Том 1. ВЧЕРА БЫЛ ПОНЕДЕЛЬНИК

ХРОМИРОВАННЫМ ШЛЕМ

— Папа, — сказала Виджет.

— Да, дорогая, — ответил я, не отрывая глаза и мысли от журнала, который читал в тот момент.

— А когда у меня была большая-большая кукла, больше меня, и она стала вдруг смеяться надо мной и дала мне горсточку мармеладных бобов?

— Да, дорогая, — сказал я.

— Так когда это было?

— Когда было что?

Виджет неодобрительно пощелкала язычком.

— Я спросила, когда у меня была кукла, больше меня, которая могла смеяться и разговаривать, и она дала мне мармеладные бобы?

— Кукла? — невнятно пробормотал я. — У тебя никогда не было такой куклы. У тебя была два года назад кукла, которая говорила не только «мама», но и «папа».

— Но я точно помню вкус мармеладных бобов.

Я вздохнул, чувствуя, что разговор становится непродуктивным.

— И почему ты столько говоришь?

Это был риторический вопрос, но Виджет склонила голову на бок и тщательно обдумала его.

— Я думаю, потому, что я еще не знаю столько длинных слов, сколько ты и мама, — ответила она, снова отвлекая меня от журнала, — поэтому мне приходится говорить много коротких.

Я улыбнулся ей, и она кивнула, подтверждая свое успешное вторжение между мной и тем, что я читал. Затем превратила свою победу из абстрактной в конкретную, подбежав и прыгнув мне на колено, прямо на лежавший там журнал.

— А теперь расскажи мне о кукле и мармеладных бобах.

— Виджет, у тебя никогда не было такой куклы.

— Нет, была!

— Нет… — я оборвал себя, потому что это могло длиться часами.

— Расскажи мне о ней подробнее. Может, я и вспомню.

— Это была большая кукла. Я хотела положить ее спать в кроватку Сьюзи, — Сьюзи была у Виджет Игрушка Номер Один — ужасный бледно-голубой безухий кролик. — Но кукла была такой большой, что ноги ее не входили. Я хотела их подрезать, чтобы они вошли, но кукла вдруг подняла руки, откинула одеяльце, засмеялась надо мной и сказала, что у меня забавный нос. Я подпрыгнула и хотела убежать, но она позвала меня. Она сказала: «У меня для тебя есть презнет». А потом достала из кармана и дала мне презнет. Это были мармеладные бобы. А носила она красный педерник.

— Значит, она была в красном переднике и дала тебе какие-то мармеладные бобы. А знаешь, что я теперь сделаю? Я поужинаю и… Ого!

Я воскликнул «Ого!», потому что увидел в дверях гостиной жену. Она стояла с испачканными мукой руками и кончиком носа и, склонив голову набок, слушала нас. Я поймал ее взгляд и увидел в нем просьбу продолжать разговаривать с Виджет. Я усмехнулся. Кэрол всегда совала нос в то, что говорила Виджет, а потом толковала ее слова по Фрейду, Юнгу и Уотсону.

— И я думаю, — сказал я, — кукла назвала тебе свое имя?

— Я не спрашивала ее.

— Любимая, — тут же вмешалась Кэрол, — у тебя же есть имена у всех твоих кукол.

— Я… Привет, мама! Нет, эта кукла была отличной. И она не была моей куклой. Это яа была ее куклой.

Кэрол озадаченно взглянула на меня.

— Виджет, и ты, правда, помнишь об этом?

— Да.

— Ты просто выдумываешь.

— Нет, не выдумываю. Я правда и правда помню. Только не могу вспомнить, когда это было, — очень терпеливо ответила она. Поэтому я спросила папу.

Я было заговорил, но Кэрол прервала меня.

— Она была давным-давно?

— Кукла? — Маленький лобик Виджет сморщился от усилий вспомнить. — Я не знаю.

— Виджет, детка, послушай. Ты говоришь, что положила ее спать в кроватку Сьюзи.

— Да, в кроватку Сьюзи, но она была такой длинной, что ноги не входили.

Внезапно я понял, куда вела Кэрол. Виджет получила эту кроватку в подарок на день рождения девять месяцев назад.

— А что тогда было на тебе? — продолжала Кэрол.

Виджет прикрыла глаза.

— На мне… было… м-м… Да, мое платье от тети Мари, с розовыми пампушками!

— Мари прислала его месяца четыре назад, верно? — спросил я.

Кэрол кивнула и продолжала:

— А когда ты впервые вспомнила о кукле?

— О, опосле обеда, — без колебаний ответила Виджет. — Когда мне сушили волосы под кроминным шлемом.

— Переведи, — попросил я жену.

— Хромированный шлем, — сказала Кэрол. — Я взяла ее в салон красоты, там ей промыли волосы, пока я занималась покупками. Ей это понравилось. И она крепко заснула во время сушки. Я запомнила это, потому что, впервые за ее короткую жизнь, она в тот день не сказала и десятка слов подряд.

— Ну, наверное, ей все это приснилось.

— Ну, наверное, мне совершенно не приснилось, — спокойно сказала Виджет. — Сны всегда расплываются. А я точненько помню ту куклу.

— Годфри, садись, — быстро сказала Кэрол, когда я начал подниматься с кресла — мне не нравилось, когда кто-нибудь начинал мне категорично противоречить, даже если это была моя родная дочь. — Виджет, выйди из комнаты. Только не выходи из дома. И не спорь со своим родителем.

Виджет пересекла комнату.

— Да, мама. Прости, папа. — Она открыла дверь и вышла, потом просунула в комнату голову. — Но он первый спорил мне, — сказала она и убежала.

— Парфянская стрела, — рассмеялся я. — Кроме того — touché. Кэрол, а к чему такой пристрастный допрос?

— О… Не знаю, Годфри. Просто она никогда не придумывала такие сложные истории.

— Да ерунда. Это делает всякий ребенок.

— Далеко не всякий, Годфри. И Виджет никогда такого не придумывала.

— Ладно. Значит, она просто доросла до этого. Это совершенно нормально. Любимая, — я подошел к ней, — перестань так озабоченно смотреть! Вы, женщины, поражаете меня. В самом деле. Я люблю своего ребенка, но никогда не мог понять, как женщина может часами изучать лицо ребенка и всегда открывать в нем какие-то новые черточки. Ты всегда занималась этим, а теперь перешла на ее мысли. Ну и что тут страшного, если у ребенка появилось образное мышление?

Но она покачала головой.

— Ну, может, это все глупости. Но есть разница между воображением и воспоминаниями о том, чего никогда не было.

— Не бери в голову. Просто Виджет еще не может выражаться яснее. Я не думаю…

И тут Кэрол подпрыгнула.

— Мой пирог! — закричала она и убежала на кухню.

Вот так просто все и началось.

Только несколько дней спустя я добрался до лаборатории и нашел там Генри, сидящего спиной к двери и, опустив подбородок на грудь, глядящего в окно. Я дважды окликнул его, прежде чем он услышал меня. Генри — правильный парень. И не только потому, что женился на моей единственной сестре.

— Почему такой мрачный? — спросил я.

— Да так…

Я внимательно поглядел на него. Обычно для подобного выражения лица есть лишь она причина.

— Закончился медовый месяц? — спросил я.

— Нашел о чем вспомнить, — огрызнулся Генри.

Так оно и было. Они с Мари поженились уже четыре месяца назад. Я пожал плечами.

— Не втирай мне мозги, — сказал я. — Парень, я знаю тебя уже давно.

Он вскочил со стула и лягнул его ногой.

— Годфри, у Мари были когда-либо отношения с Уикерхэмом?

— С Уикерхэмом? — удивленно переспросил я. — Нет, черт возьми! Ты знаешь это лучше меня!

Уикерхэм был наш босс, мы работали на него. Он не прославился лишь потому, что не желал этого. А так во всех отношениях он был просто замечательным. Его фирма занималась производством точного психологического и психиатрического оборудования — измерители рефлексов, гипнотические зеркала, энцефалографы и тому подобное. Уикерхэм был нелюдим, мы вообще почти не видели его. Раз в несколько дней он проходил по лабораториям, офисам и магазину, сжав широкие плечи и шныряя повсюду своими черными глазами. Я всегда думал, что его глаза похожи на линзы фотокамеры, и позже он просматривает все, что запечатлевает во время своих вылазок. Но насколько Мари могла им заинтересоваться — насколько любая женщина могла им интересоваться, — было бессмысленно даже думать. Женщин не привлекают сосульки.

— Генри… Да ты просто бредишь! Они даже никогда не встречались!

— Нет, встречались, — хмуро ответил Генри. — Ты что, не помнишь, на общем банкете?

— А, да! Но он… я имею в виду, что он появился там совсем не для бурного веселья. Он просто хотел посмотреть, сколько людей работают в его объединении, только и всего. Но при чем здесь Мари?

Генри покачал головой.

— Кто-то рехнулся. Возможно, именно я. Мари приехала домой примерно через час после того, как вернулся я. Она была буквально на седьмом небе. Она всегда была нежной, но… — Он погладил большим пальцем обручальное кольцо, — гм-м… в этот раз было нечто особенное. Она превозносила меня. Говорила, что прежде не ценила меня по достоинству. Говорила, что я был такой храбрый, что… без колебаний дал Уикерхэму по морде и сумел пошатнуть Гибралтарскую Скалу его лица… — Его речь стала невнятной. — Все это она говорила минут пять, медленно и задумчиво. Наконец, я попросил, чтобы она рассказала все с самого начала. Она говорила отрывочно, но я понял, что все дело было в том, что Уикерхэм встал перед ней на одно колено, признался в любви и принялся декламировать стихи Китса…

— Уикерхэм?

Генри мрачно кивнул.

— А я вошел, поставил его на ноги, развернул лицом к себе и дал в ухо.

— И где все это происходило?

Он уставился на меня безумными глазами.

— В отдельном кабинете в ресторане «Дом Альтаира».

— В «Доме Альтаира»? Это что на Шестьдесят Четвертой улице, где едят из золотых тарелок?

— Да. И — что самое безумное во всем этом, — я в жизни не был в том ресторане!

— А она была?

— Я спросил ее. Она уверенно сказала, что была, и я там был. И еще удивилась, что я не помню этого.

— Она просто разыграла тебя, Генри.

— Чушь! Ты знаешь свою сестру. Она может кого-нибудь разыграть, но только не так. Нет, она… ну, она говорит, будто помнит все это. Я спросил ее, когда это произошло: до нашей свадьбы или уже после нее. Это поставило ее в тупик. Она не знала! Некоторое время она напряженно думала, затем, очевидно, решила, что я разыгрываю ее. Она сказала: «Хорошо, любимый, если не хочешь, не будем говорить об этом», и сменила тему. Годфри, что с ней происходит?

— Прежде она ничего подобного не выкидывала, — ответил я. — Мари очень спокойная девушка. Была, по крайней мере. Может, она увидела это во сне?

— Увидела во сне? — фыркнул Генри. — Есть же кое-какая разница между увиденным во сне и воспоминаниями о том, чего никогда не было!

Где-то я уже слышал недавно такую фразу.

Тем же днем я поднял взгляд от своего рабочего стола и увидел Уикерхэма. В конце дня солнце бросало в окна лаборатории косые лучи, и в них его лицо показалось огромным и странным, с бессмысленными, вельветовыми, как у куклы, глазами. На нем то и дело вздымались желваки, оно выглядело вырезанным неестественно грубо. Дикая история, рассказанная Генри мне утром, с отвратительной яркостью всплыла у меня в памяти, и я представил себе его, напоминающего добродушного щенка, который бьет кулаком по этому каменному лицу.

— А! — сказал я. — Я вас не заметил.

Я стоял перед столом, но Уикерхэм, казалось, смотрел сквозь меня, изучая разложенные детали.

— Это для контракта Хардина? — спросил он.

— Да. Звуковые генераторы со вторичным усилением для создания сверхзвуковой волны.

Он медленно поднял руку, вытянул нижнюю губу, затем столь же медленно опустил руку, и, думаю, это впервые я увидел нечто похожее на нервную жестикуляцию.

— Хардин подождет, — сказал он затем. — Я хочу поставить вас на другой проект.

Я заморгал. Этот было совершенно не в стиле Уикерхэма. Да, он старался работать с клиентами как можно лучше. Но когда проект уже был запущен, нужно было доводить его до ума, независимо от того, кто бы ни появился со срочными заказами. У него была определенная репутация, и он мог послать любого, кому она не нравилась.

— Какой проект? — спросил я.

Он глядел на меня в упор. Зрачки в его черных глазах, казалось, расширились чуть ли не на всю радужку. Он выглядел удивленным моим вопросом.

— Сигнализация, — сказал он.

— Но мы ведь не занимаемся… — начал было я. — Я хотел спросить, что за сигнализация?

— Тревожная система психологического действия, — заявил Уикерхэм. — Которая не только объявляет о проникновении злоумышленника или мешает ему, но и приводит к его поимке.

— Вы имеете в виду, делает его фотоснимок?

— Я имею в виду, ловит его.

— И что это за установка? Я хотел спросить, она должна занимать комнату, дом или что?

— Большую комнату, тридцать на сорок метров, с двумя внешними стенами. Четыре окна, одна наружная дверь, две внутренние. Можете раздуть стоимость проекта, как вам угодно, но только сделайте его быстро. Можете использовать любых работников или установки в мастерской. Даю вам абсолютный приоритет. Через час я принесу вам план здания. К тому времени я хочу увидеть ваши предварительные наброски. Вы можете остаться сегодня на весь вечер?

