Том 1. ВЧЕРА БЫЛ ПОНЕДЕЛЬНИК

АБСОЛЮТНЫЙ ЭГОИСТ

Я, как всегда, разглагольствовал, находя веские причины высказать свое мнение. С Джудит я мог это делать. Она любила меня, а любящие женщины особенно забавны. Вы можете рассказывать им о себе все, что угодно, и, пока они любят, то верят каждому вашему слову. Они не могут не верить.

Мы спускались к озеру искупаться. И в моих венах бурлило что-то — я должен сказать, «тщеславие»? — потому что Джудит выглядела просто чудесно. Она была брюнеткой, которая становилась рыжей, когда оказывалась рядом со мной, а на солнце делалась блондинкой. И она была прекрасна. Ее полупрозрачная кожа, покрывавшая плоть, казалась розовато-теплой, как слоновая кость, а глаза у нее были глубокие и зеленые. Она двигалась в ястребиной манере, подавшись вперед, словно опираясь на ветер, и она была в меня влюблена. Просто чудесно. И вот, размышляя о таких замечательных вещах, я, естественно, принялся говорить о себе, а Джудит держала меня за руку, шла рядом и соглашалась со всем, что я говорил, как это и должно быть.

— Позволь мне внести ясность, — разливался я соловьем. — Мир и Вселенная существуют лишь потому, что я их вижу. Я не могу найти никакой ошибки в гипотезе, что, если я не верю в какой-нибудь объект, теорию или принцип, то их просто не существует.

— Ты никогда не видел Сиам, любимый, — сказала Джудит. — Значит, Сиама не существует?

Она и не думала не согласиться со мной, просто она знала, как поддерживать разговор. Все было в порядке, потому что мы оба любили слушать то, что я говорил.

— О, Сиам может существовать, если ему так угодно, — великодушно позволил я, — если у меня нет причин усомниться в его существовании.

— А-а… — протянула она.

Она точно не слышала все это прежде, потому что я любил высказывать оригинальные гипотезы. У моей разносторонней натуры было столько граней, что я считал свое «эго» совершенно неистощимым. Джудит хихикнула.

— А что, если ты и впрямь усомнишься в существовании Сиама, Вуди?

— Это было бы жестоко по отношению к сиамцам.

Она громко рассмеялась, и я присоединился к ней, потому что, если бы я не засмеялся, это бы значило, что смеется она надо мной, а это было бы совершенно невероятно.

— Любимый, — сказала она, повернув мою голову так, что могла куснуть меня за ухо. — Ты просто чудо. Послушай, но все, что ты так многословно объяснил мне, просто значит, что все вокруг: эти старые деревья, которые росли здесь столько лет еще до твоего рождения, звезды и старое доброе солнце, и сама жизнь — все это не настоящее, милый?

Я тупо поглядел на нее.

— Совершенно верно. В самом деле, любимая. Я никогда не видел, не слышал и не читал ничего, что могло бы опровергнуть мое убеждение, что эта Вселенная — продукт моего — и только моего — разума. Я вижу — значит, я существую. Могу взять это в качестве основного факта. Я замечаю, что у меня тело именно такое, а не иное — следовательно, должна быть физическая среда, в которой оно могло бы существовать.

— А как насчет того, что это твое стройное тело может быть результатом физической среды?

— Не перебивай меня, — терпеливо сказал я. — Не будь саркастична, и, прежде всего, не ерничай. Пойдем дальше. Поскольку мое существование требует определенного стечения обстоятельств, то эти обстоятельства непременно обязаны существовать, чтобы заботиться обо мне. И факт, что часть этих обстоятельств — старые, многовековые деревья и нестареющие небесные тела — не являются особо важными, указывает на то, что они созданы моим буйным воображением.

— Ого! — Она отпустила мою руку. — Да ты серьезно.

— Конечно, любимая. Ты поняла суть моих мыслей?

— Теоретически, о, любимый! Только теоретически. Но ты все время твердишь: мой, мое. А что, если изменить точку зрения и решить, что Вселенная — продукт моего воображения?

— Да ничего. Но это звучит несколько фантастически перед лицом моего бесспорного знания, что это — мое создание.

— Будь я проклята, — сказала Джудит.

Она могла говорить кое-что и похуже, потому что выглядела такой юной и милой, что никто бы не поверил, что это ее слова, люди просто предпочитали думать, что ослышались.

— Будь я навечно проклята, — сказала она и добавила еще парочку совершенно уже невозможным фраз.

Я был склонен предположить, что она имела в виду погоду.

Мы пошли дальше, она сорвала по пути травинку и стала ее жевать. Травинка была сочно-зеленой на фоне ее десен, а десны ее — яркое-красные на фоне нежных розовых щечек.

— Разве было бы не забавно, — сказала она немного погодя, — если после всей этой словесной чепухи вещи стали бы действительно исчезать, если ты начинал сомневаться в них.

— Я тебя умоляю! — резко сказал я и перебросил плавки из правой руки в левую, чтобы предупреждающе погрозить ей указательным пальцем. — Словесная чепуха? Объяснись же, Джудит!

