Товарищ Резак (СИ)

Глава 12. Танк. Зайка

Около танка стояла молодая, красивая девушка в ночной рубашке, коротенькой, почти ничего не скрывающей и смотрела снизу-вверх на меня, высунувшегося из башни и говорила:

— Товарищ командир, я вам корову привела. Она хорошая, только молока от неё не бывает и бодливая очень, — выпустила изо рта комок слюны, стёкший по её лицу и шее, а за тем обгадилась. Как-то отреагировать на текущие по ногам испражнения и перемазанное слюной лицо она и не подумала. Сделав стеклянное лицо, она продолжила:

— А правда у нас в селе все девушки красивые?

Моё сознание орало: «Эй, боец Красной Армии! Хватит валяться! Это сон! Это очередной дурной сон. Вскакивай, что-то происходит.», а другая половина сознания, как мудрый профессор говорила — «Вот, странная штука эти сны. Раньше, даже когда ты обожженный, обколотый обезболивающим, стонал на койке, и если засыпал, то кошмары тебе никогда не снились. В этом месте, что не прилег, так тебе что-то такое приснится, что пару седых волос в голову сразу добавляй».

Я вскочил рывком. Выглянул в командирскую башенку. Огромная тварь, почтит размером с мою Зайку, принюхиваясь и ходила вокруг танка. Я таких огромных раньше не видел. Она рванулась и стукнула лапами с огромными когтями по корпусу. Покрытая панцирями черепах и с громадной пастью, как сказочный дракон, ещё раз грохнула в борт, пробуя корпус на прочность и начала пятиться что-бы набрать разгон для удара. Руки уже крутили поворотный механизм башни, а в стволе ещё со вчерашнего дня был бронебойный.

Что сейчас происходило, было совсем непонятно. Меня учили, что бога нет и это пережитки, что это попы придумали, но за время службы я не раз убедился в обратном, а то, что сейчас я видел, через щели командирской башенки, это меня окончательно убедило, что что-то есть, что не скажу, но вот это огромное, размером с мою Зайку, пришло по мою душу. Уродливая туша отошла подольше, сделала полный круг вокруг танка. Руки крутили рычаги поворотного механизма башни. Он должен был быть дублирующий, но штатного, на электромоторах и не ставили. Многие танки шли на фронт даже не крашенными. А зачем? Неделя, максимум две боёв и танк, за частую с экипажем, уходил в безвозвратные потери.

Чудовище, сделав полный круг, бросилось на танк, рванувшись с места, а я нажал на спуск. Болванка, вырвавшись из ствола, ударила в упор, а тело твари ударило по корпусу машины. Из всего экипажа я остался один, и приходилось выполнять сразу все работы, не имея возможности выкинуть трупы, тех, кого только что убил, те, кто были моими друзьями, товарищами, семьёй. Обычный бронебойный, какой-то новый, говорят в него что-то добавляли, или как-то закаливали, но он не раскалывался об броню новых немецких четвёрок, а пробивал их насквозь. С пятисот метров разрывал огромные дыры, зажигая бензиновые двигатели и разрывая на куски членов экипажа.

Огромная туша ударила в борт и как в салочках перелетела на ту сторону Зайки. Удар по корпусу был такой, что танк задрал в воздух одну сторону, высоко подняв гусеницу над землёй. По борту глухо стучали когтями и лапами с другой сторны. Летели через машину комья земли размером с лошадиную голову и вывороченные с корнем молодые деревца. Чудовище билось в агонии. От удара моя Зайка, моя родимая тридцать четвёрка, наклонилось градусов на сорок, подняв в воздух один из траков. Немного повисев на одной гусенице и поразмышляв, опрокидываться ей или нет, решила снова стать на траки. Удар! Зайка снова стала на землю. Я свалился с командирского сидения вниз на трупы моих товарищей, которых собственноручно пристрелил меньше суток назад.

Заячка, моя родимая Зайка опять оберегала меня. Нас учили, что бога нет. Теперь я думаю, что их много и меня своими промасленными, мозолистыми ладонями опять прикрывал мой танковый бог, великий покровитель танкистов, которые отдали душу служению бронированным машинам и до последнего вздоха были верны своему призванию.

