Тренировочный День 14

Глава 11

Глава 11

Лиля Бергштейн, она же «Ирия Гай», инопланетянка с планеты Вестер.

Она сидела на скамейке запасных и смотрела вверх, задрав голову и открыв рот, как все вокруг. Три мяча. Три бело-синих мяча между бетонными рёбрами — как три ноты на нотном стане. До, ре, ми. Или нет — до, ми, соль. Мажорное трезвучие. Самый радостный аккорд из всех, что бывают. До, ми, соль… До — нам дорог первый звук, Ми — котенка покорми, Соль — играет детвора… вот и вся моя игра!

— Ми — котенка покорми… — напела она себе под нос. Опустила взгляд на площадку, тут же наткнулась на застывшую, каменную спину Дульсинеи Тобосской и покачала головой, нельзя все время так напрягаться, Витька говорит, что кто все время сжимает зубы, кулаки и ягодицы — обязательно треснет. Как ее потом собирать-склеивать? Никакого клея не хватит…

— Соль — играет детвора… — продолжает напевать она, глядя дальше. На площадке — тишина. Три тысячи человек не дышат. Двенадцать игроков стоят. Судья стоит с поднятой рукой, которую забыл опустить. Секретарь за столом замер с ручкой над протоколом, и кончик ручки дрожит, оставляя на бумаге маленькую расплывающуюся точку.

В третьем ряду сидел важный мужчина в тёмном штатском костюме — который сидел слишком прямо для гражданского и слишком неподвижно для болельщика. Он хлопнул себя ладонью по колену и улыбнулся во весь рот — открыто, искренне. Негромко сказал что-то сидящему рядом. Тот кивнул. Оба продолжали смотреть на площадку.

Про себя она назвала важного мужчину Важным Мужчиной и тут же — забыла о нем. Обернулась. Рядом со скамейкой запасных стоял Виктор, сложив руки на груди и тоже смотрел вверх, вот только в отличие от всех остальных на его лице не было недоумения, удивления или потрясения. Он смотрел вверх, туда, где в потолочных балках застрял уже третий мяч и на его лице было написано полнейшее спокойствие и удовлетворение.

Он опустил глаза и их взгляды встретились. На лице у Виктора появилась улыбка, правда это была не обычная улыбка-держись или даже улыбка-вперед, а какая-то странная улыбка… и в глазах появилась грусть. Так же смотрела мама, когда она уезжала в Колокамск из родного Кёнигсберга. Но это было всего мгновение, в следующее мгновение грусть исчезла, и он шагнул к ней, приобнял за плечо.

— Моя девочка стала совсем большой. — сказал он: — порой диву даюсь какая ты мудрая, Лиль.

— Ты не будешь меня ругать? — удивляется она: — Машка сказала, что меня после матча убьет. А я молодая совсем, мне бы пожить немного, ко мне Катарина обещала следующим летом приехать в гости. Неудобно будет, если она приедет, а Машка меня уже убила…

— Когда я тебя ругал вообще? — удивляется Виктор.

— Когда хомяка с магнитом с холодильника снимал. И когда я из твоей школы в окно выпрыгнула. И…

— Хорошо, хорошо, понял. Не буду я тебя ругать. Ступай.

— Куда? — задает она вопрос, поворачивает голову и видит — куда. У сетки стоит Волшебница, рядом с ней Капитан-Капитан, которая держится за свою коленку. Волшебница что-то шипит на высокую Веселую Близняшку, шипит так злобно, как будто она и не Волшебница вовсе, а скажем Колдунья. Злая Колдунья. Рядом с ней стоит Серьезная Близняшка, она упирает руки в бока и все еще смотрит вверх, на мячи что застряли в потолочных балках.

Тут же две Куницы — Миленькая и Страшная, Страшная уже обняла Миленькую и взъерошила ей волосы. Та уже не вырывается, смирившись со своей судьбой.

Но самая главная на той стороне конечно же Капитан-Капитан. Почему она мысленно присвоила Квете такое прозвище? Да потому что ей так не хватало улыбки! Капитан-капитан, улыбнитесь, ведь улыбка — это флаг корабля! Капитан-капитан, подтянитесь! Только смелым покоряются моря!