— О, замолчи! — вдруг закричала она, весьма меня озадачив. — Я люблю тебя, Вуди, — продолжала она более спокойно, — но порой ты такой тщеславный осел. А, кроме того, ты слишком много говоришь. Давай лучше споем какую-нибудь песенку.

— Я не хочу петь какую-нибудь песенку, — холодно сказал я, — когда ты столь истерично несправедлива. Ты не можешь опровергнуть мои высказывания.

— А ты не можешь их доказать. Пожалуйста, Вуди, я не хочу спорить. У нас летний отпуск, мы идем купаться, я тебя люблю и согласна со всем, что ты говоришь. Я думаю, ты просто великолепен. А теперь, ради Бога, давай, для разнообразия, поговорим о чем-нибудь другом.

— Я не могу это доказать? — мрачно спросил я.

Она прижала свои тонкие ладошки к вискам и монотонно заговорила:

— Луна сделана из зеленого сыра. Это не так, но если бы ты в это поверил, а потом узнал, что это на самом деле так — вот это было бы доказательство. Я сейчас сойду с ума. Буду скрежетать зубами, махать руками и пускать пену изо рта, и тебя затошнит от меня!

— У тебя обычная женская логика, — ответил я ей, — эффектная, но совершенно не точная. С моей точки зрения. — Я сделал театральный жест. — А так как я — творец всего вокруг, — я широко взмахнул рукой, — то я могу все это и уничтожить. Так… Подумаем… Ну, например, возьмем вон ту старую благородную ель. Я не верю в нее. Она не существует. Она — всего лишь плод моего воображения, побочный, без рациональной подоплеки. И я больше не вижу ее, потому что ее там нет. Ее и не могло быть там, это физическая и экстрасенсорная невозможность. Это…

Наконец, я замолчал, потому что она настойчиво пихала меня коленом.

— Вуди! О-о, Вуди… Это случилось! Дерево… Он-но, он-но… О, Вуди! Я боюсь! Что произошло?

И она молча ткнула рукой в сторону пустого места, внезапно образовавшегося в рощице.

— Не знаю. Я… — я облизнул внезапно пересохшие тубы и сделал глубокий вдох. — Боже мой, — почти неслышно сказал я. — О, мой Бог!

Я дрожал и был холоден, как лед, хотя ярко светило солнце, и горло у меня стянула какая-то судорога. Джудит больно впилась ногтями мне в руку. Я почувствовал боль, невольно отдернул руку, и тогда она отступила от меня. Это было не просто исчезновение тысячи футов еловой древесины, вовсе не это меня так встревожило. В конце концов, это дерево не принадлежало мне. Но… О, мой Бог!

Я взглянул на Джудит и внезапно понял, что она собирается убежать от меня. Я протянул к ней руки, и она бросилась ко мне в объятия. А затем заплакала. Мы оба одновременно поняли, кто — или что — я такой. Но во всяком случае, она заплакала… И. знаете ли, я растерялся. Чудо рождения и постепенного взросления было моим изобретением, воздух был теплым, а небо лазурным для меня, луна была серебряной, а солнце золотым — для меня одного. Земля бы дрожала под моими ногами, если бы я этого захотел, а сверхновая звезда была всего лишь вспышкой в моей голове. И все же, когда Джудит плакала в моих объятиях, я не знал, что делать. Мы сидели рядом на камне возле тропинки, и она плакала, потому что боялась, а я гладил ее плечо и чувствовал себя отвратительно. И тоже боялся.

Что же было реальным? Я потрогал пальцами камень и почувствовал, что он мшистый и холодный. Какая-то многоножка попыталась удрать из-под моих пальцев. Я мельком взглянул на нее. Она была красно-коричневой, блестящей и довольно-таки страшной. Какие же специфические идеи появлялись у меня порой!

Например, этот камень. Его не должно здесь быть. Он не был так уж необходим для меня и существовал лишь как незначительный элемент симпатичного пейзажа, который я высоко ценил. Но я мог бы точно так же…

— Уфф, — сказала Джудит, когда прикусила губу, растянувшись на земле в том месте, где только что был камень.

— Джудит, — слабо позвал я, поднялся на ноги и помог встать ей. — Это был просто… э-э… фокус.

— Мне не нравятся такие фокусы, — неистово сказала она и тут же охнула.

— Я ничего не делал, — печально сказал я. — Я просто… это просто…

Она потерла губу.

— Знаю, знаю. Давай поглядим, как ты вернешь его назад, умник. Давай! Не гляди на меня так беспомощно. Давай же!

Я попытался. Я напряг все, что мог, но, знаете ли, я не сумел вернуть камень. В самом деле. Его просто не было, вот и все. Наверное, нужно было верить в определенный предмет, прежде чем вы сумеете вообразить его. Наверное, нужно допускать возможность его существования. Камень исчез, улетучился навсегда. Это было ужасно. Это было чем-то более неизбежным, более окончательным, нежели смерть.

Немного позже мы пошли дальше. Джудит цеплялась за мою руку, пока мы спускались к озеру. Она была потрясена. Странно, что я — нет. Это было для меня, как родимое пятно. До сего дня я понятия о нем не имел, но затем у меня возникло чувство «будь я проклят, но это, в конце концов, истина!»