Это было все равно, что просить заключенного в тюрьму преступника никуда не уходить. У Уикерхэма были другие способы, помимо сверхурочного личного появления, заставить своих подчиненных делать то, что он хочет. Ну, ладно, лишние деньги мне не помешают.

— Я должен буду позвонить жене, — сказал я.

Уикерхэм, очевидно, принял это за согласие, поскольку повернулся и ушел, не сказав больше ни слова. Я смотрел ему в спину. Он шел так, словно старался попасть в такт медленной музыке и сдерживал свое желание ускорить шаг.

Ювелирный токарный станок Генри сменил тональность, останавливаясь, и Генри подошел ко мне.

— Ты слышал это? — спросил я.

— Большую часть, — ответил он. — Что с ним творится?

— Ты тоже это заметил? — Я покачал головой. — Он похож на наркомана. Только я не могу сказать, чем. Генри, я знаю его и работаю на него почти шесть лет, но теперь оказалось, что ничего в нем не понимаю. Что заставляет его принимать те или иные решения?

— Ну, я-то и совсем не знаю, — ответил Генри. — Старый Джордж, ночной сторож, как-то сказал мне, что Уик частенько приходит еще до восхода солнца и редко покидает фирму раньше полуночи. Иногда он торчит здесь днями и ночами по трое суток подряд. Кажется, он никогда не говорит ни с кем и ни о чем помимо работы. Человек, просто заинтересованный в том, чтобы делать деньги, не ведет себя так.

— Но деньги он делает хорошо, — возразил я. — Он разбирается в прикладной психологии лучше, чем его клиенты, а ведь все они являются большими шишками. Подавляющее большинство раз он получает заказы, сначала сооружая на скорую руку какое-нибудь устройство, например, для механического гипноза или чего-то подобного, а потом созывает врачей, которых это может заинтересовать. Он не ждет, пока они сами придут к нему с заказами. Они приходят по его вызову и всегда остаются довольны. — Я принялся освобождать свой стол, готовясь к новой работе. — Возможно, его психика уже не выдерживает, не знаю. Но только… Генри, я никогда не думал, что наш босс способен сойти с ума.

— Возможно, и он, в конце концов, всего лишь человек, — уныло сказал Генри, и я понял, что он думает о диком рассказе Мари. — Давай-ка, возьмемся за это сигнальное устройство. Что он там говорил о здании?

Так мы прекратили этот разговор и стали работать. В пять я позвонил Кэрол. Она не была довольна моим известием, но нужно знать ее так, как я, чтобы понять, что она не стала высказывать это вслух. Я женился на самой лучшей женщине.

Установку мы придумали хорошую, и я заранее пожалел грабителей, которые попадутся ей, образно говоря, в стальные лапы… хотя не знал, насколько, в итоге, пожалею себя. Ловушка, по желанию Уика, представляла собой чуть приоткрытое окно. Оно могло подниматься всего на шесть дюймов, а потом его останавливал хромированный, не замаскированный стопор. Стопор был таким крепким, что требовалось, чтобы грабитель был вынужден пустить в ход обе руки. Грабитель должен был, прижимаясь к наружной стене, сунуть обе руки в приоткрытое окно и дотянуться до стопора. И как только он дотрагивался до него, то — бац! — и оконная рама с силой опускалась на его бицепсы. Не было ни звонков, ни тревожных сирен, ни световых сигналов. Просто в полицию поступал вызов, и полицейские могли приехать в любое время и взять голубка под крылышки. Вся установка была невидна, так как с двух сторон окружалась газонами и высокой каменной стеной. Стену поверху охраняли невидимые лучи. Еще парочка лучей пересекали открытый проход в стене, без дверей. Когда полицейские прибывали за злоумышленником, они, входя, пересекали эти лучи, и окно разблокировалось. Но если бы кто попробовал подняться по стене, то вход мгновенно бы перекрывался решеткой.

В девять вечера, когда появился Уикерхэм, чтобы понаблюдать за мной и Генри, я вручил ему набросок установки, который наложил на план здания. Он взглянул на него и бросил на стол, не издав ни звука, который можно было бы принять за похвалу. Он оставался полчаса и был почти незаметным, не считая того раза, когда Генри оторвался от работы, смахнул со лба пот и зажег сигарету. Тогда Уикерхэм вздохнул, и этот вздох был в десять раз хуже, чем если бы он рявкнул, чтобы Генри вернулся к работе. Генри сгорбился и погасил сигарету.

Примерно в половине второго ночи я закончил возиться с захватом окна и соединил его обычной скрытой проводкой. Затем подошел к Генри, который занимался последним из проекторов ультрафиолетовых лучей.

— Это все?

— Да, — кивнул Генри. — Звони Уику. — Он зевнул. А я хочу спать.

Я нажал кнопку вызова Уикерхэма, и мы услышали, как открылась дверь его кабинета.

— Пошел, родимый, — пробормотал Генри. — Наверное, мчится сюда во весь опор.

— Закончили? — спросил, входя, Уикерхэм. Мог бы добавить «Прекрасно!», но это было не в его стиле. — Помогите отнести все части ко мне в машину.

— Вы хотите, чтобы мы помогли с монтированием? — спросил Генри.

Уик нетерпеливо помотал головой.

— Об этом позаботятся другие.

Мы собрали все чертежи, запасные кабели и детали установки и унесли их вниз. Как только все было погружено, Уикерхэм прыгнул за руль, и машина с ревом умчалась в темноту.

— Странное дело, — сказал я, услышав, как завизжали покрышки на резком повороте.

— Все, что он делает, можно назвать странным, — проворчал Генри и снова зевнул. — Отвези меня домой, спать хочу.

Я высадил Генри у его дома и поехал к себе. Когда я сворачивал на дорожку, то увидел в окне спальни свет, а когда закрывал дверь гаража, свет зажегся и на кухне. В любое время суток, будь то рано вечером или поздно ночью, но когда я возвращался домой, Кэрол должна была проверить, есть ли у меня что на ужин. Вот так и балуют мужчин.

— Привет, красавица, — сказал я, водружая ей на голову свою шляпу, она тут же бросила ее через плечо, схватила и поцеловала меня. — Как там Виджет?

— Болтала весь день, — ответила Кэрол, идя к плите, на которой уже закипал кофе. — Все продолжает вести разговоры о говорящей кукле в «красном педернике».

— Кэрол! — Я подошел к ней и уткнулся носом в ее волосы. — Ты все еще волнуешься из-за этого. — Я понюхал. — М-м, как вкусно пахнет.

— Сделала завивку, — ответила она. — Не испорти прическу, дорогой. Да, я немного волнуюсь. — Она помолчала, пока ее руки ловко резали и выкладывали на тарелку хлеб, но мыслями была где-то далеко. — Сегодня заходила Мари.

— Да?

— Генри тебе что-нибудь говорил?

— Ну, да. Он…

Кэрол вдруг заплакала.

— Любимая! Кэрол, что… Перестань плакать и расскажи, что случилось?

Но она не переставала. Кэрол плачет довольно редко. Я думаю, ей самой это не очень нравится.

— Наверное, я слишком счастлива, Генри. И теперь мне… даже не знаю. Наверное, стыдно. Потому что в душе я позлорадствовала о Мари.

— Слишком счастлива? Черт?! И из-за этого нужно плакать? — Я стиснул ее в объятиях. — Этак ты можешь проплакать всю жизнь, милая.

— Нет, я не счастлива… я… Я не знаю, что это. — Она положила нож и тоже обняла меня. — Я боюсь, Годфри, я боюсь!

— Но чего ты боишься?

— Не знаю, — прошептала она и внезапно сильно задрожала, но тут же затихла. — Я чего-то боюсь, и не знаю, чего. Это его часть. Часть чего-то… то, что я напугана, хотя сама не знаю, чем. Ты понимаешь, какая здесь разница?

— Конечно, понимаю.

Внезапно я почувствовал к ней то же самое, что испытывал к Виджет. Она была такой маленькой и столько еще не понимала. И я заговорил с ней так же, как разговаривал с дочерью.

— И какое это что-то, любимая? Это что-то… Оно может причинить тебе боль?

Она кивнула.

— И как оно может причинить тебе боль? — Она так долго молчала, что я решил, что она не расслышала. — Как оно может причинить тебе боль, любимая? — повторил я. — Оно может внезапно выскочить и сбить тебя с ног? Это такое что-то?

Кэрол тут же отрицательно покачала головой.

— Оно может причинить боль… нам?

Она кивнула.

— Как, Кэрол? — спроси л я. — Как оно может что-то нам сделать? Оно может что-то отнять у нас?

— Оно уже что-то отняло.

— Но что?

— Я не знаю. Я не знаю. Я не знаю. Я не знаю, — забормотала она.

Я обнимал ее, крепко прижимал к себе и чувствовал полную растерянность. Какое-то время спустя я отошел и сел за стол, а Кэрол закончила делать мне сэндвичи.

Но на этом ничего не прекратилось. Через три дня я был уже в том же состоянии, в каком пребывал Генри, когда Мари рассказала ему свою фантазию — а Генри стало еще хуже. Мы почти не работали, потому что постоянно прерывали друг друга рассказами о странных поступках наших жен, и это было отнюдь не забавно.

— Она не может ничего забыть, — сказал Генри, тупо уставившись на свой рабочий стол.

Весь его график полетел ко всем чертям. Парень был трудоголик, но эти события мешали ему сосредоточиться на деле.

— Если бы я только знал, насколько это серьезно для нее, то тогда, в первый раз, усмехнулся бы и сказал: «да-да, продолжай». Но тогда я не знал, а теперь бесполезно и пробовать. Я приложил все усилия, чтобы убедить ее, что между нею и Уиком никогда ничего не было, но все напрасно. Чем больше я убеждаю ее, тем сильнее она упирается. Если она мне поверит, то тут же усомнится в своем рассудке. А если так и не поверит, то будет пытаться понять, какие у меня могли быть мотивы для отрицания этой истории. — И он развел руками, печально подняв брови. — Тупик. Что тут можно поделать?

— Тебе еще повезло, — вздохнул я. — По крайней мере, Мари знает, что тревожит ее. А вот Кэрол не знает. Она боится, потому что не знает, чего именно боится. Она чувствует, что потеряла что-то важное, и напугана, потому что не может понять, что именно. Когда Мари волнуется — и, может, ревнует? — это обычное дело. А вот Кэрол никогда ничего не боялась. Я и раньше видел взволнованную Мари. Но я никогда не видел испуганную Кэрол.

Генри бросил притворяться, что работает, и подошел ко мне.

— Кэрол была самой хладнокровной из всех женщин, каких я встречал, — задумчиво сказал он. — Да, может, мне повезло… Но я… я не чувствую себя везунчиком, хотя… Годфри, давай перестанем размышлять о следствиях и подумаем о причинах. Две женщины испытывают… Ну, назовем это затруднениями. Может ли это быть совпадением?

— Совпадением? Конечно, Генри. Ведь затруднения, как ты их назвал, совершенно различные.

— А так ли это?

— Ну, и что у них общего? — спросил я.

— Н-да, — с сомнением протянул Генри. — Гм-м… Наверное, ничего. Кроме того, что обе они что-то потеряли, и это волнует их.

— Что-то потеряли? Кэрол — да, но что потеряла Мари… А-а!.. Думаю, я понимаю, что ты имеешь в виду. Мари помнит о событиях, которых никогда не было, так что, можно сказать, которые она потеряла, как куклу Виджет в переднике.

— Какую куклу?

Я рассказал Генри о ней.

— Я чувствую, что это из той же серии, что и у Кэрол, — сказал я. — Дочь волновалась и… Эй! Да ведь, если подумать, проблема Виджет совпадает с проблемой Мари! Она ясно помнит о том, чего никогда не было. И это мучает ее, так как она считает, что что-то потеряла. — Я уставился на Генри.

— И в этом отношении мы с тобой уж точно испытываем одни и те же трудности, — внезапно сказал Генри. — Уж мы-то точно кое-что потеряли.

Я знал, что он имеет в виду, особенно для него самого. Он женился недавно и не хотел, чтобы его брак был испорчен. А если он внезапно портится, то становится очень плохо.

— Нет, Генри, не знаю, почему, но я думаю, что это второстепенный вопрос. Мари, Виджет и Кэрол. У всех троих есть кое-что. И именно из-за этого нам с тобой сейчас так плохо. — Внезапно я заметил, что Генри даже не притворяется, будто работает. — Генри, у нас есть сроки и план работ. Уикерхэм…

Генри кратко и энергично определил, куда могут отправиться Уикерхэм и сроки.

— Ладно… — добавил он. — С кого все началось?

— Ну… Ма… Нет, не с Мари. С Виджет и ее куклы. Затем Мари с ее мелодраматической историей. А потом и Кэрол с ее… да, потом Кэрол.

— Значит, с Виджет?

— К чему ты клонишь? — рявкнул я, видя, как заблестели глаза Генри.

— Мари ведь часто приходит к вам, верно?

— Генри, ты с ума сошел! Заразное… расстройство психики?

— Но ведь началось все у нее, разве не так?

— Генри, она — просто ребенок!

Генри твердо поглядел на меня.

— Просто ребенок. Что бы ты сказал, если бы они все трое заболели скарлатиной, а Виджет заболела бы первой?

— А теперь послушай, — сказал я, пытаясь говорить спокойно.

— Надеюсь, я не прав относительно того, к чему ты ведешь. Но с моим ребенком все в порядке, понимаешь?