Воевать я начал ещё в Финскую. С тех пор машин у меня было много, а забирать удавалось только имя. Ещё тогда, будучи глупыми необстрелянными мальчишками, мы, шутя, называли свой первый Т-28 «Зайкой». Мой полк зелёных юнцов рвался в бой, но пыл быстро охладили чудовищные потери. Особенно нашим Т-28 доставалось от ПТРов финнов, которые пробивали дополнительные башенки, и тонкую броню. Массивные пули отрывали ноги, руки и разрывали грудные клетки, залетали в смотровые щели, убивая экипаж. Финны даже снег перед позицией поливали водой, что-бы не выдавать себя облаком снежинок после выстрела. Увидеть и уничтожить врага было очень сложно. Тогда мы свою машину начали обвешивать железками, деревяшками, наспех красить белой побелкой, замазывая звезды и бортовые знаки. Меняли на спирт белые простыни и наволочки, что-бы наполнить их песком и мусором, навешивая на броню. Танк еле ползал. Дополнительные башни мы скрутили с погона, облегчая машину, и догружали наш Т-28 хламом, что удавалось найти.

В Зайку градом летели снаряды и выстрелы ПТРов, наволочки и пододеяльники с песком рвались в клочья, мешки с мусором отрывало от корпуса, разбрасывая железяки и деревяшки в стороны, но снаряды и тяжёлые пули противотанковых ружей теряли свою силу и искривляли траекторию. Об броню били сердечники снарядов и пуль ПТР. Железяки и куски мусора, кирпичи и камни выполняли свою роль на отлично. В тонкую броню зайки били массивные финские подарки, оставляя глубокие вмятины и одаривая нас градом мелкого крошева осколков с внутренней стороны. Куски метала впивались в кожу и ранили глаза, но уже массивные пули или снаряды не врывались внутрь танка, разрывая членов экипажа в клочья и калеча агрегаты машины, и больше не было страшных рикошетов, отрывающих руки и головы. Белый танк, обвешанный пододеяльниками с мусором и песком, кучей брёвен, что-бы пробираться через болото, мы тогда назвали Зайкой.

Обвешенная мусором Зайка выползала с утра в бой, и весь день давила врага, а вечером, в совершенно невменяемом состоянии мы вылазили из люков. Нас подхватывали однополчане, наспех умывали, кормили и отправляли спать, чтобы утром, в полностью техобслуженный, заправленный и снаряжённый танк мой экипаж вернуться, чтобы снова пойти в бой. Со всего полка народ тащил наволочки взамен разорванных и засыпал их песком и мусором, восполняя нашу защиту. За две недели боёв в нашем полку мы потеряли все машины кроме моей. Зайка, отягощённая мусором, еле ползала, за что мы были поставлены на особый контроль товарищем старшим политруком. Он орал на нас, что наша сила в несокрушимой атаке, и что мы празднуем труса, укрываясь за грудами хлама. Приказывал немедленно снять с танка мусор и грозил отдать нас под трибунал, за то, что мы замазали белой побелкой красные звёзды. Объяснить, что красные пятна на сверкающей поверхности девственного снега, как бельмо на глазу, мы так и не смогли.

Он говорил, что: «Это не по коммунистически! Человек должен принимать грудью опасности и скорость наша всё!».

После того, как в нашем полку через две недели боёв осталась на ходу всего лишь моя Зайка, из почти полусотни машин, к нам в полк пришёл сам комдив, в сопровождении человека в форме лётчика, без знаков отличия. Комполка и товарища старшего политрука вызвали на десятиминутный разговор. После разговора, наш командир сиял как начищенный самовар, а товарищ старший политрук обходил мою Заечку по большой дуге, в упор не замечая ни меня, ни тех кто крутился около танка.

Особенно досаждали ПТРы финнов, которые могли часами лежать в снегу, ожидая удобного момента для выстрела. Увидеть откуда вели огонь можно было с трудом. Два, а то и пять выстрелов попадало в танк, перед тем как мы успевали отреагировать. Тоненькая броня Т-28 пробивалась практически во всех проекциях, и только груды мусора не давали возможность уничтожить нашу Зайку.

Мы отвечали финнам взаимностью. На броне танка было привязано по десятку брёвен с обоих сторон. По мимо функции ослабить снаряды и пули противотанковых ружей, они нам нужны были, что-бы форсировать болота. Обмёрзшие топи наш танк разумеется проехать не мог, но мы привязывали стальной проволокой брёвна к гусеницам и как по гате, медленно, метр за метром, утопая в ледяной жиже, двигались по непроходимым заснеженным болотам, перетаскивая брёвна и перепривязывая их к тракам снова и снова.

Как-то, взяв на борт несколько пехотинцев и после упорной, по колено в стылой воде, работы по перетаскиванию брёвен, мы зашли финнам в тыл. Когда танк выехал из болота, мы очень удивились, увидев привязанных к деревьям ездовых лосей. Вот так, оказывается финны на лосях перевозят свои лёгкие орудия и ПТР. Но ещё больше нашему появлению удивились сами финны. Оказывается, где могут пройти финские лоси, могут пройти и советские танки. Пехота попрыгала с брони, коля штыками и проламывая прикладами головы, одуревших от неожиданности врагов, а Зайка рванулась к врагам, со всей возможной скоростью. Пока финны удивлялись, мы их наматывали на траки.