Это была истина, постепенно я все больше и больше убеждался в ней. Я был так в этом уверен, что даже не волновался. Ради вашего душевного спокойствия, я бы не советовал вам попытаться оказаться в таком же настроении. Я знаю, о чем говорю, потому что я — это вы, поскольку вы (все вы) — лишь вымысел моего сознания…

Таким образом, мы спустились к озеру и, пока я был с Джудит, то все было в порядке. Рядом с ней я не мог думать ни о чем, кроме нее, такой прекрасной и чудной, а именно это и требовалось, чтобы поддерживать статус-кво. Что-либо, в чем я сомневался, не имело никакой возможности существовать. А в Джудит я не мог сомневаться. Тогда еще не мог. О-о, какая она была прекрасная!.. И это было плохо для Джудит.

Я глядел, как она ныряет. Она была удивительной. Единственная девушка, которую я знал лично, кто могла сделать два с половиной оборота с двенадцатифутовой вышки. Возможно, она также могла бы летать, потому что была наполовину ангелом. Но тут я заметил Монте Карло, тоже наблюдающего за ней через дорогие очки от солнца с поляризованными стеклами. Я подошел к нему и сорвал с его носа очки.

Мне не нравился Монте. Наверное, я просто завидовал его долговязому коричневому от загара телу и иссиня-черным волосам. Теперь же мне на это наплевать.

— Эй! — рявкнул он, потянувшись за очками. — В чем дело?

Я вернул ему очки, глядел, как Джудит балансирует на доске вышки на двенадцатифутовой высоте и одновременно разговаривал с Монти через плечо.

— Вы мне не нравитесь, — сказал я. — Мне не нравится, как вы уставились на Джудит. Мне не нравится видеть вас в этих очках, и всякий раз, когда я вас вижу, мне хочется послать вас по определенному адресу, но я не дерусь с очкариками.

Джудит прыгнула. Это был безупречный прыжок. И тут Монти сграбастал меня и скрутил. Он был футов на тридцать тяжелее меня, а самомнение у него было куда больше, чем он заслуживал.

— Получил, здоровяк? — рявкнул он. — Добрый старый Вуди, самый крутой из всех парней! А это ничего, что она видит, как тебя скрутили?

— …и мне не нравятся парни, которые слишком много болтают, — сказал я, словно меня и не прерывали.

Я буквально увидел, как Монти лежит плашмя на спине со сломанной челюстью.

И тут же на самом деле увидел Монти, лежащего плашмя на спине со сломанной челюстью. Я пожал плечами и пошел к Джудит, которая выходила из воды.

— Что случилось с парнем-очаровашкой? — спросила она, увидев толпу, собирающуюся возле корчившегося на берегу тела.

— О-о… он просто переоценил свои возможности.

— Вуди… Это не ты его?

— Н-ну…

— Еще один фокус, Вуди?

Я не ответил. Мгновение она глядела на меня, стоя рядом, пахнувшая влажными волосами и удивлением. Она опустила взгляд, поглядела на свои ногти, затем глубоко вздохнула и пожала плечами. Потом увидела валяющиеся очки Монти и подняла их.

Надев очки, Джудит поглядела на озеро и тихонько вскрикнула, заметив, как поляризованные стекла смягчают блеск солнца.

— Это — нечто! Как они работают? — спросила она тоном, какой любят использовать все женщины, если считают что-то весьма значительным. — Ты же знаешь это, как и все остальное, ты, большой, сильный, умный зверь!..

— Ну, это… — неопределенно протянул я. — Это имеет какое-то отношение к световым волнам, которые вибрируют в одной плоскости. Точнее не знаю.

— Едва ли это возможно.

— Нет! — воскликнул я.

Я весьма несведущ в подобных вещах, и тут же забеспокоился, что это покажется мне невозможным…

— Ой! — воскликнула Джуди. — Ой! Я смотрела на озеро, где очки убрали солнечные блики, и внезапно все стало как прежде, словно на мне уже не было очков… Вуди! Это ты?.. — Она сорвала очки и уставилась на меня круглыми глазами.

Я ничего не сказал. Просто попытался думать о чем-то другом.

— Ты уничтожил хорошие очки от солнца, — сказала Джуди.

— Боюсь, я уничтожил все очки в мире.

Она бросила очки в озеро и потерла глаза.

— Вуди… какое-то время это казалось забавным. Но теперь уже не кажется… О, любимый, мне страшно.

— Я не могу... не могу ничего с этим поделать, милая. Честно. Как только… ну, как только я вспомню о чем-то, во что не верю, как оно… как его больше нет. Его просто не может быть!

Она взглянула на меня своими удлиненными зелеными глазами и покачала головой.

— Мне это не нравится, Не нравится мне все это, Вуди.

— С этим ничего не поделаешь.

— Давай вернемся, — сказала она и пошла к купальной кабинке.

Какое-то время после возвращения я не волновался о Джуди. У меня было о чем волноваться и без нее.

