День, как всегда, начался гладко.

Оставшись один в кабинете, Тобин скинул с плеч пальто и бросил шляпу, но не успели они упасть на ковер, как были подхвачены вездесущим Сайксом.

— Еще что-нибудь, сэр?

— Да. Пойдите к черту. Минутку! Не относитесь серьезно к моим словам. Просто шевелитесь. Вы теперь работаете на самого богатого человека с сотворения мира. Двигайтесь, двигайтесь!

Коммуникатор осторожно кашлянул.

— Ну?

— К вам едут семьсот двенадцать членов Фондовой биржи. Остальные недоступны или отказались приехать без дополнительной информации.

— Отказались? Отказались?! Передайте им, что, если они немедленно не появятся здесь, весь финансовый мир разлетится ко всем чертям. Скажите, что я посвящу их во все подробности, когда они прибудут сюда. Это напугает их. Они меня знают.

— Да, мистер Тобин. Мистер Крилл ожидает вас.

— Крилл, да? Пусть немедленно входит.

Брокер оказался стройным человеком с широким лбом и маленьким острым подбородком. Был он весь какой-то бесцветный — бесцветная кожа, бесцветные глаза, руки. Он прошел через кабинет и оперся руками о стол Тобина.

— Ладно, Тобин. Я беру их, у вас кругом слишком много нюхачей. Я знал, что вы все разнюхаете.

— Тогда почему вы заявили неправильную стоимость акций «Синтетической»?

— Я рассказал бы вам, и вы бы поняли, если бы были человеком.

— К сожалению, Крилл, сегодня я тем более не человек, — улыбнулся Тобин. — Но все же, расскажите мне.

— Я давно положил глаз на «Синтетическую Резину». Я не знал, что ею управляли вы, иначе бы к ней и не притронулся. Я получил подсказку и вложил в нее весь капитал «Объединенных Благотворительных Учреждений» до последнего цента. Это десятки организаций, которые заботятся о нищих, больных и стариках. В свое время я сделал для «Объединенных» чудеса, выгодно вложив их деньги. Я не думал, что перейду вам дорогу, и решил, что получу достойную прибыль нынче утром, прежде, чем вы обратите на это внимание. Вам я объявил о более низкой цене в надежде, что вы больше ни от кого не получите информацию. Я проиграл. Теперь я не смогу нажиться на этом. Но вы можете сдерживать падение цены, чтобы я вышел из дела без особых потерь. Так как вы поступите?

— Нельзя делать бизнес, основанной на лживой информации, — сказал Тобин и щелкнул коммуникатором.

— Да, сэр? — сказал коммуникатор.

— Свалите акции «Синтетической».

— Да, сэр.

Крилл не тронулся с места.

— Восемьдесят тысяч больных и детей, Тобин… они пострадают, если вы сделаете это. Я ошибся, надеясь на вас.

— Теперь вы собираетесь покончить жизнь самоубийством, Крилл? — деловито спросил Тобин.

— Что…

— Ответьте мне!

— А что мне еще остается?

— Крилл, есть кое-что, что я попытался нынче утром, но мне не удалось. Я вынужден буду попробовать еще разок. Это можете быть и вы. Никто не может сказать, что я не помог человеку в затруднительном положении. Крилл, я не хочу больше видеть вас в своем кабинете. Выйдите в приемную и умрите. Вперед!

Крилл кинул на него странный взгляд и скривил губы. Затем очень тихо закрыл дверь за собой.

Несколько минут Тобин рисовал в блокноте пересекающиеся круги. Затем коммуникатор тихонько загудел.

— Да?

— Мистер Тобин! Мистер Крилл только что упал в приемной.

— Тц-тц!.. С ним все в порядке?

— Он… Он умер, мистер Тобин.

Тобин выключил коммуникатор и рассмеялся. Как хорошо! Он не первый человек, обманувший смерть, подставив ей другого клиента.

— Сайкс!

Секретарь возник в кабинете, как чертик из табакерки.

— Мистер Тобин, я… Я случайно услышал, что вы сказали мистеру Криллу. Это… это странно… — Он вытер рукой лицо, напоминающее кролика. — Вы сказали ему и… и он… О, Боже!

Это уже раздражало.

— Сайкс, вы ничего не слышали и не помните. Понятно?

— Вызывали меня, мистер Тобин? — невыразительно спросил Сайкс.

Тобин кивнул, больше себе, чем Сайксу.

— Сколько работников биржи уже собралось?