А Квета была слишком серьезной… совсем как Дульсинея, тоже сжималась и вот-вот должна была треснуть. Да и сейчас Капитан-Капитан была серьезной, она смотрела вверх, на мячи, туда где — До-Ми-Соль.

— До — нам дорог первый звук! — напела себе под нос Лиля. Она бы уже побежала, но… ведь игра еще идет! Или? Она посмотрела на судью, того, что замер с поднятой рукой, задранной вверх головой и таким же как у всех — открытым ртом.

Судья опустил руку. Закрыл рот. Глубоко вздохнул и потер себе виски пальцами, почесал затылок. Посмотрел на помощника. Помощник посмотрел на судью. Оба посмотрели на секретаря. Секретарь посмотрел на кляксу, которую оставила его ручка, и промокнул её рукавом.

— Матч остановлен, — сказал судья. Негромко. Сначала по-чешски, потом по-русски, потом снова по-чешски — как будто сам себе не поверил с первого раза. — Мячей для продолжения игры нет. Счёт — двадцать — двадцать. Ничья.

Он произнёс это слово — «ничья» — и замолчал, и было видно, что он сам не знает, что с этим словом делать. Оно повисло над площадкой, как четвёртый мяч, которого не было.

Тишина. Секунда. Две. Три.

Кто-то в зале кашлянул — звук разнёсся под потолком как выстрел, отскочил от балок, от трёх мячей, вернулся обратно.

Потом — хлопок. Один. Из третьего ряда. Тяжёлый, ладонь о ладонь. Важный Мужчина в тёмном штатском костюме. Второй хлопок. Третий. Медленно, мерно, как метроном. Как будто он не аплодировал, а отсчитывал что-то — секунды, или мячи, или что-то совсем другое, чего Лиля не понимала.

Рядом с ним захлопали двое. Потом — женщина через два кресла. Потом — группа мальчишек на верхних рядах, они хлопали и топали ногами по трибуне, и трибуна гудела. Потом — все.

Зал встал.

Три тысячи человек аплодировали стоя, и Лиля почувствовала этот звук не ушами — рёбрами. Грудной клеткой. Как басовую ноту, которая входит в тело и вибрирует внутри, где-то между сердцем и позвоночником. До-ми-соль. Мажорное трезвучие. Только теперь оно звучало не в потолке, а повсюду. Во всем зале.

— Вот и вся моя игра, — допела она шёпотом.

Мария Волокитина,

ВРИО капитана команды «Крылья Советов», человек, который не знает, что и думать.

— Счёт — двадцать — двадцать. Ничья. — прозвучал голос судьи и она — выдохнула. Еще когда высокая Яра-Мира одним ударом направила мяч в потолок, еще тогда у нее в голове мелькнула мысль «не может быть!» и «что теперь будет?», но она отмахнулась от этих мыслей как от надоевших мух, не время думать во время матча, подумать можно потом. Не время думать, не время расслабляться, надо быть сосредоточенной.

Но сейчас, после вердикта судьи… она выдохнула и покрутила головой вокруг. Увидела недоумевающие лица игроков своей команды, Вали Федосеевой, Алены Масловой, даже Юля Синицына и та, казалось, наконец удивилась.

— Ничья! Разве такое бывает⁈ — устало опустилась вниз Арина Железнова, опираясь руками на свои же коленки: — не бывает в волейболе ничьей! Что за глупости! И… второй раз уже с ней так!

— Хочешь продолжить с ними бодаться? — насмешливый голос Кривотяпкиной Восьмерки. Маша вздрагивает. Точно, Кривотяпкина. Хорошо, что она больше с ними играть не будет, уж больно ершистая и неконтролируемая. Нет, и Лилька с Аринкой ершистые и к ним тоже свой подход искать нужно, но эта Дульсинея всем сто очков вперед даст. Нет, хватит с нее Тяпкиной и неважно. Прямо или Криво — вот пусть в свое Иваново убирается и там команду терроризирует… хотя, о чем она сейчас думает? Надо думать о том, что они наконец закончили игру. И не проиграли…

Она ищет глазами эту несносную стрекозу и находит ее, вон она — стоит рядом с Витькой, о чем-то говорит… и улыбка до ушей, как всегда.