Однажды я листал журнал и наткнулся на изображение белой зубатки с профилем, как у креветки, и четырехцветной головой, словно косметическая реклама. Это была самая странная рыба, какую я когда-либо видел, и, как можно было ожидать, я не поверил в нее. Неделю спустя я прочел в газете, что род Clariidae исчез с лица земли, одновременно, разом и без всяких на то объяснений — исчез не только из естественной среды обитания, но и из всех аквариумов в мире. Я испытал от этого настоящий шок. Можете себе представить!

Хорошо, что у меня довольно сухой склад ума. А что, если бы у меня было образное мышление, как у тех, кто пишет для журналов. Тогда я мог бы поверить в любые байки! Призраки и вампиры, снежные люди и твари, что громко топочут по ночам — в каких, например, до сих пор верят в Шотландии. Люди, которые верят в подобных существ, в самом деле видят их, потому что думают о них. Возможно, они такие же, как и я, только не осознают этого. И я понадеялся, что никто никогда этого и не осознает. Появление второго такого, как я, все только бы осложнило. Получилась бы полная неразбериха. Взбаламученная, хорошо перемешанная и совершенно негативная мешанина!

И не важно, что происходило в следующие дни, главное, я заключил сделку с судьбой. Я мог признать любые вещи — все, что угодно, — только если это не давало мне повода усомниться. Долгое время я не понимал, куда это меня приведет, я лишь видел, что любой факт может исчезнуть от моего неверия в него. Возьмите любой факт, как следует поразмышляйте над ним и, рано или поздно, вы придете к тому, что трудно принять. Мой развитый эгоцентризм заставлял меня не верить — совершенно и полностью, — во все, что я не мог понять. А у такого, как я, скептицизм разыгрывался, чем дальше, тем больше.

Тем летом нам пришлось убежать с курорта — мне и Джуди. Она продолжала делать вид, словно ничего особенного не случилось. Но хотел бы я знать, что она думала на самом деле.

Она не хотела, чтобы я продолжал все это. Она ясно сказала мне об этом.

— Что-то произошло с тобой, Вуди, — тихонько сказала она, методично упаковывая одежду в чемодан, в том же порядке, в каком я подавал ее. — Я уже говорила тебе, что мне все это не нравится. Неужели этого недостаточно, чтобы заставить тебя остановиться?

— Но я не делаю ничего, что мог бы остановить, — ответил я.

— Я бы остановилась, — нелогично сказала она, — если меня попросил ты.

— Я уже говорил тебе, любимая… Я ничего не делаю. Это просто происходит, вот и все.

— Материя, — заявила она, подойдя вплотную ко мне, — не может быть ни создана, ни уничтожена.

Я вздохнул и присел на краешек кровати. Она тут же села рядом и обняла меня.

— Лучше почитай книги, — сказал я.

— Зачем? Ты волнуешься из-за того, что происходит. Ты заставил камень исчезнуть. Но ты не можешь уничтожить материю, из которой он состоит. Она должна превратиться в энергию или во что-то еще. Таким образом, ты просто не мог уничтожить его.

— Но я ведь уничтожил.

— Значит, это не материя. Иначе это не логично, — заявила она тоном «что и требовалось доказать».

— Ты кое-что упустила, неотразимое создание, — сказал я, отстраняя ее от себя. — Я не верю в тот факт, что материя неуничтожима, и никогда не верил. Поэтому материю можно уничтожить. В любом случае, материя — лишь плод моего воображения.

Она дважды беззвучно открыла и закрыла свой ротик, затем начала:

— Но в школе…

— К черту проклятую школу! — рявкнул я. — Я должен доказать это тебе?

Я огляделся вокруг в поисках чего-нибудь для демонстрации, но не заметил ни одной вещи, без которой мог бы обойтись. Я всегда путешествовал налегке. Взгляд мой упал на ее туфли на низком каблуке.

— Погляди… Держу пари, ты где-то потеряла свою обувь.

— Я не… Я… ик!

— … и твои носки…

— Вуди!

— … и милый синий беретик…

— Вуди, если ты…

— …Что? Даже купальник?..

Наверное, я зашел слишком далеко. Так далеко, что я представил себе, что купальник ей вовсе не нужен. Но что же было ей нужно?.. Я думаю, один-единственный раз я что-то сознательно создал своим творческим воображением. Кто-то когда-то подарил мне бесформенный, неуклюжий бурнус, привезенный из Северной Африки. Он был не красив, не удобен, это была самая невообразимая одежда, предназначенная, чтобы закутать человека. Она не заслуживала существования. Когда я подумал «прикрыть ее», то перед глазами у меня невольно возник «бурнус»…

Она судорожно завернулась в него. Затем встала. Она не сказала: «Ты скотина». Или «подонок». Или «тупица». Она сказала:

— Ты изумительный, Вуди, — а потом со слезами выбежала из комнаты.

Я очень долго сидел неподвижно, затем завершил паковать чемодан.

По возвращении в город, в своей комнате я почувствовал себя гораздо лучше. Потому что теперь меня окружали вещи, которые я знал и к которым привык. Они составляли основу старой дрожащей Вселенной. И пока они твердо стояли на своих местах, Вселенная была в безопасности.