— Коллеги, вы что-то потеряли? — спросил Уикерхэм.

Мы оба опешили. Уик всегда ходил бесшумно, как кошка. Генри уставился на босса, и ноги сами унесли его на рабочее место.

Уикерхэм стоял, покачиваясь с пятки на носок, и спрятав за спину свои большие руки. Внезапно его фигура утратила свое величие, сверкнули в усмешке белые зубы. Он повернулся и ушел.

— Ему, — пробормотал Генри, — что-то показалось смешным.

— Иногда, — сказал я, — я жалею, что он нам так хорошо платит.

И мы принялись за работу. Даже если бы Уик постарался, то не смог бы выбрать более подходящий момент прервать нас. Я как раз собирался высказать Генри все, что думаю об его глупых инсинуациях насчет ребенка. Но теперь мрачная сосредоточенность Генри на работе не дала мне выпустить пар, и он копился, пока не начал причинять боль. Больше мы не сказали друг другу ни слова, хотя я, как обычно, подвез его домой.

— Виджет, — сказал я после ужина, — ты все еще говоришь всякие глупости об этой кукле?

— М-м-м… — помычала она с невинным выражением личика.

— Ты знаешь, о чем я. Мама сказала, что ты все уши прожужжала о ней.

— Я просто хочу вернуть свою куклу. Миссис Вильтон сказала маме, что всякий раз, как она хочет добиться чего-либо от своего старика, она просто говорит и говорит об этом, пока он не уступит, лишь бы она заткнулась.

— Виджет! Ты не должна подслушивать!

— Подслушивать? Папа, а ты слышал, как говорит миссис Вильтон?

Я невольно рассмеялся. Миссис Вильтон даже шептала не тише, чем на ста тридцати пяти децибеллах.

— Виджет, не меняй тему! Если бы я мог достать тебе такую куклу, то я бы сделал это. Ведь ты же знаешь.

— Конечно, папа. Но у меня была эта кукла.

— Милая, у тебя не было такой куклы. Понимаешь, просто не было. Иначе я бы помнил о ней. А я не помню.

Она открыла было рот, чтобы возразить, но я не стал ее слушать. Я знал, что последует дальше. Глаза Виджет наполнились слезами, и она бросилась на кухню, где Кэрол мыла посуду.

Я остался в комнате, чувствуя себя расстроенным, чувствуя, что сержусь и на себя, и на своего ребенка. Я попытался понять, о чем говорят на кухне, — оттуда доносился тоненький, несчастный голосок Виджет и мягкий, утешающий голос Кэрол, — но не смог разобрать ни слова. У меня было сильное искушение пойти туда и защитить себя, но я знал, что Кэрол и сама может справиться с любой ситуацией.

Казалось, прошли целые месяцы, прежде чем Кэрол появилась в гостиной.

— Дорогой, не уходи. Если тебе не хватило, ты можешь попросить добавку, — сказала она голосом, в котором слышалась бесконечная нежность.

А затем подняла на меня блестящие от слез глаза.

— Годфри, как ты можешь вести себя настолько глупо? — зло спросила она.

— А в чем дело?

— Да ты просто идиот! — сказала она, устало опускаясь на стул.

— Тебе мало, что дочь пребывает во власти опасной фантазии. Ты решил сделать еще хуже.

— Не вижу в этом ничего опасного, и не понимаю, как я сделал еще хуже, — спокойно ответил я. — А во всем остальном ты права.

— Не надо сарказма, — вздохнула Кэрол. — Он не подходит к твоему глупому лицу. О, любимый, ты правда не понимаешь, что произошло? — Она подалась вперед и сказала более мягким голосом.

— Виджет не просто спрашивает об этом кукле. Она встревожена, и это тревожит меня, но я ничего не могу с этим поделать.

— А что такого сделал я?

— Ты дал ей новый аспект ее проблеме. Сначала кукла была важной, но не чрезмерно. Но ты навалил на нее неразрешимую задачу.

— Любимая, к чему ты клонишь?

— Любимый, — передразнила она меня, — как ты думаешь, из-за чего сейчас плакал ребенок?

— Ну, наверное, она была разочарована, что ее кукла оказалась просто вымыслом.

— Ничего подобного. Она плакала, потому что потеряла что-то более важное, чем кукла. Видишь ли, любимый, пусть это странно звучит, но она доверяет тебе. Она верит тебе. Она поверила тебе и сейчас, когда ты так подробно объяснил ей, что она ошибалась насчет куклы.

— Именно этого я и хотел добиться.

— Но она знает, что не ошибалась.

— Но мысли о подобной кукле — просто вздор!

— Да, вздор. Но для нее кукла реальна. И она встревожена, потому что память об этой кукле для нее реальна. И единственным доказательством против являются твои слова. Она хочет верить им, но для этого должна отвергнуть то, что считает реальным. Это против человеческой натуры — любой нормальной человеческой натуры, — выбирать веру, если альтернативой ей являются прямые доказательства.

— A-а… а-а… Кажется, я начинаю понимать, что ты имеешь в виду. Выходит, она потеряла…

— И то, и другое. И свою куклу, и веру в тебя.

Внезапно нижняя губы Кэрол начала набухать.

— И также Мари и… и…

Я глядел на нее и вспомнил о подкравшемся, как кошка, Уи-керхэме и его удивленном вопросе: «Что-то потеряли?». Думая об этом, я почувствовал, что начинаю сходить с ума.

Все утро между мной и Генри сохранялись прохладные отношения. Я уткнул нос в работу, и он тоже. Его предположение, что моя Виджет каким-то образом заразила Кэрол, а затем и Мари, пугало меня, и, очевидно, его негодование на состояние Мари было невольно направлено на Виджет через меня. И это было неприятно.

Потом лед тронулся. Вскоре после полудня Генри первый подошел ко мне и тронул за колено.

— Давай, пойдем поедим.

— Я взял ленч с собой.

Он заколебался. Потом повернулся и вернулся на свое место. Внезапно я почувствовал себя последней скотиной.

— Постой, Генри, — окликнул я.

Обычно мы ели за рабочими местами, но когда хотели глотнуть пива, то отправлялись за угол в заведение О’Даффа. Я выключил паяльник, осциллограф и догнал его у двери.

После того, как мы обосновались в гриль-баре, Генри, громко жуя бутерброды, начал первый.

— Послушай, — сказал он, — я готов взять обратно свои слова, если ты можешь предложить им альтернативу. Это просто необходимо. Потому что все это — настоящее сумасшествие.

— Брось, Генри, — усмехнулся я, — я понимаю, почему ты стал объяснять все инфекцией. Просто это был единственный общий знаменатель. А теперь, вместо того, чтобы делать поспешные выводы, давай предположим существование еще одного.

— Давай, — сказал он и добавил: — Годфри, я так устал сходить с ума от всего этого!

— Знаю, знаю, — улыбнулся я. — Ты хороший парень, Генри, несмотря на свою внешность. Теперь начинаем соображать, когда с нашими женщинами случилось это несчастье, и где? Когда это было — в среду днем или раньше?

— Гм-м… Не знаю. По-моему, это было вне дома. Мари вернулась домой уже такая. Мне кажется, ты сказал, что у твоей дочки все началось, когда ты вернулся домой тем же вечером?

Да, и Кэрол днем тоже не было. Ну-ка, ну-ка… Виджет днем, Кэрол вечером, а Мари когда?

— Она вернулась домой поздно с премьеры, уже ночью, и тут же принялась нахваливать меня за действия, скорее подобающие Хэмфри Богарту[4].

— А где она была днем?

— Гм-м… Не знаю. Наверное, занималась покупками.

— Так позвони ей и спроси.

— Ладно… сейчас… Нет, Годфри, я не хочу напоминать ей об этом.

— Я тебя понимаю. Ну, может быть, это и неважно.

Я принялся думать, напрягая мозги так, что они затрещали. В голове замелькало одно из бессчетных неправильных словечек Виджет.

— Красный педерник, — задумчиво сказал я.

— Что? — удивленно спросил Генри.

Я усмехнулся.

— Погоди… М-м… Ага, понял! Я понял, Генри! Кроминный шлем.

— А я олимпийский чемпион. Что ты несешь?

Я взволнованно схватил его за руку, так что он пролил свое пиво.

— Кэрол взяла с собой девочку в косметический кабинет, чтобы ей помыли там голову. Виджет сама мне сказала, что вспомнила о своей говорящей кукле под кроминным шлемом — хромированным шлемом. Она крепко заснула под феном. И — да, именно, Генри! — той ночью, когда Кэрол впервые рассказала о своих страхах неизвестно чего, я, чтобы успокоить ее, сказал, что она хорошо пахнет. Она ответила, что это после завивки. А той ночью, когда Мари пришла домой с выдуманными воспоминаниями, где она могла быть перед премьерой?

— В косметическом салоне! — воскликнул Генри. — Конечно! — Он задумался, в то время, как пролитое пиво капало со стола ему на брюки, затем резко вскочил, опрокинув при этом мое пиво. — Ну и дела! Так чего же мы ждем?

Я бросил деньги на столик и бросился за ним.

— Эй, постой! Притормози! Давай сначала все обдумаем. Если я не ошибаюсь, этот салон, известный под названием салон Фрэнки…

— Да, на Беверли-стрит. Давай, идем!

Он весь дрожал от волнения. Только теперь я стал понимать, как все это давило на него. Ну, конечно, у Мари никогда не было такого такта, как у Кэрол. Должно быть, она прожужжала ему все уши.

— Но, Генри, этот салон закрыт. Совсем закрылся. Капут!

— Что? Откуда ты знаешь?

— Кэрол сама сказала мне это. Он был удобно расположен неподалеку от наших домов, поэтому Мари и Кэрол пользовались им. Но им этот салон не нравился. Там все время менялся персонал…

— Годфри… Так что нам делать?

Я пожал плечами.

— Вернуться на работу, а что же еще? Сядем на телефон и будем звонить, пока не узнаем, кто хозяин того места и нельзя ли нам попасть туда и осмотреть помещение.

— Но, черт побери, они же могли уже вывезти все оборудование!

— А вдруг еще не вывезли. Салон закрылся лишь несколько дней назад. Во всяком случае… а у тебя есть другие идеи?

— У меня? — с сожалением спросил Генри и, ссутулившись, направился в лабораторию.

Когда я вернулся домой тем вечером, Виджет встретила меня у двери. Она приложила пальчик к губам и вытолкала меня за дверь. Там я остановился, а она плотно прикрыла дверь за собой.

— Папа, нам нужно что-то сделать с мамой.

В животе у меня похолодело.

— Что случилось?

Она взяла мою руку и улыбнулась.

— О, папа, я не хотела тебя напугать. Ничего не случилось, только… — Она страдальчески сморщилась. — Она все время плачет… или почти все время.

— Да, обезьянка, я знаю. Она что-нибудь говорила?

Виджет торжественно покачала головой.

— Нет, и не скажет. Она только сидит и глядит вперед, а когда я подхожу, стискивает меня в объятиях.

— Она не очень хорошо себя чувствует, любимая. Но скоро все будет в порядке.

— Да, — сказала Виджет и глянула на меня как-то странно, исподлобья, так что я сразу вспомнил слова Кэрол об утрате доверия дочери.

— Виджет! — Я обнял ее и, увидев, как она поразилась, опустился на колено и взял ее за плечи. — Виджет… ведь ты доверяешь мне?

— Конечно, папа, — успокаивающе сказала она.

Я когда-то услышал, как психиатр сказал пациенту: «Конечно, вы — Александр Великий» почто таким же тоном.

— Конечно, с мамой все будет в порядке.

— Но что-то ты не очень весела.

Виджет взглянула на меня ясными глазами.

— Ты сказал, с ней все будет в порядке, — сказала она мне. — Ты не говорил, что сделаешь ее в порядке.

— А, — сказал я. — А-а… Погуляй возле дома, Виджет.

Кэрол я нашел оживленно суетящуюся на кухне. Мне сразу же бросился в глаза тот необычный факт, что вся еда была быстрого приготовления. Вероятно, она ничего не делала, пока моя машина не появилась возле дома.

Она улыбнулась мне одними губами и даже не сделала попытки поймать брошенную шляпу.

— В чем дело, кухарка?

— Ни в чем, — сказала она, обняла меня за шею обеими руками и заплакала.

Я зарылся носом в ее волосы.

— Я не могу это принять, — мягко сказал я. — В чем дело, любимая? Все продолжается?

Она кивнула и спрятала лицо мне в плечо. Прошло какое-то время. Прежде чем она смогла говорить, и сказала:

— Это все хуже и хуже, Годфри.

— Расскажи подробнее об этих изменениях, Кэрол.

Она покачала головой со страдальческим видом, закрыла глаза и отодвинулась от меня. Повернулась спиной ко мне, прижала к щекам кулачки и заговорила:

— Все изменилось, Годфри. Ты, я, Виджет, и дом, и все люди. Раньше все было нормально, прекрасно и совершенно, а теперь — нет. Не знаю, как именно, но нет. И я хочу вернуть все назад, сделать таким, каким все было! — последние слова были воплем, вырвавшимся из ее души, бессвязной речью мальчишки, который потерял свой складной нож и который до сих пор думал, что он уже слишком взрослый, чтобы плакать.