Та война закончилась, и моей Зайкой стала тридцатьчетвёрка. Мой экипаж получил этот танк вместо Т-28 и первое, что мы сделали, это написали имя на борту. Потом началась война с немцами и у меня было много танков. Они тоже были тридцать четвёрками. Очень и очень хороший танк, потом был ещё один и ещё один.

Имя «Зайка», это единственное, что можно было взять с предыдущего танка. Мне и себя целиком взять не удавалось. От того молодого лейтенанта, пришедшего в танковые войска, который гордился бронёй, которая его прикрывать должна и защищать, и давить врагов, осталось, наверное, если половина, то хорошо. На руках и лице точно уже ничего не осталось, всё новое, всё в шрамах. Хорошо хоть глаза остались, даже на ушах кончики обгорели. Шесть танков, четыре из них горел. В этом экипаже все хотя бы по паре раз горели. Тогда, в финскую, я думал, что попал в ад, но это было всего лишь лёгким приключением перед большой войной. Всё, что было там, это только было закалкой молодого и наивного лейтенанта перед настоящим врагом.

В войне с немцами потери были огромные. Особисты, угрюмые молчи-молчи, всегда недовольные и никому не верящие, и не считающие никого за людей уже не спрашивали меня что да как. Только выйдя с очередного госпиталя, я приходил в кабинет, где садился на табуретку в центре комнаты. Они окидывали меня взглядом, глядя на моё лицо, покрытое шрамами от ожёгов, недостающие мочки ушей и изуродованные руки. «Сколько раз горел?» — спрашивали они меня, и не дожидаясь ответа, открывали мою папку на нужных страницах, не утруждая себя чтением моего дела и ставили подписи и печати в нужных местах, перелистывая по несколько страниц разом. Затем я отправлялся за новым танком на завод или сразу на фронт.

Воспоминания о далёкой Финской и нынешней войне проносились в голове галопом, пока я наблюдал за жутким существом. Чудовище, после попадания бронебойного в упор, билось в агонии. Когти стучали по броне, а земля вокруг танка была изрыта лапами. Жизнь упорно не хотела уходить их уродливого тела, хотя раны были ужасными. Даже танк, уже бы давно стал грудой металла от прямого попадания в упор, но животное упорно цеплялось за жизнь. Я так не боялся никогда. В этом месте всё было пропитано ужасом. Прильнув к смотровой щели командирской башенки, я наблюдал, не зная, что делать дальше. Там, на войне, было понятно и даже когда обожжённого и воющего от боли, тебя клали на носилки, нужно было просто выздороветь, взять новый танк и воевать до победы. Здесь, было всё по-другому. Я, почему-то, был у верен что это не там. Здесь было страшно и непонятно.

Что делать с трупами моих товарищей, лежащими на дне танка, я пока не решил. Зайка грохнула об землю траками, но вроде всё обошлось. Каждый раз, сюда приходили чудовища всё больше и больше. Что это ещё за тварь? Спасала привычка, которая появилась в самом начале войны. Это были первые летние месяцы, когда, потеряв двух членов экипажа, я и радист, севший за рычаги, ехали по нашей родной земле непонятно куда, а вокруг были фашисты. Нам повезло залить полный бак из перевёрнутого взрывом трактора, а снаряды закончились ещё в первом бою с немецкими танками.

Было немного патронов к пулемёту, и мой пистолет. Всего один раз разжились парой шоколадок из немецких мотоциклистов. Мы их случайно встретили на дороге. Два мотоцикла и машина с пехотой оказалась на узкой дамбе между прудом и болотцем. Радист, исполняющий роль мехвода, тогда рванул на встречу одуревшим от неожиданности немцам, и раздавил оба мотоцикла с грузовиком. Мне пришлось дать всего несколько очередей из пулемёта и высунувшись из башни, расстрелять обойму к пистолету.

Немцев снабжали отлично. Они вообще с собой еды не брали. Кроме двух шоколадок, пары винтовок, патронов и с десяток гранат, нам добыть ничего не удалось, даже заправится. Немцы использовали бензин, а грузовик полыхнул целиком, от удара танка, из него даже выскочить почти никто не успел.

Ехали, пока была солярка в баках. Ещё два раза давили немцев, но остановиться и порыться в карманах не могли, везде были враги. Питались кислым диким щавелем, почками, незрелыми ягодами, закусывая кусочком горькой шоколадки.