У меня вполне хорошая комната. Если бы вы приехали повидаться со мной, то мы могли бы попить кофе, если бы вы были не против вставать каждый раз, когда я тянулся за сахаром. Маленькая была комната. Ковер на стене, коврик навахо на полу. Несколько пастелей и набросок углем, сделанные Джудит. Освещение не резкое, потому что лампу прикрывал снизу диск из черного картона. Книги. Кровать. Радиоприемник, работающий двадцать четыре часа в сутки.

Но почему в сутках должно быть всего двадцать четыре часа?..

Я с усилием избавился от этой мысли, прежде чем что-либо случилось.

Потом я включил обе лампы, радио, электроплитку, на которую поставил кофеварку. Кофеварка зашумела, по радио исполняли «Блюз Лендрорда» (все эти вещи входили в оплату за комнату — три пятьдесят в неделю).

Пока я вешал пиджак в шкаф, в комнату ворвался Дрип, с ревом:

— Это ты, Вуди? Привет, дружище! Ты уже вернулся? Что-то случилось, да?

Я закрыл шкаф, повернулся и отвесил ему пару шлепков по губам и подбородку, затем вдавил колено ему в живот и выпер из комнаты в коридор. В стене напротив моей двери была сначала трещинка, затем вмятинка, а теперь уже чуть ли не ниша в том месте, где Дрип постоянно влипал в нее. Я ничего не имел против него, но я просил его, просил снова и снова стучать, прежде чем врываться ко мне в комнату.

Как только я закрыл дверь, он робко постучал.

— Кто там? — строго спросил я.

— Я…

— Я открыл дверь.

— А, привет, Дрип.

Он вошел и принялся повторять снова и снова свои поздравления и приветы. Бедный старый Дрип. Его третировала половина населения от Истпорта до Сэнди Хука, и если ему это и было не по нраву, то он никогда этого не показывал. Голос у него был писклявый, рост маленький, спина согнутая, не сутулая, а именно согнутая, словно он вечно чего-то боялся, лицо красное, но не от избытка здоровья, плечи, правда, широкие, и подбородок не в меру агрессивный. В общем, парень был сильный, но совершенно безопасный.

Как-то он спросил меня, что я о нем думаю, и я ответил: «Ты — пример перехода Создателя от гипотезы к теории». Он все еще пытается понять мои слова… если вообще что-то способен понять.

Но все же Дрип был полезен. Не важно, кто вы, но рядом с Дри-пом вы чувствуете себя более значимым. Именно этим он и был полезен. То, что он, соответственно, чувствовал себя незначительным и приниженным, было его проблемой. Ничьей вины нет в том, что он всю жизнь катит перед собой черный шар. И, конечно же, не его собственной.

— Ну как дела, Вуди? — трещал он. — Хорошо опять увидеть тебя. Что ты собираешься делать? Вернуться на работу? Нет? Закончить отпуск? Ну и дела… Что-то случилось. Ты поссорился? С Джудит? Черт побери… да что с тобой?

— Если хочешь, выпей кофе, но прекрати допрашивать меня, — сказал я.

— Прости. — Это слово было отражением его сущности.

— А что делал ты, Дрип?

— Ничего. Ничего. А почему ты спрашиваешь. Почему ты сам так рано вернулся с отпуска, Вуди?

— Ну, ладно, тебе я скажу. — Я почесал голову. — А, черт! Ладно. Дрип, я собираюсь устроиться работать на нефтяной танкер.

— Ты… работать? На танкере? О, Вуди, нет! Я-то думал, что ты успокоишься, отдохнув на море.

— Я могу это сделать, — твердо сказал я. — Я… Что-то ты нервный сегодня.

Он уставился на аравийский молитвенный коврик на стене и его отражение в большом зеркале на противоположной стене комнаты.

— Если тебя не будет, я могу занять твою комнату, — прошептал он с таким видом, словно просил, чтобы я умер вместо него.

— Нет, парень. Я хочу, чтобы ты отправился вместе со мной.

— Что? — закричал он. — Я? В плавание? О, нет! Нет! Не-ет!!

Глядя на Дрипа и помешивая сахар в чашке кофе, я вдруг почувствовал себя виноватым перед ним. Мне захотелось помочь ему. Напрасно я насмехался над ним. Мне вдруг захотелось, чтобы он испытал ликование, какое испытывал я в те дни, когда встретил Джуди и бросил якорь в этом городе.

— Конечно. А почему бы и нет, Дрип? Я впервые отправился в море, когда мне было шестнадцать лет, и я хорошо проявил себя.

— О, да, — сказал он без малейшего сарказма. — Ты-то способен на это. А я? Я никогда не мог делать то, что делал ты.

— Ерунда! — сказал я.

Рядом с Дрипом можно было делать одно из двух: либо думать о том, какой замечательный я сам, либо как жалок он. Сейчас я думал последнее. Пытаясь хотя бы немного помочь ему, я совершенно забыл о своих новых способностях. Вот тут-то я и совершил ошибку.

— Послушай, — сказал я, — почему ты вечно боишься признака собственной тени? Я думаю, потому, что ты не хочешь приложить усилие, чтобы преодолеть свой страх. Если ты боишься темноты, то должен выключить свет. Если боишься падения — спрыгни с крыши… хотя бы с крыши гаража. Если боишься женщин, постоянно ищи их компанию. И, черт побери, если боишься отправиться в плавание один, пошли вместе со мной. Я устроюсь интендантом, а ты можешь быть младшим матросом и помогать мне. Я введу тебя в курс дела. Но в любом случае, сперва взгляни в лицо своим страхам.