— Идем-ка, мягко сказал я и провел ее в гостиную, где усадил на кушетку, сел рядом и крепко обнял. — Любимая, послушай. Мне кажется, что мы с Генри напали на след всего этого. Ничего не делай. Только выслушай меня. — И я рассказал ей о том, как мы с Генри додумались до косметического салона. — Днем мы сели на телефон, чтобы узнать, кто его владелец. Мы обзвонили агентов по недвижимости, Торговую палату и трех парней по имени Смит. И везде — ничего. Мы никак не можем выйти на хозяина. Нам дали четыре номера телефона, которые не отвечают, и еще один, все время занятый. Но мы считаем, что это глупое дело не столь таинственно, каким представляется, и что мы все же во всем разберемся.

Кэрол поглядела на меня просветлевшими глазами и тихонько стукнула по моему носу указательным пальцем.

— Ты такой милый, Годфри. Такой чертовски милый, — сказала она и, все так же улыбаясь, снова заплакала. — Но что бы вы не сделали, вы не сможете вернуть потери — мою, и куклу Виджет в красном переднике, и героя Мари Генри… Их просто не стало.

— Ты забудешь это.

Она покачала головой.

— Чем больше проходит времени, тем больше потеря. Похоже, это так и есть, неужели ты не понимаешь?

Я чуть откинулся и поглядел на нее. Ее щеки казались чуть впалыми. Всего лишь раз за все эти годы она заболела, и тогда ее щеки стали точно такими же. Я попытался представить, что будет дальше, и то, как быстро она изменилась за последние несколько дней, меня испугало. А что с ней станет, если это не прекратится?

Я отпустил ее и встал.

— Я больше не могу выносить этого, — сказал я. — Просто не могу. Потом подошел к телефону и набрал номер.

— Генри?

— Генри у тебя? — раздался напряженный голос Мари.

— О, привет, сестренка. Нет, у меня его нет.

— Годфри, а где же он?

— Не знаю. Что у вас произошло?

— Годфри, — сказала она, не ответив на мой вопрос, — Он действительно ударил Уикерхэма?

— Если ты так утверждаешь… — осторожно сказал я.

— Я не знаю, что думать, — отчаянным голосом сказала она. — Я видела, как он это сделал. Но я не могу понять, почему он по-прежнему работает у Уикерхэма. Как он может работать на него после того, что случилось?

— Погоди и послушай. Ты не выгоняла его из дома?

— Нет, я…

Я понял, что семейные отношения Генри стремительно падают вниз.

— Послушай, детка. Говорю тебе, успокойся и не бери ничего в голову. Ты слышишь? Он ведь умный парень и никуда не денется. — Это был старый приемчик старшего брата, и я знал, что ей нужна хоть такая поддержка и что Генри действительно ничего с собой не сделает.

— Но где же он? — голос ее был еще раздражительный, но уже не такой подавленный.

— Наверное, идет ко мне, — предположил я. — Я присмотрю за ним, не волнуйся, и обязательно позвоню тебе. А ты пока жди и не раскисай.

— Ладно, Годфри. Спасибо, милый.

Кэрол насмешливо поглядела на меня, когда я положил трубку.

— Я хочу есть, — сказал я.

Она одарила меня бледной улыбкой и чуть насмешливым тоном сказала «салам»[5], как всегда, когда хотела подтрунить надо мной.

— Слушаю, хозяин. — И она пошла на кухню.

Внезапно я почувствовал на себе пристальный взгляд Виджет. Она стояла в двери, ведущей в холл, спрятав руки за спину и слегка покачиваясь на носках — эту позу она переняла у меня.

— Ты свихнулся, — спросила она, — или собираешься что-то сделать?

— Разве есть разница? — требовательно ответил я вопросом на вопрос.

Меня раздражало то, как она покачивалась.

— В общем-то, нет, — сказала она моим же тоном, но внезапно стала маленькой, растерянной и беспомощной девочкой. — Папа, ты нашел, как можно все прекратить?

— Не волнуйся, родная. Мамочка снова станет счастливой. — При этих словах она стала очень задумчивой, и внезапно я понял, на что она намекает. — Ага! Что, юная леди, ты тоже рассчитываешь покончить с этим?

— Я?

Я рассмеялся, раскрыл объятия, и она ринулась в них.

— Любимая, даю тебе обещание насчет этой куклы. Не знаю, найду ли я ее. Но я никогда-никогда больше не скажу, что ее не было. Понятно?

И на этот раз, что бывает очень редко, она поцеловала меня вместо ответа.

Мы только приступили к жаркому с сыром и кофе, как в дверь постучали так, как всегда стучит Генри. Через секунду он уже ворвался в комнату.

— Я… — едва выговорил он, потому что совсем задохнулся.

— Виджет, любимая, поешь в своей комнате, — спокойно сказала Кэрол. — Возьми тарелку, а я возьму чашку и отведу тебя.

Генри благодарно взглянул на нее, когда они с дочерью вышли из комнаты, затем повернулся ко мне.

— Становится все хуже, Годфри — гораздо хуже. Еще один такой день, и у нас с Мари все рухнет. Годфри, она не оставляет меня в покое. Она не думает больше ни о чем, кроме этого дурацкого происшествия с Уикерхэмом. Я должен это прекратить — иначе все пойдет прахом.

Я налил ему глоток рома.

— Это не поможет, — сказал он и выпил залпом, словно запивал водой лекарство, прежде он никогда так не делал. — Годфри, я должен что-нибудь сделать. Почему мы не можем пойти и как-нибудь пробраться в этот салон?

— Это первое настоящее предложение, какое я услышал за последнюю неделю, — ответил я. — Так давай пойдем.

Как раз тут спустилась Кэрол.

— Милая, ты можешь позвонить Мари? — спросил я через плечо. — Скажи, что с ее Генри все в порядке, что мы пошли с ним гулять, или выпить, или что-нибудь умное, ладно?

Она кивнула и, когда мы уже открыли дверь, спросила:

— А куда вы идете?

Я послал ей воздушный поцелуй, она поймала его и положила в карман, как всегда делала. Пока я жив, никогда не забуду, как она стояла там, на свету, взволнованная, любимая и прекрасная.

Мы прошли в гараж и сели в машину. Когда уже завелся двигатель, Генри внезапно протянул руку и выключил зажигание.

— А тебе не пришло в голову, что не стоит ехать с пустыми руками? — спросил он. — Как ты думаешь, не лучше ли взять с собой какие-нибудь инструменты?

— Ты знаешь, что делаешь, — восхищенно сказал я. — А я-то думал, что являюсь мозгом в этом деле.

Мы вылезли из машины и подошли к верстаку. В инструментальном ящике нашлась пара гаечных ключей, фонарь и переноска на батарейках. Тут мне пришла в голову одна мысль, и я снял с полки небольшой черный футляр.

— Измеритель индукции, — сказал я. — Он нам может пригодиться. Если фен вызвал все это, то он может быть под напряжением. И хорошо бы понять, куда именно он подключен и где берет энергию.

— Ладно, — кивнул Генри. — Возьми также и мультитестер. И выдергу.

Набрав полные руки, мы вернулись к машине, свалили все на заднее сидение и, наконец, выехали из гаража.

До квартала, где находился салон красоты, мы добрались без происшествий, припарковали машину и пошли взглянуть на него. Салон был в переулке. Это была обычная кирпичная пристройка к стене здания, похожего на длинный склад. Рядом был открытый с двух сторон дворик и кирпичная стена со сводчатым проходом, над которым дугой прикреплены металлические буквы «Салон Фрэнки».

— Не очень-то привлекательно, — с отвращением пробормотал Генри.

Мы остановились у прохода.

В переулке было темно, не считая единственной лампы прямо над проходом, ведущим к парадной двери салона.

— Может, не стоит? — сказал я.

— Придется.

Генри бросил беглый взгляд на улицу. В поле зрения было лишь два пешехода, удаляющихся от нас.

Я заколебался.

— Я не…

Но тут что-то всплыло из подсознания, хотя я не мог уловить, что именно. Что-то насчет стены. Черт с ним.

— Ладно, идем.

Мы подошли к двери с таким видом, словно наши намерения были вполне благопристойны. На ней висела табличка «Закрыто до дальнейшего извещения».

— Все сходится, — шепнул Генри. — В этом месте есть явно что-то недоброе.

— Почему?

— Ты когда-нибудь видел, чтобы арендованное помещение закрывалось без всякой информации о том, что оно сдается или выставлено на продажу, без указания арендной платы или чего-то подобного?

— Гм-м… Теперь вот вижу.

Дверь была заперта. Большая, прочная дверь.

— Окно? — прошептал Генри.

Мы спустились на несколько ступенек, ведущих к двери. Уличная лампа давала так мало света, что мы оказались почти в полной темноте. Мы прошли вдоль стены и увидели окно.

— Тоже заперто, — сказал Генри и выругался. — Годфри… ты можешь постоять в сторонке, пока я схожу за инструментами? Нет никакого смысла бегать нам обоим туда-сюда.

— Ладно. Возьми выдергу, отвертку и… Да, возьми из-под сидения домкрат на случай, если окно заест. А также фонарь, батарейку и измеритель.

— Святый Боже, — сказал Генри. — Да ты типичный злодей из фильмов.

— Я всего лишь вспомнил то время, когда был бойскаутом.

Он исчез в темноте. Я потерял его, затем увидел его силуэт на фоне освещенного прохода. Он быстро прошел через него и снова исчез из поля зрения. И тут я услышал безошибочный щелчок реле.

Если бы мне на плечо легла чья-то рука, я и тогда не был бы поражен сильнее. Я прошел к окну и потрогал рукой раму. Она была самая обычная. Проведя пальцами по ее нижнему краю, я коснулся трех шляпок забитых гвоздей. Прислушался, но ничего не было слышно.

Через несколько минут вернулся Генри с охапкой оборудования. Я понял, что в нем зудит жажда действий, неважно, полезных или нет. Он прошел, пыхтя и отдуваясь, ко мне в темноте.

— Сюда, Генри, — тихонько позвал я.

Он ударился о стену, чем-то загрохотал и пошел дальше, пока я не сказал «стоп».

— Сладкая Сью, — пробормотал он, — разве я не похож на нетерпеливого бобра?

— Почему бы тебе еще не включить фонарь и начать трубить в горн? — огрызнулся я. — Было бы еще веселее. Окно заперто, и рама забита гвоздями.

— Дай мне фонарик, — сказал он, кладя всю ношу на землю.

— Ты что, мне не веришь? — спросил я, и как раз в этот момент снова щелкнуло реле.

Генри что-то проворчал, включил фонарик, прикрыл его сбоку ладонью и направил свет на окно.

— По-моему, я слышал щелчок реле, — сказал он.

— Верно. Я слышал его пару минут назад.

— Отлично, — сказал Генри. — Значит, в любую секунду взревут сирены, вспыхнет свет и тут появятся полицейские. То, что ты слышал, было сигнализацией!

Я хлопнул ладонью по лбу.

— Сигнализация! Как я мог быть таким тупым!

— Годфри, а что нам теперь делать?

— Скажи: «Сезам, откройся», — усмехнулся я. — Давай сначала посмотрим.

Он передал мне фонарик, и я направил его на окно. Ничего не произошло.

— Ну, что? — нетерпеливо спросил Генри.

И тут раздался щелчок, и из стены выступила целая секция панелей.

— Братцы, держите меня! — выкрикнул Генри фразу, которой пользовался лишь в исключительных случаях. — Да это же наша охранная система!

— Мне совершенно не нравится, — медленно сказал я, — то, что здесь происходит.

Но мысли Генри, очевидно, направились в другую сторону.

— Уикерхэм сам установил ее после того, как мы создали ее в такой спешке, — сказал он. — Значит, он должен знать, кто хозяин этого заведения. Эй! Нам остается лишь позвонить ему и предъявить счет!

— Нет! — яростно рявкнул я.

Нужно быть жестоким с Генри, когда он начинает идти вразнос. Остановить его труднее, чем любого другого человека из тех, что я видел.

— Пойми же. Он не стал говорить нам, для кого нужна эта установка. Даже монтировать ее поехал сам. Поэтому я не думаю, чтобы он раскололся сейчас.

— Но почему?

— Это я и пытаюсь выяснить. Генри, все ведет к нему. Мари выдумывает историю о нем. Хромированный шлем «фена» слишком уж напоминает его психосоматические прибамбасы. Теперь мы видим устройство против воров, созданное в его мастерских и смонтированное лично им, явно для охраны этого фена…

— …или места, где был этот фен. Я понял, к чему ты ведешь. — Генри внезапно стиснул мою руку. — Ничтожество! Вспомни, как его насмешило, когда он подслушал нас, разговаривающих о наших женщинах…

— Это нужно забыть. Не думаю, что остались какие-то сомнения в том, что он что-то знает об этом месте.

— Но проблема в том, что нам нужно выяснить, кто владеет всем этим, — напомнил мне Генри. — Я хочу загнать этого хозяина в угол и понять, что он творит и зачем.

— Соблазнительно, — кивнул я. — Но, думаю, было более умно сначала узнать все, что можно, прежде чем взяться за хозяина. А для этого мы должны взломать собственное защитное устройство.

— Наверное, ты предвидел будущее, когда велел мне принести домкрат, — сказал Генри. — Мы можем всунуть его в щель и поднять раму окна. Это должно помочь нам попасть внутрь.

— Ну, да, залезть внутрь прямо к невидимым лучам, регистрирующим движение, да? — саркастически хмыкнул я.

— Об этом я и забыл, — признался Генри. — Послушай, а почему тогда еще не вызвана полиция?

— Ты что, не помнишь? Тревога не поднимается, пока оконная рама не зажмет чьи-нибудь руки.

— А, да. Только после этого идет сигнал в полицию. А что будет, если повредить его?