— Около тысячи ста, сэр. Боюсь, это все. Остальные вне досягаемости либо готовы рискнуть, не приехав к вам.

— Гм-м… Возьмите бумаги и измените в графе «передача собственности» с девяносто до сотни процентов для всех, кто решил уклониться от явки. Идиоты… Дозвонитесь до всех, подключите их к линии конференции. Я буду говорить с ними.

— Да, сэр.

— Затем спуститесь в зал и скажите тем, кто приехал, чтобы они сохраняли спокойствие, пока я не появлюсь.

Оставшись один, Тобин улыбнулся самому себе. Дела шли превосходно. Здесь все должно закончиться к двум часам пополудни, и у него еще будет весь вечер. Можно было сделать много забавных вещей… Зазвонил телефон.

— Конференц-вызов, сэр.

— Сколько на линии?

— Шестьсот двадцать четыре, сэр.

— Хорошо. Этого будет достаточно. Соединяйте.

Соединение тут же было установлено.

— Приветствую всех… Я Макилхейн Тобин, Нью-Йорк. Я хочу, чтобы все вы уделили мне полное внимание. Не отвлекайтесь. Сейчас вы все подпишите документы на передачу мне ваших капиталов, личной собственности и предприятий. Я хочу получить их, подписанными и надлежащим образом оформленными по почте в течение двадцати четыре часов с настоящего момента. Мне не нужно пытаться убеждать или угрожать вам. Вы сделаете все, как я сказал, потому что хотите и должны это сделать. Вы не позволите никаких задержек или изменений в документах. Те из вас, кто желает, могут попросить места в моей организации. Оплата будет назначена по заслугам. Это все. Отложите все дела и займитесь тем, что я сказал.

Он положил трубку и связался с коммутаторной.

— Включите мне громкую связь с залом.

По громкоговорителю Тобин повторил свое сообщение. Больше тысячи человек молча разъехались по своим домам и офисам, чтобы тут же начать лишать себя собственности.

— У меня еще не появлялось такой простой идеи, — счастливо пробормотал Тобин себе под нос. Давай-ка, прикинем… осталось примерно сто тридцать человек, которые не получили мое сообщение. Это означает, что у меня больше тысячи семисот мест на Бирже. Этого, думаю, достаточно, чтобы прижать к ногтю любых несогласных. Сайкс!

— Мистер Тобин?

— На нас сейчас хлынет поток очень ценных писем. Удвойте работников в офисе и приготовьте план слияния предприятий, которые будут переданы мне. Пусть он будет готов как можно скорее. Двух недель должно быть достаточно. Сайкс, всех по местам!.. Пусть разбирают приходящие бумаги.

Ну, с этим все. У Тобина была организация, достаточно сильная, чтобы отразить любое сопротивление, и лучшие умы в сфере бизнеса работали на него. Теперь он станет владеть всей финансовой структурой СШ возьмет мир за глотку. Этого было достаточно, чтобы обеспечить его приятными занятиями на ближайшие десять тысяч лет. А третье желание… завтра он пожелает бесконечную жизнь, которую можно прервать лишь его собственной рукой. Это нужно сделать. Но завтра — у него должно быть время для принятия окончательного решения. Он должен сформулировать все так, чтобы исключить болезни, несчастные случаи и все такое — он ведь уже далеко не молод. Ладно, на этом можно поставить точку.

К трем часам он завершил все дела и оставил Сайкса заниматься деталями.

И снова Макилхейн Тобин отказался от машины, оставив Сайкса еще более удивленным, чем Лэндиса. Шел он неторопливо, озираясь, ища, как еще можно позабавиться. Кафетерий показался ему хорошим местом. Тобин вошел и заказал чашечку кофе. Он всегда ненавидел кофе в кафе, но сегодня все было иным. Даже его желудок не мог наказать Тобина за это.

Он развернул свежую газету и стал просматривать страницы. На внутренней полосе ему попалась на глаза маленькая заметка: «Рудольф Крилл, брокер… Корпорация Тобина… Сердечная недостаточность…». Тобин захихикал. Завтра это не попало бы даже на внутренние полосы. Только не тогда, когда «Объединенные Благотворительные Учреждения» сдуло, как ветром. Хорошая шутка. Сердечная недостаточность. Ну, Крилл…

Но улыбка тут же застыла на его широком лице. Сердечная недостаточность? С каких это пор стало уголовно наказуемым деянием — для другой стороны? Разумеется, это было самоубийство. Крилл просто пожелал умереть. Но… Это же не убийство.