— Именно так ты и делаешь, верно? — почти с обожанием спросил он.

— Ну, конечно. И ты мог бы так же, если бы только попробовал. Давай, Дрип. Приложи усилие.

Он наморщил лоб и сказал:

— Но ты не знаешь, чего именно я боюсь.

— Так расскажи мне!

— Ты станешь смеяться.

— Нет!

— Ну, ладно. Сразу за дверью справа. О, это ужасно!

Я встал и открыл дверь.

— Там нет ничего, кроме грязи, которую следовало подмести еще дня три назад.

— Вот видишь? — сказал он. — Ты хочешь, чтобы я глядел на все твоими глазами, но не можешь увидеть то, что вижу я. — Он уже почти плакал.

Я положил руку ему на плечо.

— Дрип. Перестань. Я могу увидеть то, что видишь ты. Я могу… Ну, конечно же, я мог! Дрип был лишь частью всего остального.

Его мысли, его способ мыслить был лишь маленькой частичкой Вселенной. Почему бы и не увидеть то, что видел он?

— Дрип, я могу увидеть все, что видишь ты. Могу! Я все увижу твоими глазами. Вот, гляди!

И сразу же комната задрожала, все вещи неловко вздрогнули, и я понял, что Дрип страдал астигматизмом. И также, ощутив потрясение, я понял, что он страдал цветовой слепотой и одновременно видел все очень ярко и отчетливо. Гм-м!..

И тут я почувствовал страхи — миллионы неопределенных страхов, с которыми он жил всю жизнь, дни и ночи.

Потолок собирался обрушиться на меня. Пол собирался подняться и ударить меня. В комнате пряталось что-то, что могло в любую секунду наброситься на меня. Я чувствовал, как одежда облепляет и душит меня. В любую секунду я мог ослепнуть, если бы вышел на улицу, и задохнуться, если остался бы дома. Мой аппендикс мог лопнуть в одну прекрасную ночь, когда я был один, и тогда я умер бы в муках. Я мог подхватить какую-нибудь ужасную болезнь. Люди ненавидели меня. Они смеялись… я был так одинок. Я огляделся вокруг. Потом заглянул внутрь себя. Да, я сам себя ненавидел.

Постепенно напор окружающих предметов ослабевал, в то время, как ужас все рос. Я поглядел на Дрипа, он все еще плакал над своей чашкой кофе, но, по крайней мере, уже не дрожал. Зато дрожал я… Бедный, напуганный, мрачный плачущий Дрип казался мне в тот момент оплотом силы.

Наверное, я долгое время стоял неподвижно, постепенно выходя из него. Я должен был что-то сделать! Я не мог стать еще более жалким, чем Дрип. У меня все же было чувство собственного достоинства. Я…

— Ч-что, ты сказал, было там… за дверью?

Он вскинул голову, искательно заглянул мне в лицо, потом молча указал на дверь. Я протянул руку и распахнул ее.

Это крылось там, в углу в полумраке, ожидая, пока что-то пройдет рядом. Я захлопнул дверь, оперся на нее и смахнул рукавом пот со лба.

— Оно там? — спросил Дрип.

Я кивнул.

— Оно… Оно все покрыто ртами, — запинаясь, пробормотал я. — И все скользкое!

Он встал, отодвинул меня и выглянул за дверь. Затем рассмеялся.

— Ну, оно же такое маленькое. Оно не причинит тебе вреда. Погоди, пока не увидишь других. А что за дела, Вуди? Ты первый, который увидел их, помимо меня. Пойдем. Я покажу тебе больше.

Он встал, вышел первым и остановился, поджидая меня снаружи. Теперь я понял, почему он всегда не хотел первым выходить из двери. Когда он вышел, то наступил на извивающуюся тварь и принялся топтать ее, чтобы она не проскользнула внутрь у меня под ногами. Я понял, что, очевидно, делал это для него много раз, ничего не подозревая.

Мы стояли наверху лестницы. Ступеньки, извиваясь, уходили у меня из-под ног. Они выглядели такими хрупкими. Такими опасными. Но было терпимо, пока Дрип шел впереди. Он явно имел какой-то контроль над тысячами ползающих, крадущихся, дрожащих тварей, окружающих нас. Он поднялся на следующую площадку, и какое-то щупальце ударилось позади нас о стену. Я шел вплотную к нему, подавленный ненавистью, медленно сочившейся от этих тварей.

Когда мы добрались до его комнаты, находившейся этажом выше моей, он положил руку на дверную ручку и повернулся ко мне.

— Нужно быстро ворваться внутрь, — прошептал Дрип. — Внутри скрывается большая тварь. Мы испугаем ее, если ворвемся внезапно. Иначе он будет внутри и может найти нас там, а потом съесть.

Дрип осторожно повернул ручку и рывком распахнул дверь. Мертвенно-бледная масса, пропитанная кровью и тьмой, заполнявшая всю комнату, внезапно стала уменьшаться, сворачиваться в себя, словно таящий лед в печи. Повиснув в воздухе, размером уже со сливу, она мягко шлепнулась на пол и нырнула под кровать.