— Стандартная тревога: сирена, световые вспышки и тому подобное. Смотря как настроить систему. Но оконная рама в любом случае опустится, чтобы поймать и выставить напоказ неудачливого взломщика. И мы точно не знаем, как за окном установлен луч — горизонтально, вертикально, наискосок или как еще. К счастью, здесь предусмотрен только один проектор.

— И никаких проводков на стекла, да? — хмыкнул Генри, осветив фонариком окно. — Гм-м… А среди твоих инструментов случайно нет алмазного резака?

— Нет, но есть кое-что получше.

Я порылся и достал маленький треугольный напильник. Сломал его пополам, порезав при этом большой палец.

— Теперь у нас все равно, что шесть резаков по стеклу, — сказал я. — Генри, посмотри, нет ли среди инструментов ножовки?

Он какое-то время повозился в инструментальном наборе, но ножовка нашлась. Я стал осторожно пилить нижнюю часть рамы, пока не услышал, как ножовка скребанула по стеклу. Тогда я взял обломок напильника, ввел его в прорезь в раме и принялся резать стекло.

— Умница, — пробормотал Генри. — Теперь ты вырежешь нижнюю часть рамы вместе со стеклом.

— Если только мне повезет, — пропыхтел я. — Веселье начнется, если хотя бы один кусок рамы упадет в комнату.

Я затаил дыхание и стал осторожно тащить отпиленный кусок, стараясь давить одновременно на обе поверхности стекла. Стекло тихонько звякнуло, но все же подалось. Ночь была довольно холодной, но когда я опустил вниз обрезанную раму, то вытер пот, заливавший глаза.

— Ты сделал это, — прошептал Генри.

— Теперь предстоит разобраться с лучом, — сказал я.

В специальной выемке инструментальной коробки была стеклянная трубка с флюоресцирующими проводами, которой я прежде тестировал ультрафиолетовые проекторы. Я вынул один проводок дюймов в восемнадцать длиной, и ввел его в открытую дыру в окне.

— Провод тонкий и не может блокировать луч настолько, чтобы включилась тревога, — сказал я. — А мы сможем узнать, где находится проектор и куда он направлен.

Я медленно перемещал проводок, не всовывая в помещение руку. Внезапно оплетка провода засветилась зеленовато-белым светом, и я услышал свистящее дыхание Генри над ухом. Я осторожно перемещал провод, определяя ширину и направление луча. Определил, что луч проходит по диагонали в помещении за окном, у него было прямоугольное сечение, а сам проектор расположен где-то наверху.

— Главное сделано, — сказал я. — Теперь принеси мне… Да ты уже принес! Боже, Генри, а ты вообще что-нибудь оставил в машине?

— А ты оставил что-нибудь в лаборатории? — усмехнулся он. — Ну, и есть ли какой-нибудь способ, чтобы мы могли пройти мимо этого луча?

— Нет. Луч слишком широкий. Нам нужно отключить его.

— Просто сказать…

— Еще проще сделать. — Я подсоединил провода к аккумулятору.

— Это что у тебя… маленький ультрафиолетовый проектор?

— Ну, да.

— И ты собираешься нацелить его на приемную ячейку? Но интенсивность ведь будет другой.

— Не имеет значения. Эта штуковина не измеряет интенсивность. Это очень простое реле.

Я включил проектор, проверил его флюоресцирующим проводом, затем тщательно направил туда, куда шел невидимый луч. Потом взял фонарик, лег головой на подоконник и увидел, что фотоэлемент встроен у самого пола комнаты. Я нацелил на него свой проектор, отошел в сторонку и сказал:

— Лезь внутрь.

Хихикая, Генри одним прыжком махнул на подоконник, а оттуда вспрыгнул в комнату. Я передал ему все вещи, что мы принесли с собой, затем полез сам.

— Давай-ка найдем, где отключают эту штуку, — прошептал Генри, водя кругом фонариком.

— Нет, не надо, — сказал я. — Отключение проектора может запустить что-нибудь еще. Пусть она себе работает и стережет дом от злоумышленников.

Я переставил свой проектор с подоконника на пол, стараясь не сбить направленный на ячейку реле луч.

— Ну, а теперь осмотрим это место, — сказал Генри, водя кругом лучом фонарика.

Салон красоты был маленький, но щедро обставленный для таких размеров. Здесь было несколько занавешенных кабинок, крошечных, открытых, в каждой стояло кресло, зеркало и столик. Перегородка отделяла переднюю часть помещения, которая оказалась офисом, от задней, если бы не она, то весь салон представлял бы собой одну большую комнату. У задней стены виднелся массив машины для завивки, два маникюрных столика и шланг с разбрызгивателем для шампуня.

— Вот эта штуковина и доставила нам неприятности, — сказал я, указывая лучом фонарика на одиноко стоящий электрический фен.

Мы бросились к нему. Шлем оказался простым алюминиевым, внутри которого открытая горловина была подсоединена к трубке, ведущей к корпусу у основания, в котором, предположительно, находились нагревательные элементы и воздуходувка.

— Включи-ка его, — мрачно сказал я и вернулся к окну за приборами. Генри пошарил по фену, пока не нашел выключатель. Комната заполнилась тихим гудением, которое постепенно превратилось в ровный гул.

— Лучше не стой возле него, — предупредил я, осматривая фен издалека.

Под шлемом стояло кресло. Я попытался отпихнуть его ногой в сторону, но оно был прикреплен болтами к полу.

— Странно…

— Да, это то, что мы ищем, — сказал я. — Для чего бы оно ни было предназначено. — Я помолчал. — И еще. Мне кажется, даже в таком маленьком салоне должен быть не один фен. Может, это означает, что тот, который мы ищем, был уже унесен отсюда? Или наоборот, тот, который мы ищем, унести не так-то легко?

— Черт побери, — воскликнул Генри. — Да он тоже присоединен болтом к полу, как и кресло.

— Давай-ка поработаем с ним.

Мы выключили фен, достали инструменты и стали его разбирать. Отсоединили шлем, трубку и опорный стержень. Я отвернул болты и снял кожух корпуса у основания. Там был совершенно стандартный вентилятор и полдесятка тяжелых деталей из нихрома. Мне показалось, что выключатель немного тяжелее, чем должен быть, как и электропровод, но это могло быть просто для прочности. Провод тоже выглядел обычным, но что-то подтолкнуло меня взяться за нож. Я был удивлен, обнаружив под гибкой резиновой изоляцией экранировку от сети. Я последовал за проводом к стене, он был включен в обычную розетку, но рядом был еще разветвитель с двумя неиспользованными розетками. Зачем нужен фену экранированный провод?

Генри сел в кресло и вытер лицо платком.

— Похоже, мы пошли ложным путем, — сказал он.

— Не знаю. Здесь есть кое-что… не то, чтобы неправильное, но…

Я вернулся к вскрытому корпусу с вентилятором. Трубка из него была вынута. Я щелкнул выключателем. Вентилятор закрутился громче без корпуса и немного быстрее без изогнутой трубки, которая сопротивлялась потоку воздуха. Я поднялся и обошел вокруг фена.

— Вроде бы все в порядке, насколько я вижу, — сказал я.

Генри промолчал.

— Генри! — окликнул я.

Никакого ответа. Я направил на него свет фонарика. Он откинулся на спинку кресла и крепко спал.

— Черт меня побери, ну и нервы! — пробормотал я. — Просыпайся, ты, ленивая обезьяна! — Я подошел и встряхнул его за плечо.

Голова Генри легко повернулась на бок, и меня внезапно охватила паника.

— Генри! — закричал я и рывком поднял его с кресла.

Он навалился на меня всем весом, затем опустился на колени, но тут его голова резко поднялась, и он по-дурацки захлопал глазами в свете фонарика.

— М-м… Что такое?.. А?..

Он медленно встал с колен и прикрыл глаза рукой.

— Наверное, уснул стоя. Бр-р-р! Прости, Годфри. — Он зевнул. — Коленям больно.

— Генри, что с тобой?

— Что? Все нормально. Я думаю, просто устал. Послушай, по-ехали-ка домой. Гоняться за знаниями весело, но здравый смысл подсказывает, что если нас тут поймают, то мы угодим в тюрьму.

— Гоняться за знаниями? О чем ты бормочешь? Мы здесь из-за этой штуковины, которая так подействовала на наших жен и мою дочь, не говоря уж об Уикерхэме…

— Ну, почему ты такой мстительный? Nil nisi[6], а здесь один лишь хлам. Пошли домой.

— Nil nisi… Хлам… Генри, что-то я тебя не пойму!

— А что тут непонятного? Уикерхэм мертв, наши девочки снова в порядке — так чего мы здесь торчим?

— Что?

Он преувеличенно терпеливо вздохнул.

— Уикерхэм умер. С Мари, Кэрол и Виджет все снова в порядке. Так почему ты беспокоишься?

— Силы небесные!.. Минутку! С чего ты это решил? Кто сказал тебе?

— С чего решил?.. Как же… Ну, ты знаешь, с чего! Что-то я не могу вспомнить. Уикерхэм мертв — это я знаю точно. А с нашими девочками уже все нормально.

— Нормально? А что с ними было ненормально?

— Не знаю. Что-нибудь съели, наверное. К чему этот пристрастный допрос?

— Генри, тут все не просто. Ты никак не мог узнать это.

— Ты хочешь сказать, что я лгу?

— Ну… ну… Послушай меня, не надо так сразу ершиться.

— А я что, должен стоять и слушать тебя, будто все, что я знаю, неправда?

— Ты просто увидел сон!

— При чем здесь сон? — горячо воскликнул он. — Уж я-то знаю, когда что-то знаю!

Я уставился на него и постепенно начал понимать, что произошло, хотя у меня не было даже самой хиленькой идейки, как именно это произошло. То, что Генри хотел больше всего на свете, осуществилось — но лишь для него. И бесконечно важно то, что он твердо помнил об этом, хотя этого никогда не происходило.

Как с куклой Виджет. Как исполнения желания Мари, чтобы слабый интеллигент набил морду такому здоровяку, как наш шеф. Как… Кэрол! А какое же желание было выполнено для Кэрол?

Хромированный шлем.

Я посмотрел на его детали, лежащие на полу, затем на кресло. Совершенно обычное кресло с откидывающейся спинкой, как в самолете, присоединенное болтами к полу… А, кстати, зачем?

— Я ухожу домой, — натянуто произнес Генри.

— Генри, старина, побудь со мной еще немного. Прости, парень, я, действительно, наговорил тут ерунды. Ты прав, а я — нет. Пожалуйста, останься и помоги мне. Я хочу понять еще кое-что. Так поможешь мне, парень?

— Ладно… — сказал он, слегка успокоившись. — Черт возьми, Годфри, ты же всегда мне верил. Что с тобой сегодня?

— Наверное, просто разволновался, только и всего. Прости, Джексон. Так ты не уйдешь?

— Ты же знаешь, что я останусь. Я тоже немного погорячился.

— Прекрасно!

Во мне с каждой секундой все сильнее росла жгучая ненависть к Уикерхэму. Я не знал «зачем» все это, но мрачно решил продолжать изучать «как», надеясь, что смогу понять побуждения своего босса. И лучше уж это оказалось бы случайностью, потому что тут затронуты наши женщины.

Я опять осмотрел кресло. К нему не вел никакой электропровод. Я испытал жгучее желание открутить болты, прикрепляющие его к полу, но предостережение внутреннего голоса, которое росло во мне с каждым мгновением, заставило меня остановиться и подумать. Тогда я взял индикатор индукции. Я настроил его, чтобы отыскать провода в стене между домом и гаражом, где была моя мастерская, в которой я иногда занимался довольно тонкой работой с электроникой и не хотел, чтобы помешали блуждающие токи и магнитные поля. От них я не мог избавиться, но мог компенсировать. Прибор мой служил сразу для двух целей — как металлоискатель со схемой для обнаружения случайных наводок.

Я попросил Генри найти мне ручку от швабры, и прикрепил к ней Т-образный щуп. Потом надел наушники и привязал к запястью фонарик. Затем подсоединил все это устройство к аккумулятору и включил.

— Генри, — сказал я, — этот провод экранирован. Вырви розетки из стены, и ты, вероятно, найдешь там кабель, ведущий к линии электропередачи. Мне нужно определить направление.

Я тщательно поводил щупом по креслу, ища любые индукционные токи. Были кое-какие импульсы, но слишком уж слабые.

А зачем кресло присоединено к полу болтами?

— Конечно, чтобы оставаться на одном месте. Но почему?

Я включил вентилятор и снова прозондировал кресло. Не было ничего, пока зонд не дошел до подголовника на спинке. И гул в наушниках внезапно исчез. Я передвинул зонд, гул стал громче. Что за ерунда? При встрече наводок звук, напротив, должен усиливаться! Я подвигал зонд по креслу и определил место примерно в шесть дюймов у подголовника, где сигнал совершенно исчезал!

— Здесь что-то есть, Генри, — сказал я. — Только не пойму, что. Оно действует, как интенсивный многофазный индукционный ток. Я имею в виду, по-настоящему многофазный. Какая-то высокая пульсация с шестью циклами, которая скачет, как безумная. Она и полностью глушит сигнал детектора.

— Это твоя епархия, сынок, — отозвался Генри. — Только не начинай снова бормотать глупости о том, что мне все приснилось. Скажи это призраку Уикерхэма. И ты был прав насчет фена. Что же находится под ним?