Когда горючего осталось совсем на дне, затопили танк в болоте, взорвав в дуле трофейную колотушку. Дальше был холодный и голодный переход без костров. Как только в лесу появлялся огонёк, с неба на него прилетали очереди из безраздельно властвующих в небе немецких самолётов. Затем я попал в распределительный лагерь для окруженцев, и после разговора с представителями особого отдела, меня, танкиста с опытом, посадили за новый танк. Это был последний раз, когда я терял танк не в бою и мне не приходилось, задыхаясь от удушья, вываливаться из горящей машины и сбивать пламя с комбинезона, затем долго лежать в госпитале с ожогами, а затем новый танк.

Танков было много. Не многие из моих экипажей могут похвастаться такой долгой как у меня жизнью, но тот голодный переход я запомнил навсегда. Многим в моём экипаже пришлось пройти через подобное, поэтому по молчаливому согласию в нашей машине всегда была еда, вода, масло для мотора и пара канистр с соляркой. По уставу не положено, но когда лишний день жизни идёт за год, то устав — это там, далеко, а банка тушёнки — это тут. Дня на два-три еды и воды у нас было всегда, а теперь, когда я остался один, на неделю, не меньше.

Вообще не пойму, что это за место? Как тут оказался? Вначале танк заехал в туман, и нам всем стало плохо. Мехвод понял, что танк начал заходить в воду, когда вода начала переливаться в люк, он дал назад. Проехав немного назад, где только что был подлесок сухого как порох летнего дня, мы опять окунулись траками в воду. Мы очутились на крохотном островке посреди болота, переходившего метров через сто в огромное озеро. Ехать оказалось некуда. Выломали палки и потыкали ими в болото, что-бы убедится, хотя и так было понятно, что уже через пару метров от берега, глубины было достаточно, чтобы утопить Зайку, а густая трясина дальше может вообще не иметь дна.

Потом началось самое страшное. Из тумана начали появляться изуродованные, сумасшедшие люди, которые издавали странные звуки, лезли на танк и с упорством обречённых стучали в броню. Они ели друг друга и ходили вокруг танка. Затем появлялись всё более крупные и изуродованные, которые рвали на куски пришедших ранее и пожирали. Все пытались добраться до нас, забравшихся в Зайку. Их было очень много, очень и очень много. Следом пришли вообще громадные, ни на что не похожие чудовища с маленькими головами и огромными ручищами, которыми они разрывали сумасшедших людей на куски и пожирали.

Самое ужасное началось, когда мои товарищи, моя семья, тоже начала сходить с ума. Они вначале попытались съесть меня, а затем, когда я их спихнул на дно танка и как мог связал, начали пытаться откусывать куски друг от друга. Радист откусил себе язык и жевал его, разливая кровь, смешанную со слюной. Что-то похожее было со всеми. Они превращались в тех, кто был снаружи и стучал изуродованными руками в броню Зайки. Мне пришлось моих товарищей застрелить. Выбросить их из люка на съедение я пока не решился, да и вообще открывать люк не хотел. День и ночь, изуродованные чем-то неведомым люди, стучали в броню. Затем они уходили на некоторое время, чтобы так-же неожиданно вернуться.

Осторожно приоткрыв люк, я убедился, что вроде никого поблизости нет. Откуда они берутся? Вроде ничего-ничего, можно несколько часов танке просидеть, а потом буквально в метре от тебя уже тварь. Одним прыжком сумасшедшие люди с изуродованными, огромными лицами и умершими, почти черными глазами, в один прыжок оказываются на башне. Невозможная, нечеловеческая сила. Только успеваешь люк захлопнуть, и удары кулаков уже стучат в броню.

Мне много раз приходилось воевать дерзко и нагло, но я привык действовать с умом. Только так можно выжить, что-бы победить. Те, кто приходил сюда в виде изуродованных фигур раньше были людьми и животными, я уже понял. Оставалось выяснить от куда они приходят, что-бы не пойти прямиком к ним в пасти, и попытаться выстроить план. Воды и еды было на неделю. Вокруг была вода, бежать некуда, и некоторое время подумать у меня было. Трупы товарищей я приберегал, что-бы использовать их в качестве приманки, когда буду покидать это место. Думаю, мои товарищи меня поймут и простят, я бы понял.

Огромная туша затихала, слегка подёргивая грудами мышц, прикрытых костными пластинами. Поразительная живучесть. Вокруг, на сколько хватало глаз, раскинулось озеро. В далеке из воды торчали исполинские деревья и опять вода. Самое главное я не понял, где нахожусь и как тут оказался. Возможно фашисты применили какой-то газ, может быть какая-то болезнь. Скорее болезнь, я просто не заболел, или заболею позже, но почему вместо выжженной степи я попал в болото?