— Вот видишь, — с уверенностью сказал Дрип. — Если бы мы вошли тихо, то могли бы сами уменьшиться. Понятно?

— Боже мой! — хрипло воскликнул я. — Давай-ка убираться отсюда.

— О, теперь все в порядке, — почти небрежно отмахнулся Дрип. — Пока мы знаем точно, сколько сейчас времени, она не сможет вернуться до нашего ухода.

Теперь я понял, почему всю стену комнаты Дрипа покрывало такое множество часов.

Я хотел опуститься на стул, потому что почувствовал слабость, но заметил, что красный плюш прямой спинки слегка дрожит. Я указал на это.

— Что? А, не обращай внимания, — ответил Дрип. — Я думаю, там полно пауков. Пока что они еще никого не укусили, но все еще впереди. Стоит порваться плюшу, и они заполнят всю комнату.

Я взглянул на него.

— Это ужас… Дрип! Почему ты усмехаешься?

— Усмехаюсь? Прости. Просто, знаешь, я еще никогда не видел, чтобы кто-нибудь боялся моих тварей.

— Твоих тварей?

— Ну, да. Я же все время создаю их.

Никогда еще я не чувствовал такой злости. То, что меня, самого меня, напугали вымыслы его пораженного фобиями воображения, то, что заставило меня завидовать ему, с такой легкостью передвигавшемуся в его ужасном мире, то, что я принял на себя роль подчиненного — все это было невероятно! Это было… невозможно'.

— Зачем ты создаешь их? — с холодной яростью спросил я его.

Его ответ, из всех возможных в этой изменяющейся Вселенной, был самым рациональным. С тех пор я все время вспоминаю его.

— Я создаю их, — сказал Дрип, — потому что боюсь этих тварей. С тех пор, как могу себя помнить. Я все время боялся и когда раньше не знал, чего именно боюсь, то вынужден был придумывать всяких тварей, чтобы было чего бояться. Если бы я не стал этого делать, то сошел бы с ума…

Я отошел от него, изрыгая проклятия, и стены комнаты разгладились, когда я вернул свою собственную точку зрения. Резкие цвета превратились в знакомые оттенки. И моя гипотеза, что Дрип невероятный человек, весьма быстро испарилась из моего сознания.

Я спустился к себе. Дрип был бы более счастлив, если бы не существовал, думал я, настраивая приемник на волну джаза. Он плохо влиял на эту… на мою Вселенную. У него такое же ужасное воображение, как и тварь в его комнате. И — что так же невероятно, — я остановился на трансляции концерта Чайковского си-минор. Джаз показался бы мне в этот момент отвратительным, потому что его любил Дрип, а я не хотел сейчас думать о нем.

По мягкому ковру коридора прозвучали тихие шаги и остановились у моей двери.

— Вуди…

— О, черт, — пробормотал я и крикнул: — Входи, Джудит.

Она нажала ручку двери и войдя, поглядела на меня.

— Наверное, я действительно стоящий парень, раз у меня такая прекрасная тень, — сказал я.

— Каждый мужчина в мире, кажется, готов таскаться за мной, — в тон мне ответила она, — но я настолько глупа, что пришла к тебе. Я пришла, чтобы сказать «до свидания».

— Куда ты едешь?

— Никуда.

— А куда еду я?

— Ты уже приехал.

— Я? Куда.

— Сюда. С моря. Ты забыл поцеловать меня перед отъездом. Это тебе с рук не сойдет.

— А-а… — Я встал и поцеловал ее. — Ну, а почему ты пришла ко мне?

— Я боялась.

— Чего? Того, что я завербуюсь на ближайший корабль?

Она кивнула.

— И этого и… я не знаю. Я просто боялась.

— Но я же обещал тебе, что останусь на берегу.

— Ты такой ужасный лгун, — напомнила мне Джудит без малейшей укоризны.

— Да? — сказал я. — Всегда?

— Насколько я тебя знаю…

— Я люблю тебя.

— …кроме тех случаев, когда ты произносишь эти слова, — поправилась Джудит. — Вуди, это — единственное, в чем я должна быть уверена.

— Да, знаю. — Я выпустил ее из объятий и взял свою шляпу. — Пошли куда-нибудь, поедим.

Я помню ту еду. Это была последняя еда, которую я съел на Земле. Суп с овощами, цыпленок табака и черный кофе в маленьком итальянском ресторанчике. И за кофе я снова рассказал ей то, что со мной произошло.

— Вуди, ты невозможен!

— Может быть. Может быть. В последние дни я посчитал невозможными множество вещей. И больше они не существуют. Дрип, например.

— Дрип? Что произошло?

Я рассказал ей. Она принялась надевать свою шляпку.

— Подожди, — сказал я. — Я еще не допил кофе.

— Ты понимаешь, что только что сказал мне? Вуди, если ты ошибаешься насчет всего этого… если веришь в это — то ты просто спятил. Но если ты прав — то ты убил того парнишку!