Я даже не потрудился ответить. Я озадаченно водил зондом туда-сюда, то попадая в это мертвое место, то выходя из него. Все это вообще не имело смысла. Тогда я поднялся, закинул зонд через плечо и обошел кресло, направляясь к Генри.

Пока я шел, фон в наушниках исчез, затем появился вновь.

Я замер, посветил фонариком и начал медленно двигаться назад, пока фон вновь не исчез. На этот раз зонд был в восьми футах от пола. Я стал махать им, идя то туда, то обратно, повторяя тот же трюк, который использовал с флюоресцирующим проводом, когда мы работали с окном. Так я постепенно очертил контуры поля — это явно было поле, — и обнаружил, что оно создавалось тем самым местом в кресле, исходило из него и, рассеиваясь, направлялось в угол потолка.

— Ты что делаешь — бабочек ловишь? — недоуменно спросил Генри.

— Чего-то ловлю. Генри, кресло, которое никуда не подключено, создает поле, висящее над ним, значит, оно испускает вверх какое-то излучение.

— А почему не наоборот?

— Что ты имеешь в виду?

— Почему поле исходит из кресла, и не кресло является местом фокуса?

— И рассеивает исходящий сигнал… А, понятно, что ты хочешь сказать! — воскликнул я. — Гиперболический отражатель. — Я обошел кресло и опустил зонд к самому полу. — Ты поражаешь меня, сынок! Ты прав! Поле действительно рассеивается внизу за креслом!

Я посветил фонариком вверх, в угол комнаты. Он ничем не отличался от других углов. Потолок обрамлен яркой золотистой дорожкой на темно-кремовой краске. По штукатурке — лепные украшения, чтобы скрыть девяностоградусный угол от стены к полотку. А золотистая дорожка явно излучала короткие волны.

И вообще, под всеми лепными украшениями была скрыта медная сетка.

— Вот же гниль! — выдохнул Генри. — Сфокусированный теплоотвод!

— Если я не ошибся, индикатор индукции определяет, что канал тянется от розетки в стене, — взволнованно сказал я.

Затем быстро подошел, выдернул провода из аккумулятора и выключил фонарик. У Генри стоял на полу запасной. Мы погрузились в полную темноту. Я услышал, как Генри, выругавшись сквозь зубы, сказал:

— Вот она!

И щелкнул кнопкой фонарика.

— Не включай фонарь! — крикнул я. — Кажется, я что-то вижу. Погоди-ка!

Нас окутала тишина, такая же густая и непроницаемая, как и темнота. А затем, когда глаза немного привыкли к темноте, мы увидели внизу, у самого пола, слабое фиолетовое свечение.

— Опять ультрафиолетовый луч, — сказал Генри, — с дешевой линзой-фильтром.

Он включил фонарик, и мы увидели, что свечение было как раз там, где была старая заделанная дверь на склад, поскольку салон красоты оказался двухквартирным.

— Еще одна глупость, — сказал я, подошел и убедился, что не ошибся — ультрафиолетовый луч был направлен как раз так, чтобы его пересек тот, кто вздумает войти в заделанную дверь. — Кто же пойдет в обход сквозь замурованную дверь?

— Оставь это пока что, Годфри. Лучше проверь, откуда идет этот луч.

Я стал водить перед собой своим зондом. И тут же изменение шума наводок в наушниках подсказало мне место, где замаскированный кабель тянулся от розетки к потолку и дальше — к закругленному фризу угла с медной сеткой.

— Кажется, я начинаю понимать, — сказал Генри. — Переключатель был в фене. Включите фен, и вы активируете луч, который сфокусирован на голове сидящего в кресле. Уикерхэм в очередной раз подтвердил свою репутацию изобретателя.

— Он уверен… был уверен, хотел я сказать.

— Эй… — вскрикнул вдруг Генри. — А эта штука не была включена, когда я заснул в кресле?

— Нет, Генри, — тут же ответил я. — Конечно же, нет.

— Хорошо. А то я уж подумал…Не хотелось бы мне получить посмертный пинок от старой гранитной статуи!

— Так, а откуда приводится в действие эта установка? — тут же сменил я тему и снова начал работать зондом. — Прямоугольный кабель переменного тока сюда не идет… где же?.. Ага, поймал! Гм-м… — Я медленно проследил переменное поле до самой стены, где оно внезапно исчезло. — Провод уходит туда, — сказал я, кивнув на стену.

— Ну, да, и туда же ведет замурованная дверь, защищенная невидимым лучом!

— Генри, — сказал я, — раз ультрафиолетовый луч сторожит ее, значит, дверь открывается. И если туда идет провод, то мы должны ее открыть.

Генри кивнул и пошел к окну за моим маленьким проектором ультрафиолета. Мы установили его, чтобы обмануть луч, охраняющий дверь, точно так же, как сделали с окном, а затем взялись за дело. Мы ощупали каждый дюйм двери. У самого косяка была пластинка, отрезанная от остального дерева явственной трещиной. Я нажал рукой на пластинку, та чуть подалась и дверь беззвучно раскрылась внутрь.

— Приготовь пистолет, — громко сказал я, затем шагнул к Генри и зажал ему рот рукой, прежде чем он успел спросить: «Какой пистолет?» — Там может кто-нибудь быть, — прошептал я.

Генри кивнул и направил свет фонарика в открытую дверь. Мы осторожно вошли внутрь. Я дернул Генри за рукав, сделал шаг назад и заклинил притвор, чтобы дверь не смогла закрыться.

— Я видел много фильмов с Карлоффым[7], — пробормотал я.

Но комната оказалась пустой. Она была крошечной, чуть больше кладовки.

— Фью-у-уть! — просвистел Генри. — Ты только взгляни на это!

То, что мы увидели, обрадовало бы любого специалиста по электронике. Осциллограф с восьмидюймовым экраном. Вольтметр для электронных ламп. Самый большой и необычный мультиметр из всех, что я видел. Электронное управление источником питания. Рулоны и мотки экранированных проводов всех видов, цветов и толщины. Чистые платы. Кнопки, циферблаты и трубки, трубки, тянущиеся до самой двери. Тщательно выполненный приемопередатчик. Покрытый бакелитовой мастикой рабочий стол с расположенными вокруг него электрозетками для разных стандартов напряжения. Большое разноцветное скопище сопротивлений и емкостей. И большой промышленный испытательный стенд. Помещение от пола до потолка было буквально забито электронными сокровищами.

— Я люблю свою жену, — пробормотал я, — но… Ты только посмотри, что тут есть!

Когда мы немного пришли в себя, Генри спросил:

— А фен все еще включен?

— Да, — кивнул я.

— Значит, вот это и есть передатчик луча, — и он указал на раму с гроздью светящихся ламп и тихонько гудевшим огромным трансформатором.

— Ты только взгляни на это спагетти, — сказал я. — И все тут аккуратно приварено, нигде нет следов пайки.

— А вот это приемник или преобразователь, — продолжал Генри, ткнув рукой на маленькое устройство на столе с двумя серыми клеммами. — Чего бы я только ни дал…

— Я понимаю, это трудно, — криво усмехнувшись, сказал я, — но давай-ка не забывать о нашем деле. Давай поглядим, что это такое.

Коротко говоря, тесты, которые мы провели с устройством, были не только утомительными, но могли оказаться и опасными. Но сам принцип, — когда мы, наконец, поняли его, — был поразительно прост. Не хотелось бы мне получить задание рассчитать такую сложную гиперболическую антенну для передачи, но приемник был простым, как Колумбово яйцо. Скопировать его было бы легче легкого, если вы уловили идею. У самого луча была фиксированная частота, сложные гармоники и невероятная мощность в фокусе.

Могу лишь сказать, что, глядя на все это, я тут же вспомнил военное время, когда талантливые парни придумывали такие устройства, которые считались невозможными во всех книгах.

Через час напряженной работы мы, наконец, определили конфигурацию волны, появлявшейся на выходе.

— Вот так, — сказал я.

— И все это твое, мой талантливый друг, — сказал Генри, глядя, как на экране осциллографа мерцает и извивается сложная конфигурация. — Мне даже хочется полить все это кетчупом и сожрать с потрохами. Ну, вот, мы все определили — и что теперь?

Я смотрел на экран. Это было устройство для гипноза с автоматически изменяющимся трехмерным эффектом.

— Единственное, что я могу придумать, так это развернуть его на сто восемьдесят градусов и вторично излучить в ту же точку, как и первоначальный луч, пока они не уравновесят друг друга. Или пока взаимно не уничтожат друг друга, ликвидируя весь тот вред, что причинили. Но нам нужно… э-э… на ком-нибудь его испытать.

Глаза Генри вспыхнули.

— Проще просто разбить его.

— Но сначала мы должны кое-что сделать, — сказал я.

— К чему такие хлопоты? Ты получил свои знания. Девочки наши в порядке, а Уикерхэм мертв. Все уже закончилось. К тому же, я хочу есть и спать, потому что утром нужно идти на работу… Он на секунду прервался. — Годфри, тут что-то странное. Я почему-то не помню, на кого мы работаем теперь, когда Уикерхэм…

— Не волнуйся об этом, — тихонько сказал я. — Мы должны еще кое-что сделать. Нужно инвертировать этот луч.

— Но зачем? — развел он руками.

— Пожалуйста, Генри. Сделай это для меня. Только разок, — умоляюще сказал я. — Ради всех святых! Мы уже зашли так далеко, так что, давай, все закончим.

— Ладно-ладно, — пробормотал Генри. — Будь по-твоему. Ты еще хуже, чем был Уикерхэм. — Он достал часы и зевнул. — Без четверти… — И тут глаза его стали круглыми. — Годфри! Уже без четверти шесть! Уже утро! Девочки… они же сойдут с ума!..

Он бросился к столу, где стоял телефон, схватил трубку и поднес ее к уху, ожидая гудка. И я увидел, как он внезапно побледнел, закатил глаза и рухнул на пол, утащив за собой телефон. Я наклонился, поднял телефон и огляделся, ища, куда бы его поставить, не нашел и оставил на полу. Потом поднял трубку.

— …и общее количество 6SJ7, — послышалось в трубке. — Вы изготовили мне раствор серебра?

— Да, сэр, — ответил другой голос.

— Хорошо. К одиннадцати утра жду груз.

Щелчок, и трубка стала мертвой. Я осторожно положил ее на телефон.

Голос Уикерхэма! Очевидно, он разговаривал по телефону из своего офиса, а Генри снял трубку запараллеленного аппарата и услышал голос человека, который — как он был уверен, — уже мертв. А для Генри было бесконечно важно верить в смерть Уикерхэма. Это было просто жизненно важным для него.

Я опустился на колени, жалея Генри больше, чем можно описать любыми словами. Бедный весельчак Генри! Парень просто не заслужил такого, не было готов принять это.

Я стал растирать ему руки. Внезапно он приподнял голову и захлопал глазами.

— Спи, — тихонько сказал я. — Спи дальше.

Возможно, он ослаб физически и эмоционально, а может, этому способствовал гипноз, но он почти сразу же заснул. Я подложил ему под голову рулон пористой резины, и он лег на нее, как на подушку. Но тут же широко раскрыл глаза и сказал:

— Он же должен быть мертв!

— Конечно, конечно, конечно, — еле слышно прошептал я.

И Генри окончательно уснул.

Затем я вернулся к столу и принялся за работу.

Перед глазами у меня все расплывалось, но я не обращал на это внимания. Когда стало совсем уж плохо, я вышел из комнатушки в салон и принялся ходить взад-вперед, просматривая в уме схемы. Затем вернулся к работе. Ноги у меня затекли, голова кружилась, и, вдобавок, я хотел есть.

Но я закончил перестраивать установку и подключил ее к фену. Все вроде бы работало. Луч новой конфигурации должен исправить то, что натворил с людьми прежний. Теперь нужна была только морская свинка для опыта.

К этому времени я уже совершенно разобрался в установке, и меня терзала зависть, потому что тот, кто создал ее, был гораздо талантливее меня. И одновременно, это было самое опасное изобретение в истории Человечества. Куда хуже, чем наркотики, потому что наркотики противоречат логике, а это устройство использовало ее, но в противоположном направлении. И действие ее было сильнее всяких доказательств противоположного.

Что же делать? На ком провести испытание? Как специалист по электронике, я знал, что она сработает, но я не был психиатром, чтобы быть точно уверенным в результате. Была Мари. И Кэрол — боровшаяся с какими-то странными страхами. И Виджет. И Генри.

Я опустил взгляд на Генри, свернувшегося клубком на полу, такого жалкого и бессильного. Я мог подставиться под луч сам — но откуда мне знать, какое у меня самое заветное желание… и что именно я приму за действительность? Кто вообще знает такое про себя? На Генри луч подействовал так, что он стал против дальнейших исследований — очевидно, он хотел удалить негативные результаты сильнее, чем исследовать их причины. Так что у меня оставался лишь один вариант. А поскольку Генри уснул сам, то поверил бы всем изменениям, а если бы я сейчас разбудил его и попросил провести опыт на мне, он явно бы отказался. И я мог судить, какие в нем произошли перемены, а откуда мне знать, какие перемены произошли бы со мной? Может, я забыл бы обо всех сделанных здесь открытиях, а ухватился бы за какую-нибудь тайную мечту?

Нет, на мне лежит слишком большая ответственность. Я не могу испытывать аппарат на самом себе. Значит, на Кэрол? От одной только мысли об этом меня охватил ужас. Мари?.. Но она моя сестра.

О, как все это трудно. Никто не должен вставать перед подобным выбором.

Виджет?

Умная и серьезная, порой такая взрослая, но все равно ребенок, ребенок, каких мало.