Тобин встал и бросил чашку на пол. Потом прошел мимо пораженного кассира, который попытался сказать: «П-пожалуйста, з-заплатите…»

— Успокойся! — сказал Тобин, даже не повернув к нему головы, и пошел дальше.

Ничего еще не сделано. Он должен кого-нибудь убить — или лишиться свободы в качестве наказания.

Вообще, чья это идея — присуждать смертную казнь за убийства? Высокоразвитая цивилизация… Тобин фыркнул. Если вы убьете человека достаточно умным способом, то вообще не будет никакой расплаты. Общество делает это без всякой расплаты. Например, армии во время войны… Тобин почувствовал нарастающую ярость. Он считал, что раз и навсегда освободился от человеческих глупостей. И вот теперь, даже со своей сверхчеловеческой властью, он вынужден был опуститься до уровня обычного человека — преклониться перед идиотизмом. Он должен кого-то убить так неуклюже, чтобы это было сразу обнаружено, и полиция вышла на него. Он немного ускорил шаг. Время поджимало. Он впустую потратил часы…

Возможность, как всегда, представилась сама собой. Перекресток оживленной улицы, такси, ринувшееся поперек движения, чтобы развернуться, человек, стоящий на обочине…

Тобин толкнул его. Это было не так, как утром. На этот раз колеса машины крутились быстро. На этот раз была кровь и переломанные кости. И ужасная секунда тишины, прежде чем толпа закричала. На этот раз Тобин не стал отворачиваться. Человек точно был мертв. Нельзя раздавить дождевого червяка и ожидать, что он останется жив.

Полицейский заносил в блокнот имена свидетелей и их показания. Тобин пробился к нему и коснулся плеча стража закона.

— Офицер, это сделал я. Я толкнул его.

Полицейский сдвинул фуражку на затылок и уставился на него.

— Ну да. А также и я. Пятьдесят человек видели, что он просто споткнулся и попал под машину. Так что лучше иди домой, приятель, и проспись. Давай-давай, мне нужно работать.

И он отвернулся.

Слегка ошеломленный, Тобин прошел три квартала, прежде чем понял, что должен заставить полицейского поверить ему. Он уже вернулся к толпе на перекрестке, но тут понял, что тогда полицейский был бы вынужден арестовать его для допроса. А сам арест был бы наказанием, поэтому полицейского что-нибудь остановило бы. Ведь Тобин неуязвим для наказаний.

Тобин устало оперся о фонарный столб и попытался думать. Все убийцы делают фатальные ошибки, и он явно никакое не исключение. Теперь он это знал точно. Но что бы он ни сделал, кого бы ни убил и каким способом, он будет огражден от наказания. Должен же быть какой-то выход!

Нужно попробовать еще раз. Он должен продолжать попытки, прежде чем не сумеет совершить бесспорное убийство.

На следующем углу другой полицейский занимался регулировкой движения. Тобин подошел к нему и выхватил у него оружие из кобуры. Полицейский никогда не допустил бы такое, если бы не авария на противоположной стороне — столкнулись седан и автомобиль-купе. Полицейский побежал туда, а пистолет остался у Тобина. Тобин бросился за ним и вытащил у него запасную обойму. Никто этого не заметил…

Затем Тобин выбрал другой оживленный перекресток и свою жертву — молодого человека с портфелем. Тобин выстрелил в него четыре раза с расстояния в двадцать футов. Тот закричал и упал, схватившись за грудь. К нему подбежали люди. Какой-то идиот столкнулся с Тобином, и при этом выбил у него из руки пистолет. Другой человек поднял его. Приехала полиция и арестовала этого человека. Никто не видел, как стрелял Тобин. Жертва закричала, и только тогда люди увидели, как он падает. Тобина затерла толпа, в то время, как карета скорой помощи и тюремный фургон, вопя сиренами, уехали прочь.

В парке, ссутулившись на скамейке, сидел совершенно иной, не похожий на прежнего, Тобин. Куда делись его внушительный вид, широкая улыбка и мощный разворот плеч? Тобин Макилхейн мог сегодня ничего не бояться, но был в замешательстве.

И тут он заметил оборванца, опустившегося на скамейку возле него. Они одновременно узнали друг друга. Парень вскочил на ноги.

— Эй, вы! Кто… кто вы такой? Это же вы заставили меня нынче утром лечь под грузовик. Я сделал это… — Он держался за спинку скамейки и слегка покачивался. — Хорошенькая была шуточка… Дьявольская цена, которую вы заставили меня заплатить, чтобы сохранить себе десять пенсов…

И он ушел, гордо вздернув голову.