— Не делал я ничего подобного. Ни в каком виде. Черт побери, любимая, я знаю, это трудно осознать. Но Вселенная — это создание моего воображения, только и… всего. Дрип был просто невозможным… Ты сама сказала мне это, когда впервые увидела его.

— Это была просто шутка, — сказала Джудит и встала из-за столика.

— Куда ты пойдешь?

— Я не знаю. — Ее голос звучал устало. — Куда угодно… Подальше от тебя, Вуди. Найди меня, когда выкинешь все это из своей головы. Я никогда не слышала ничего подобного и… О, ладно. В любом случае, существует естественное объяснение всему, что произошло.

— Конечно. И я рассказал тебе о нем, но ты не поверила.

Она вскинула руки, и я увидел на ее лице вполне реальное отвращение. Я поймал ее за руку, когда она уже поворачивалась.

— Джудит!

Она стояла, не глядя на меня, не пытаясь вырваться, просто стояла, совершенно безразличная.

— Ты же это не серьезно, Джудит, детка! Ты просто не можешь уйти. Ты же — единственная, в кого я теперь могу верить.

— Когда ты выдумал меня, Вуди, то дал мне слишком много ума, чтобы я могла продолжать любить… психа сумасшедшего, — добавила она почти беззвучно.

Потом вырвала у меня свою руку и ушла.

Я долго сидел неподвижно, глядя, как томатный соус постепенно пропитывает кусок итальянского хлеба.

— Она вернется, когда соус доберется вон до той дырочки, — пробормотал я себе под нос.

И немного позже:

— Когда он доберется до корки…

На это потребовалось много времени, но она не вернулась. Я попытался со смехом отмахнуться от мысли о ней, но от этого смеха стало больно лицу. Я расплатился и вышел на улицу. Потом оказался в каком-то дешевом баре, где хорошенько напился и… дальнейшее плохо помню…

Послушайте вы, крылатые создания. Послушайте, создания, которые растут и зеленеют. Я жалею, что создал вас, жалею, что придумал вас, что наблюдал, как вы растете, смотрел, как вы умираете и вновь оживаете, чтобы однажды умереть окончательно. Вы созданы из восторга и тепла моей души. Вы созданы из солнечного света, который тоже сделал я. Вы и все остальное, сильные и красивые создания, и люди, и музыка, и богатство, и магия, и самые основы. Вы все исчезнете, потому что я просыпаюсь. Простите меня, мои великолепные призраки!

Я знаю, с чего все началось. С Хабанеры Секо. Ее варят на Гватемале, она пьется легко, как шотландский виски, она крепкая, как водка, и действует похлеще абсента. Если вы можете пить ее, не разбавляя. — а кто на это способен? — то не сумеете выпить много… Да оно и не нужно.

Одна порция, и я почувствовал себя гораздо лучше. Вторая, еще лучше. Третья, и я вернулся к тому состоянию, с которого начал. Четвертая, и я стал ужасно мрачным. Седьмая — мне стало совсем плохо. Крутая эту штука. Все горе мира скопилось в этой бездонной бутылке, и я стремился допить ее до дна и взять вторую. Джудит ушла, а без Джудит не было больше солнца, потому что ему не для кого было светить. Все кончено, сказал я про себя. Ей-Богу, я действительно чувствовал, что это так. Шатаясь, я оперся о дверной косяк, ища улицу;

— Проснись, Вуди, — с дрожью в голосе воззвал я к себе. — Теперь все кончено. Все. Нигде ничего больше нет. Жизнь — просто невероятная вошь на стерильном шарике. Мужчина — чудовище, а женщина — призрак! Я же не человек, а просто спящее сознание, и сейчас я просыпаюсь! Я просыпаюсь! — Я отлип от косяка и принялся кричать: — Проснись! Проснись!

Я не могу сказать, как это произошло. Все вокруг уменьшилось и стало выскальзывать из существования. Нет, не было никакого насилия, никаких ужасов, ничего не падало и не ломалось. Все просто стало размытым, словно не в фокусе, и исчезло, оставив меня лишь в одном элементе — глубоком, толстом, абсолютном одиночестве. И что-то холодное ударило меня в последнее мгновение перед тем, как я… ушел. Это была Джудит. Она бежала ко мне по улице, протягивая руки, и улыбка играла на ее лице. Она вернулась, в конце концов, но ничто уже нельзя было остановить и вернуть назад. Мой сон закончился!

Я и этот толстый элемент бесшумно расширились до самых границ моего создания, моей Вселенной, и канули туда же, куда перед нами отправились все могучие светила и туманности — в небытие. И я остался там, где нет никакого времени, там же, где был, прежде чем придумал эту Вселенную. И я стал думать о том, что все эти птицы и скалы, войны и очарование, ликование и победы были лишь вымыслами моего гордого воображения.

И только теперь я посмел подумать о последнем вопросе, окончательной, глубочайшей и Бессодержательной концепции…

…потому что, если вся Вселенная была всего лишь созданием чьего-то воображения, если ничто не могло остаться существовать, когда их существование подвергалось сомнению, то, может, и сам я — всего лишь просто вымысел моего воображения…

The Ultimate Egoist

The Ultimate Egoist, (Unknown, 1941 № 2)