Так почему не Виджет? Я обкатал в уме эту мысль. Разве осциллограф не показывал, что я могу инвертировать луч? Я мог начать с малой мощности и постепенно усиливать ее буквально по микронам. Чего же я тогда боюсь?

Меня тут же переполнило отвращение к самому себе. Слишком многого я не знал. Конечно, я знал кое-что о физиологии мозга, чтобы прикидывать, что произойдет. Но в том-то и дело, что всего лишь прикидывать.

Страх мой совершенно неуместный. Конечно, все они должны стать нормальными, независимо от того, с кого я начну. Но… вдруг отказ. Какая-нибудь маленькая ошибка. И в результате Кэрол с признаками слабоумия. Или Виджет — кретинка? Или Мари — параноик? Или Генри, который будет пускать слюни и его нужно будет до конца жизни кормить с ложечки?..

Генри… Он никогда не выглядел на свой возраст, а теперь, спящий, и вообще был похож на девятилетнего мальчишку — правда, на мальчишку с двухдневной щетиной.

Я принял решение спокойно и без всяких усилий. Просто внезапно я понял, что первым будет Генри.

— Давай-ка, парень… Давай, старина, — бормотал я, взял его под мышки и с усилием подняв с пола. Он встал на ноги, навалился на меня и побрел туда, куда я его повел. Я вывел его из комнатушки в салон, сказал: «Садись», пихнул в грудь и усадил в кресло. И вот тогда он стал просыпаться.

— Что ты задумал? Я в кресле… Эй! Годфри! Что ты делаешь? Ты же суешь меня под луч!.. — И он принялся отбиваться, бормоча: — Ты просто сошел с ума… Уикерхэм мертв, а ты спятил. Не нужно этого делать…

После этого он уже ничего не говорил, а просто пытался встать. Я не бил его, а лишь пихал обратно в кресло, несмотря на то, что он, размахивая рукам и, довольно чувствительно ударил меня. Затем сунул ему руку под подбородок так, что у него клацнули зубы, и нажал. Голова его откинулась так резко, что я даже испугался, что сломал ему шею. Все-таки я обошелся с ним весьма резко. Я сделал шаг назад, пытаясь отдышаться после нашей возни. Он пошевелился и застонал, на губах у него выступила кровь, поэтому я понял, что с ним все в порядке, просто он прикусил язык.

Прихрамывая, я бросился в маленькую комнатушку и включил устройство. Загудел вентилятор фена.

Я смотрел на экран осциллографа, и, когда волновое отображение луча полностью сформировалось, переключил пластины инвентора и стал постепенно добавлять усиление сигнала. Когда на мерцающем экране появилась новая конфигурация, я щелкнул главным выключателем и выбежал к Генри.

Он снова спал, спал вроде бы обычным сном, со счастливым выражением лица. Нижняя губа его немного отвисла, и из уголка рта вытекла тонкая струйка крови. Я потряс его, и Генри мгновенно проснулся, открыл глаза, усмехнулся, но тут же вздрогнул.

— Годфри! Что случилось? — Он провел рукой по губам, уставился на кровь на пальцах, затем перевел испуганный взгляд на меня.

Потом вскочил на ноги и с диким видом осмотрелся.

— Годфри! Где мы? Что мы здесь делаем? Что со мной произошло? Это что, больни… Да нет, не похоже. Сейчас уже утро?..

Он пошатнулся, и мне пришлось усадить его обратно в кресло, поскольку ноги у него дрожали. Он вернулся в кресло, даже ничего не заподозрив. Кровь на подбородке казалась ярко-красной на фоне бледного лица. Я нашарил в кармане носовой платок и вытер ему лицо.

— Что ты помнишь последнее? Я расскажу тебе, что случилось потом.

— Что помню… Я не могу… я был… — он наклонился и схватился руками за лоб, выплюнул изо рта кровь и пробормотал: — Я шел по дороге, направляясь к тебе домой… Меня что, сбила машина?..

— А что было перед тем, как ты ушел из дома? Ты помнишь это?

— Конечно, — медленно проговорил он. — Мари… она беспрестанно говорила о… о том случае в «Альтаире, когда я ударил… вернее, она придумала, что я ударил…

— Ну, да, — прервал я его. — все ясно. Сейчас расскажу тебе остальное. Только последний вопрос: где сейчас Уикерхэм?

— Что за глупости? Н-ну… Наверное, дома или у себя в лаборатории… Но почему ты спрашиваешь?

Я понял, что все это время даже не дышал, и сделал глубокий, облегченный вдох.

Все вышло, как надо. Противоположный по фазе луч стер предыдущий эффект. Одновременно он стер и остальные воспоминания, но это не страшно. Это как после удара током. Пот бежал у меня сзади по шее, пока я думал о том, что могло бы произойти, не догадайся я увеличивать мощность постепенно. Но как без дальнейших экспериментов можно определить воздействие на разных людей? Больше или меньше будет сопротивляться мозг женщины? Ведь в случае неудачи можно увидеть, как твоя любимая сходит с ума. А предварительные опыты заняли бы слишком много времени.

Я сел на пол, Генри опустился обратно в кресло, и я рассказал ему все, что тут произошло. Для него все это было поразительным, да и для меня тоже, пока я рассказывал ему о нашем вторжении в охраняемое помещение и о его «сне» в кресле, где он «увидел», что Уикерхэм мертв.

— Что ж, нужно сделать еще один опыт, — сказал Генри, когда я закончил.

— На ком же.

— Разумеется, на мне. На ком же еще?

— Генри, ты с ума сошел! Я не могу сделать это с тобой!

— А почему? У тебя были причины выбрать меня для первого опыта, и они остаются актуальными.

— Ты кое-что забыл — ты и в первый раз не соглашался на этот эксперимент, потому что зациклился за том, что Уик умер, а потому никакие опыты уже не нужны.

— Годфри, — сказал Генри, — усмехнувшись той половинкой губ, которые еще не распухли, — а больше у нас никого нет. Ты слишком сильный, и я не смогу с тобой справиться, если ты поведешь себя так же, как вел я.

— Ну, да, ты прав, — задумчиво сказал я.

Тем не менее, я ничего не мог решить, пока мы торчали в салоне, снова и снова проверяя схемы устройства, а наши усталые умы отказывались нам служить.

— Давай рассмотрим это с другой стороны, — сказал, наконец, Генри. — Если бы мы только знали побольше о мозге, что-то такое, что подсказало бы нам, что именно делает с ним это устройство, внушая ему ясные, неискаженные галлюцинации…

— Чтобы мы могли их изменить, — подхватил я и повторил: — Исказить их…

Внезапно я вскочил на ноги, и мой вопль эхом отразился от стен.

— Бога ради, Годфри, — пораженно сказал Генри. — Не нужно так кричать. Ты перебудишь всю округу!

— Вот именно! — захохотал я. — Именно! Искаженный! Искаженные, дурачок ты этакий!

— А теперь помолчи, — сказал Генри. — Думать буду я… Искаженные?

— Конечно! — я схватил его за руку, потащил в комнатушку и стал хватать с полок обмотки, разъемы и сопротивления. — Намного проще создать искажение, чем придумать новую конфигурацию! Я могу ввести в луч любые помехи. Вот наше лекарство! Разве ты не понимаешь? Галлюцинации вызываются некими сложно модулированными волнами, и в результате они получаются ясными и логичными — совсем, как реальность. И после даже никакими фактами нельзя их исправить. Пока они длятся, они чистые, логичные, безупречные. Они — само совершенство, с которым мы ничего не можем поделать. Следовательно, нужно немного исказить волны, чтобы они перестали быть совершенными. Они останутся похожими на реальность, но с ними уже можно будет жить.

— Ну, я… — пробормотал Генри. — Но откуда тебе известно, какие нужно ввести помехи? Я имею в виду, какую именно часть волны требуется исказить?

— А ты не понимаешь? Это без разницы! Это диктует сама природа совершенства. Не важно, где оно подпорчено, главное — оно становится испорченным!

У Генри загорелись глаза.

— Если ты введешь искажения, галлюцинации станут немного нечеткими. Не в фокусе. Как…

— Да, как сон! И на них уже не будут обращать внимания, как на любой сон! Давай-ка за работу. Думаю, у нас все получится.

Я создал простенькую схему и подключил ее к осциллографу. На экране появилось пятно. Изменяя вертикальные и горизонтальные параметры, я добился получения почти совершенного кольца.

— А теперь гляди, — сказал я.

Я добавил усиление. Кольцо расширилось. Добавил еще… и еще немного… внезапно один край кольца задрожал, запрыгал зигзагами и вытянулся, выбрасывая кривые пальцы флюоресценции.

— Вот и конец совершенству, — пробормотал я, сверился с вольтметром и записал его показания. — Мы можем полностью уничтожить волновую структуру.

— Можем? — переспросил Генри.

— Можем, — кивнул я, — и это, черт побери, гораздо проще, чем инверсировать луч.

Очень быстро мы привели установку в боевую готовность.

— Теперь она безопасна, — сказал я. — По крайней мере, мне так кажется.

— Тогда начинаем, — сказал Генри, выходя в салон и садясь в кресло.

— Погоди минутку. Ты же понимаешь, что сначала я должен подвергнуть тебя неискаженному воздействию?

— Понятно, — кивнул он. — Иначе как ты исправишь меня, если сначала меня не повредят. Давай, Годфри, — велел он.

Я яростно выругался про себя и щелкнул выключателем. Какой у меня был еще выход? Загудел вентилятор фена. Этот звук безумно меня раздражал.

Подождав десяток секунд, я вышел из комнатки. Генри спокойно спал в кресле. Я вернулся и выключил устройство. Затем постоял, ничего не делая. Откровенно говоря, я боялся увидеть то, что с ним произошло. Когда я снова вышел, он был по-прежнему в кресле. Глаза у него были открыты, и он счастливо улыбался, уставившись в стену. Увидев меня, он вскочил и схватил меня за руку.

— Ну, вот, у тебя все получилось!

— Что получилось? — оторопело спросил я.

— Я исправлен! Я превосходно себя чувствую! Это сработало, да?

Я открыл рот, чтобы рассказать ему, что ничего еще не исправлено, но тут же решил ничего не говорить. Все равно это было бы бесполезно.

— Нужно провести еще один сеанс для закрепления эффекта, — вместо этого сказал я.

— Зачем?

— Потому что в первый раз ты «исправляешься», а во второй закрепляется это исправление, — объяснил я несколько туманно.

— А-а… — протянул Генри, вновь опустился в кресло и закрыл глаза.

Я бросился в комнатушку, подключил к устройству свою схемку, вновь включил устройство и стал постепенно наращивать мощность. Слишком сильно искажать волну я не осмелился, удовлетворился лишь половинной мощностью, опасаясь, как бы в результате Генри не провел остаток жизни в одном тихом заведении, плетя коврики. Затем все отключил и вышел в салон, весь дрожа от волнения и тревоги за Генри.

Он сидел в кресле очень тихий. Я окликнул его, но Генри не отозвался. Тогда я тронул его за плечо. К моему бесконечному облегчению, Генри тут же открыл глаза и усмехнулся мне распухшими губами.

— Ну как, сработал?

— Что именно? — для проверки спросил я.

— Метод исправления.

— А ты как думаешь?

— Не знаю. — Он потянулся и зевнул. — Я видел сон о… Годфри, на чем же я был зациклен?

— Думаю, ты исправлен, — сказал я со счастливой улыбкой. — Какой же у тебя был сон?

— Ну, что-то неясное о том, что меня нужно исправить. Разумеется, совершенно естественно, что я увидел во сне именно это.

— Почему?

— Потому что это засело у меня в уме. Это было самым важным для меня!

— На этом как раз ты и зациклился — что ты уже исправлен. Мне пришлось тебе солгать, чтобы исправить по-настоящему. Ты решил, что исправлен, как раз после того, как подвергся воздействию.

А затем я направился к телефону.

Подняв трубку, я убедился, что телефон работает, и поспешно набрал номер. Пришлось подождать, прежде чем ответила Кэрол.

— Кэрол, любимая!

— А, Годфри… Милый, с тобой все хорошо?

— Я голодный, усталый и сонный. И я люблю тебя! Мы все сделали! С тобой все будет в порядке, дорогая! Послушай, я не могу долго разговаривать. Немедленно бери Виджет, зайди за Мари и как можно быстрее идите к салону Френки.

— Ладно, любимый. Сразу же, как только поймаем такси. Мари здесь. Она всю ночь порывалась вызвать полицию, но я ей не позволила.

— Умница! До встречи!

И я положил трубку.

Генри подпрыгивал рядом, ему не терпелось поговорить с Мари, но я отстранил его.

— Нет, не надо. Пока ты будешь ворковать по телефону, трубку может снять Уикерхэм. Сначала нам нужно позаботиться о женщинах.

Мы собрали инструменты, и я отнес их в машину. Я совершенно не подходил на роль Капитана Америка, а Генри и подавно. Я принял все меры предосторожности, лазя через окошко, потому что вовсе не собирался слать Уикерхэму приглашение и оповещать его о том, что мы здесь, если он еще не знал об этом, в чем я сомневался.

Но когда приехали наши девочки, я забыл обо всем. От такси они побежали к салону, а Виджет впереди всех. Я схватил и обнял ее, затем посадил на плечо и обнял Кэрол. Я не глядел, что делают Генри и Мари, но, наверное, они тоже обнимались.

Затем мы всей толпой двинулись в косметический салон.

— Сначала Мари, — сказал я. — Ты заслужил это, Генри.