Тобин глядел ему в спину. «Дьявольская цена…» Эти слова крутились и крутились в его усталом мозгу. Расплата за то, что… лег под грузовик.

Тобин расхохотался. Убийство не единственное, что заслуживает смертной казни. Есть еще самоубийство!

Но тогда, где? И как? Нужно место, где бы ему никто не помешал, и какой-то способ, который не может не сработать. Яд? Это он сразу отбросил. Веревка порвется, пистолет даст осечку. Газ тоже может не подействовать. Нож окажется тупым или не порежет вену.

Наконец, он снова стал тем, кем был всегда. Он не может убить себя, потому что не может быть убитым. Нужно продолжать бороться, чтобы победить или проиграть — но он никогда не проигрывал. Ну, ладно. Тобин поймал такси и поехал домой.

Макилхейн Тобин обедал в своем обычном роскошном одиночестве. Он был немного подавленным, но уверенным в том, что сможет выдержать все, с чем придется встретиться. Итак, он должен умереть нынче вечером. Самый богатый, самый могущественный человек в мире, и он хочет умереть. Это походило на черный юмор. Почему бы не попробовать еще раз. У него неограниченная власть. И она будет продолжаться до тех пор, пока он не уснет. Но как только он уснет, расплата за все поступки возобновиться… кроме расплаты жизнью. Должен быть какой-то способ! Нужно сделать еще одну попытку…

— Лэндис!

— Сэр?

— Я хочу, чтобы все собрались в библиотеке: служанки, садовники, водители — все. И ты тоже.

— Хорошо, сэр.

Там собрались все двадцать шесть человек, включая Лэндиса. Тобин пересчитал их, затем запер дверь и положил ключ в карман.

— Я собрал вас здесь в качестве свидетелей, — сказал он. — Мне нужно ваше полное внимание. Вы должны внимательно смотреть на все, что я делаю, слушать каждое мое слово, все запомнить и в точности рассказать, когда приедет полиция. Не нужно бояться. Никаких криков, обмороков или вмешательства. Риггс, Крамп, подойдите сюда. И Лэндис.

Садовник и шофер на голову возвышались над дворецким, когда встали в ряд. Тобин опустил руки и подошел к столику.

— Лэндис, ты не должен сопротивляться или бояться. Риггс, Крамп, держите его покрепче.

Это должно сработать, подумал Тобин. В нем не было ни капли жалости.

Он подошел к стене и снял тяжелый ятаган. Он был из дамасской стали, и Тобин знал, что он может разрезать парящее в воздухе перышко.

— Положите его головой на столик. Лэндис, поверни голову на бок. Вот так. Всем хорошо видно? Отлично.

Он поднял ятаган над головой и опустил его со всей силы. Казалось, лезвие плавит шею Лэндиса, и Тобину показалось, что этот миг длится уже бесконечно и никогда не кончится. Он видел ужас на лицах стоявших вокруг, но никто из них не шелохнулся. Он и не думал, что в худощавом теле дворецкого может быть столько крови.

— Отпустите его.

Мертвое тело с мягком шлепком упало на пол.

— А теперь, — сказал Тобин, — стойте здесь молча в течение часа, после чего вызовите полицию и расскажите им, что произошло.

— Да, мистер Тобин, — хором пропели все.

— Всем спокойной ночи.

Через несколько минут он уже лежал в уютной постели, перебирая в уме все случившееся. Ему доставляла удовольствие тонкость замысла. Те убийства днем — они не сработали, потому что он полагался на случай. А случай не мог сработать. Зато теперь, подготовив почву, он устранил все случайности. Его не обвинили в других убийствах, а, следовательно, он не заслужил смертной казни. Но в этом он должен быть обвинен.

Убийство произошло в то время, когда он имел полную власть и не мог быть наказан за свои поступки. Подписанное заявление лежит в бюро, его заверенная копия отправлена по почте. То, что наказание, в естественном ходе событий, последует через недели или месяцы после убийства, не имеет значения. Факт есть факт, он сделал нечто, заслуживающее смертной казни. Этого достаточно, и теперь он был доволен собой и миром.

Он лежал, наблюдая, как дымит сигарета в пепельнице на прикроватном столике. Когда она вся прекратилась в столбик белого пепла, он зевнул, лениво потянулся и выключил свет. Последнее, что он помнил, это далекий дверной звонок. Должно быть, прибыла полиция. Он улыбнулся и заснул.

— Значит, он сделал это. Вышел сухим из воды. Должен сказать, что мне очень жаль, — заявил я рассказчику.

— Подождите. Я еще не закончил.

— Но…

— У него еще не совсем завершился день полной власти. Слушайте.

Макилхейн Тобин проснулся. И улыбнулся. Он услышал далекое звяканье дверного звонка. Это должна быть полиция. Он протянул руку и включил свет, лениво потянулся, зевнул. Взгляд его упал на пепельницу. Там от пепла, завихряясь, тянулась струйка дыма. Появилась крошечная полоска бумаги и постепенно превратилась в сигаретный окурок. Тобин был доволен собой и миром… Где-то в глубине его разума шевельнулась мысль, что дым идет вниз, к торцу окурка. В голове у него медленно исчезали мысли о наказании, полицейских и убийствах. Через какое-то время он откинул край простыни. Поднялся, сбросил пижаму. Со стула прямо ему в руку прилетели трусы, он нагнулся, положил их на пол, шагнул в них. И они сами поднялись по его ногам. Он взялся за резинку и поддернул их. Так же повела себя и остальная одежда. Закончив одеваться, он, словно на пленке, пущенной в обратную сторону, пошел спиной вперед.

Спиной вперед он вышел из спальни, спустился по лестнице, прошел в библиотеку. Совершил в обратном порядке убийство, увидел, как труп Лэндиса поднялся и оказался в руках слуг. Ятаган вылетел из раны, и в него кровь текла обратно в тело, а потом Тобин повесил саблю обратно на стену и заговорил, невнятно произнося в обратном порядке странно звучащие слова. Затем вернулся к столу и не спеша изрыгнул на тарелки еду. Вышел спиной вперед из дома, таксист вручил ему деньги и задним ходом примчал в парк. Он снова встретил там парня, прошел через убийства и все остальное. Пока, наконец, не вернулся домой, аккуратно изверг завтрак, пошел спиной вперед наверх, сбросил одежду, выжал на себя влагу из полотенца, залез в ванну, вылез из нее сухой и лег спать. Лэндис мягко отступил назад, закрывая портьеры… и Тобин уплыл в сон…

— Шесть часов, сэр.

— A-а, Лэндис. Прекрасно! — Тобин глядел, как ловкие руки дворецкого наливали кофе в хрупкую чашечку, обрамленную серебром. — В акциях «Синтетической резины» были подвижки?

Так он снова начал свой завтрак. Снова заставил оборванца лечь под колеса, прошел в офис, где все завертелось колесом, переписал на себя чужие состояния, велел Криллу умереть, прошел через все бессмысленные убийства, вернулся домой, отрубил Лэндису голову и лег спать. И снова, как только закрыл глаза, услышал далекий дверной звонок. Это должна быть полиция. И снова он, улыбаясь, глядел, как в пепельнице растет сигарета, снова возродил Лэндиса, снова, снова и снова переживал этот день то в нормальном, то в обратном направлении, туда-сюда, туда-сюда. Тело его делало все то же, что и в первый раз, в голове появлялись все те же мысли, но что-то в глубине его души, чего ни он сам, ни я, не мог коснуться, изменить или уничтожить, плакало и рыдало, страдало, испытывало смертельный ужас и не могло даже сойти с ума. Это был единственный возможный выход. Он не мог умереть, поскольку заслужил смерть, но был огражден от нее.

У Тобина оставалось еще одно, последнее желание, которое вступало в силу, когда он должен был проснуться на следующее утро. Вот только это утро никогда не наступило.

— Эта история — истинная правда, — сказал рассказчик.

— Я… я верю в это. Э-э… когда это произошло? — спросил я.

— Когда? Что значит — когда? Вы говорите о времени и Ма-килхейне Тобине?

— Но… почему вы рассказали мне эту историю?

— Потому что, после того, как у Макилхейна Тобина исполнились два желания, он… остановился. Но если человек вообще соглашается на мое предложение, я должен выполнить три его желания. Даже если третье мне пришлось угадать. Я понял, что Макилхейн Тобин всегда стремился к известности. Таким образом, моя работа с ним завершена. Я хочу, чтобы вы рассказали людям его историю. Сам я не могу этого сделать. Разрешите откланяться.

И он оставил меня одного.

Возможно, его и вообще не было здесь. Но вот вам рассказ, который я записал вчера вечером.

Не Shuttles,

(Unknown, 1940 № 4)