— Ага! — усмехнулся Генри. — Какая привилегия!

— Теперь я уже совершенно уверен. Идемте, Кэрол, Виджет!

Я отвел их в комнатушку, и они с восхищением глядели, как я включаю устройство.

— Давай, Годфри, — послушался голос Генри, и я щелкнул выключателем.

— Смотри на кольцо, — сказал я Кэрол. — Когда оно вытянется с одного края, Мари забудет о героическом поступке Генри. Вернее, она будет помнить, что ничего подобного не было. Я имею в виду…

— Я понимаю, родной, — сказала Кэрол и вздохнула.

— Да? Но почему такой печальный вздох?

— Я просто подумала… Она лишится чего-то реального. Как и Виджет. О, мне так жаль, дорогой. Я не имела в виду, что нужно….

— Перестань. Ты тоже вылечишься. Я догадываюсь, почему у тебя возник этот страх… но не могу объяснить это словами.

— Не понимаю…

— Скоро поймешь.

— Папа, а где кроминный шлем? — спросила Виджет.

— Он поломался. И я разобрал его, чтобы исправить, — ответил я. — Теперь все в порядке, Твой папа может исправить все.

— Время извиняться, — заявила моя умная дочь.

— Виджет! — воскликнула Кэрол.

— Мама, мне очень не нравится, что ты все время плачешь. А я знаю, что женщины вечно плачут из-за мужчин.

— Не слишком ли ты рано развиваешься, дочь? — строго спросил я. — Или ты опять цитируешь миссис Вильтон?

— Миссис Вильтон, — ответила Виджет, взглянула на меня и добавила: — Возможно, я рано развиваюсь.

И тут кольцо на осциллографе дрогнуло и вытянулось с одного края. Я выключил устройство.

— Выключено! — крикнул я Генри.

Из салона не раздалось ни звука. Я выглянул туда и тут же вернулся.

— Мари и Генри, — сказал я, — кажется, помирились.

Кэрол улыбнулась. Оказалось, что я соскучился по этой улыбке. Я поцеловал ее.

— Продолжим. Иди туда и сделай то, что скажет Генри. Когда вернешься, то расскажешь мне, боишься ли чего-нибудь.

Кэрол тут же вышла. Я удержал дочь, которая хотела пойти за ней.

— Готово! — крикнул Генри через минуту.

— А что делает мама? — спросила Виджет.

— Сядет в кресло, где раньше был шлем, и две минутки поспит, — сказал я и потянулся к выключателю.

— А я?

— А ты хорошо себя вела?

— Ну, не знаю… Наверное, хорошо. Но я разбила твой стакан для бритья.

— О-о…

— Но зато я заботилась о маме, когда тебя всю ночь не было дома.

— А как ты заботилась?

— Я сказала ей, что ты замечательный.

— Так и сказала? Господи, благослови тебя, маленькая!

— Это было не трудно. Ты потом сам скажи ей об этом.

— Ты думаешь, Виджет, она сама не знает? — смеясь, спросил я.

— Наверное, знает…

— Ну, что там у вас? — крикнул я Генри.

— Выключай! — отозвался он.

— Давай теперь ты, — сказал я Виджет.

— Хорошо, только сначала ты поцелуй маму, чтобы она стала веселой.

Я там и сделал. Один лишь взгляд в безоблачные глаза жены подсказал мне, что с ней опять все в порядке.

— Это лишь сны, любимый, — пробормотала она, когда я дал ей такую возможность. — Глупые сны. Я даже не помню, о чем они были. Но там были все мы: ты, Виджет и я. Только я понять не могу, почему там все было так плохо…

— Я знаю, — прошептал я. — Позже я расскажу тебе.

Мне нужно было снова включать устройство, чтобы обработать Виджет. Когда все закончилась, мы с Кэрол вышли в салон. Наша дочь крепко спала и улыбалась во сне. Кэрол наклонилась и поцеловала ее.

— Мам-очка, — пробормотала она, не открывая глаз, как всегда делала, когда была вдвое меньше.

— Привет, Видж, — сказал я.

— Привет! — она открыла глаза.

— Видела что-нибудь во сне, соня?

— М-м… — протянула она, и взгляд ее внезапно стал настороженным.

— Продолжай, крошка. Все нормально, — сказал я.

— Только не сердись, папочка. Но мне приснилась моя старая кукла.

— Точно знаешь, что приснилась?

— Да. Приснилась. Но я притворилась, будто это было по-настоящему. Мне очень жаль, что она не настоящая. Я бы хотела, чтобы у меня была такая кукла.

Мы с Кэрол обменялись пораженными взглядами.

— А еще мне жаль, что Микки-Маус тоже не настоящий, — продолжала дочь. — Мама!

— Да, любимая?

— А что будет на завтрак?

Виджет снова была в норме.

— Что здесь происходит? — раздался вдруг негодующий баритон.

Мы все застыли.

— Уикерхэм, — прошептал Генри.

— Кто там? — прозвучало из-за двери.

— Это я, Годфри, — отозвался я. — Входите.

Уикерхэм вошел, высокий, широкоплечий, весь в черном. Виджет тут же спряталась за мать. Больше никто не шевельнулся. Перешагнув через порог, Уикерхэм увидел Генри и сбился с шага, заметив его распухшие губы. Он казался уже не таким высоким, когда остановился и повертел головой, глядя на Мари, Кэрол и Виджет, а затем рывком повернулся ко мне.

— Вся компания в сборе, — сказал я. — Все мысли вылетели у меня из головы. — Они исправлены, — почти беззвучно добавил я.

Рот Уикерхэма чуть приоткрылся. Взгляд его метался с женщин на меня и обратно. Краем глаза я увидел, как побледнел Генри.

— Значит, вы все знаете, — сказал он. — Это вы сделали.

— Да, — сказал Уикерхэм, сказал это мне.

Генри подошел вплотную к Уикерхэму, который высился над ним, как скала. На скулах Генри так и играли желваки.

— Поднимите руки, — почти вежливо сказал он.

Уикерхэм взглянул на него с неожиданным негодованием, поднял свою ручищу, но не ударил и даже не пихнул, а лишь чуть дотронулся до груди Генри.

— Это он подал идею, как все исправить, — сказал я, показав на Генри.

Уикерхэм взглянул на Генри так, словно впервые увидел его.

— Вы? — внезапно охрипшим голосом прокаркал он. — А я вот не сумел!

И тогда Генри ударил его. Только один раз. Это было великолепный удар.

После этого говорить с Уикерхэмом стало гораздо легче. Он рухнул в кресло, опустил голову и принялся рассказывать. Я не мог глядеть на него. Никогда я не видел шефа таким жалким. И я подумал, что ощутил тысячную долю той потери, какую другие ощутили во всю силу, когда в их сознании самые сокровенные мечты вдруг стали реальностью.

— Я не планировал ничего этого, — сказал Уикерхэм. — Синапсы выполнения желаний — вот над чем я работал, и это правда. Я хотел, чтобы мозг, обработанный моими лучами, стал более совершенным. Я хотел визуализировать цель, а потом, при помощи луча, увидеть конечный результат и все промежуточные этапы. Я не знал, что все это останется в сознании. Я не знал, что, мои лучи что-то вытащат из подсознания и сделают это реальным, таким реальным, что без него и жить-то станет невозможно. Но джинн уже вылетел из бутылки.

— Что же заставило вас поставить опыт над этими женщинами? — спросил я.

— Вы сами, — ответил Уикерхэм. — Вы оба являетесь моей лучшей командой. Но я чувствовал, что не смогу убедить вас или приказать сделать нужные исправления. И еще я понимал, что вы не вложите в это дело все свои таланты, если у вас не будет личных мотивов.

— Это может быть правдой, Генри, — сказал я.

— Нет, этот не правда, — жестко ответил Генри. — Правда в том, что он не мог прийти к нам и сказать, что облажался и сам находится под влиянием своей адской штуковины. Он, великий Уикерхэм. Так ведь?

Уикерхэм молчал.

— А зачем нужна была эта детская возня с сигнализацией и инфракрасными лучами?

— Нужно было максимально затруднить вам доступ к объекту, иначе у вас не было бы стимула полностью выложиться.

— Чушь! — заявил Генри.

Я с изумлением глядел на него. Никогда я не видел Генри таким. Чтобы он спорил с боссом…

— Вы попытались исправить все сами и не смогли, — продолжал тем временем Генри. — Но вам нравиться видеть в нас низших, чем вы, существ. И если вы не смогли сами все исправить, то не хотели, чтобы у нас все легко получилось. Я прав?

— Ну… Я так не думал, — пробормотал Уикерхэм.

— И теперь вы хотите чтобы мы исправили вас самих? — спросил Генри.

— Да, — прошептал Уикерхэм. — Да… пожалуйста.

Меня вдруг затошнило.

— Салоном владеете вы?

— Я купил его, когда узнал, что туда ходят ваши жены.

Желваки снова заходили на скулах Генри.

— Весь фокус в том, — размеренно сказал он, — чтобы получить луч, противоположный по фазе на сто восемьдесят градусов. Обратная связь будет установлена в течение пятнадцати минут. Пошли отсюда, дети мои.

И мы все направились к двери, только я задержался. Уикерхэм не двинулся с места. Я увидел, что Кэрол остановилась у двери, и пошел к ней, а когда обернулся, Уикерхэм все также смотрел вдаль — никого и ничего не видя. Просто смотрел. Его каменное лицо казалось пустым, и лежавшие на нем тени больше не делали его зловещим. Это было просто лицо старика с покрасневшими глазами и бледной, желтоватой кожей.

— А какая была у вас мечта, Уикерхэм, которая захватила вас? — спросил я.

Он лишь чуть шевельнул головой и взглянул на Кэрол. Мне стало все ясно. Чувствуя, как в груди у меня загорелась ярость, я сделал шаг к нему, но тут же остановился и только сказал:

— Нет. Ее вы не получите. Никогда.

Я больше не испытывал жалости к нему — этому совершенно сломленному и испорченному до глубины души человеку.

Я отвернулся и ушел, оставив его тупо пялиться в стену. Кэрол я догнал по дороге, и вместе мы присоединились к Мари и Генри. У Мари изменилась походка, она глядела не вперед, а на мужа, так как понимала, что ее мечта, наконец-то, осуществилась в действительности, и мужем можно было гордиться. Я положил руку Генри на плечо. Он остановился, словно ждал этого. Кэрол взяла Мари за руку, поскольку всегда понимала то, что было не высказано, и они вдвоем пошли вперед.

— Генри, — сказал я, — ты убил этого человека.

— Он не умрет.

— А ты знаешь, что сделает с ним противоположный по фазе луч?

— Ты же рассказал, что подобная обработка сделала со мной.

— Но он получит целых пятнадцать минут такого сеанса. В голове у него не останется ничего.

— А что есть теперь? — спросил Генри.

— Очень мало, — признался я.

— После обработки он станет лучше, — твердо сказал Генри.

— Генри, я…

— Ну, сказал бы ты ему, что мы сделали на самом деле, — внезапно повысил он голос. — И что было бы тогда?

Я подумал о том, как мы будем теперь работать на нового Уикерхэма: тихого, угрюмого, и, конечно же, не использующего нас во благо себе.

— Не знаю, зачем ты это сделал, Генри, или зачем я позволил тебе, — сказал я. — Но мне кажется, так будет правильно.

Я так же подумал, что для Генри это была настоящая победа над самим собой. Это можно было понять по тому, как Мари шла рядом с ним.

Мы сели в машину, отвезли домой Генри и Мари, и, наконец-то, остались одним — не считая, конечно, Виджет, сидящую в специальном детском креслице на заднем сидении.

— Годфри… а что было со мной? — спросила вдруг Кэрол.

— Ничего, — улыбнулся я.

— Ничего? Милый, не нужно ничего скрывать.

— Нет, Кэрол, я ничего не скрываю. В самом деле, ничего. Есть лишь один способ, которым ты можешь реагировать на свои самые сокровенные желания.

— Ну, и что это за способ?

— Никак не реагировать. У тебя и так есть все, что ты хочешь. Ты абсолютно довольна всем, что имеешь. Ты — очень редкое создание, любимая.

— Но я не понимаю, почему тогда я была такой отвратительно печальной — и испуганной.

— Печаль в таком случае неизбежна. Ты довела свое счастье до совершенства, что является неестественным состоянием. Но твое представление об этом совершенстве было так близко к действительности, что ты не видела разницы. Но разница все же была. Ты знала, что никогда не сможешь прищемить палец дверью. Или, что, закрывая духовку, никогда туда не попадет подол твоей юбки. Это и было само совершенство, но отсутствие опасностей давало тебе ощущение какой-то потери. Ты чувствовала, что что-то потеряла, но никак не могла понять, что. И поэтому боялась.

— О-о… теперь понятно, — задумчиво произнесла она. — А почему ты не мог сказать мне это раньше?

— Не хотел углубляться в это. Ты видела, как Виджет мечтала о кукле, а Мари, о решительном и чуточку агрессивном муже. И Мари, и Виджет оплакивали потери того, что желали. Ты же ничего не теряла, а просто боялась. И то, что ты не могла ничего понимать — это комплимент, который ты дала мне. Но, любимая, пожалуйста, в следующий раз хвали меня менее замысловатыми способами.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

— Вот это я и имел в виду, — ответил я, держа руль одной рукой.

На заднем сидении послышалось фырканье.

— Снова целуетесь? — спросила Виджет.

The Chromium Helmet

(Astounding, 1946 № 7)