— Паршивка. — бормочет себе под нос Маша: — вот паршивка, точно ее прибью сегодня вечером…

Квета Моравцова, капитан команды «Олимп».

Просветленная.

— Счёт — двадцать — двадцать. Ничья. — звучит голос судьи и Квета поворачивает голову, глядя на Ярославу Коваржову. Знаменитая пара Яра-Мира, лучшие игроки страны, те, про кого слагают легенды, закаленные бойцы сборной… и она — вбила мяч в потолок! По сути — саботировала победу собственной команды! И ради чего?

Она сглатывает. Вокруг поднимается шум, все аплодируют, встают со своих мест, свист, шум, гам… но она ничего этого не слышит и не видит. Она видит Ярославу, которая стоит прямо, сложив руки на груди со своим фирменным каменным выражением лица, но только те, кто знает ее хорошо — видят, что она — улыбается. Чуть-чуть, кончиками губ… но улыбается.

С каких пор я начала отличать Ярку от Мирки? С каких пор я стала «той, кто знает ее хорошо»? — задается вопросом Квета и не находит ответа.

— Мы не проиграли. — тихо говорит Петра Махачкова, которую нещадно тискает старшая сестра: — Павла! Пусти! Мы не проиграли!

— Как тут проиграть, с таким-то капитаном! — сверкает белоснежными зубами старшая «куница» и Квета не успевает моргнуть, как ее тоже завлекает, затаскивает внутрь бело-рыжего шторма из объятий и поцелуев: — капитан Кветка! Ты молодец! А я думала ты никто, а ты — ого! Переходи в сборную!

— По-пожалуйста! От… отпусти меня! — говорит Квета, начиная понимать нелегкую долю Петры.

— И правда! Молодец Квета! — чья-то рука опускается на плечо, едва она вырывается из цепких объятий Павлы Махачковой.

— Ярослава? — голос у Кветы сразу опускается на полтона ниже. Тут, сейчас, когда матч закончился, когда она уже больше не их капитан, вся тяжесть реальности обрушивается ей на плечи. Она — капитан заштатной команды второй лиги, а Ярослава — Титан. А она позволила себе на нее голос повысить… ну там, в раздевалке. И…

— Капитан. — твердо говорит Ярослава, глядя ей прямо в глаза.

— Капитан. — повторяет за ней Мирослава, становясь рядом.

— Наш капитан. — кивает Петра Махачкова, пытаясь пригладить взъерошенные Павлой волосы.

— … капитан. — с неохотой признает Хана Немцова: — наш капитан.

— А? — Квета чувствует, что у нее начинает подозрительно першить в горле. Я не ваш капитан, хочет сказать она, я капитан только на эту игру. Игра закончилась, вы — Титаны, а я — никто, меня после этого матча даже из этого клуба вышибут в деревню помидоры выращивать. Товарищ Грдличка не простит такого, вы же сами знаете…

Но комок в горле мешает ей говорить. Еще одна ладонь появилась у нее на плече. Легкая, почти невесомая.

— Капитан-Капитан! — звонкий голос.

Комментаторская будочка спорткомплекса «Олимп»

Пан Пехачек и Власта

Пехачек сидел и молчал. Микрофон был включён — красная лампочка горела — но он молчал, и в эфир шёл гул зала, аплодисменты, свист, топот трёх тысяч ног по трибунам, и этого было достаточно.

— … я вел трансляцию с Олимпиады в Мюнхене, Власта. — наконец сказал он, сказал как будто разговаривал сейчас с ней наедине, а не вещал на многотысячную аудиторию.

— И я помню эту трансляцию, пан Пехачек… Йиржи.

— Я вещал с чемпионата Европы в восемьдесят третьем, когда наши были в шаге от победы. Я был в Лос-Анжелесе… но никогда прежде я не видел такого. Пани Коубкова… Власта.

— Да, Йиржи?

— У нас ничья. Двадцать-двадцать и ничья.

— Так и есть.

— Вы не удивлены? Ничья в волейболе… это прямо противоречит правилам.

— Я не удивлена, пан… Йиржи. За этот матч я устала удивляться и теперь просто принимаю все как есть. Московская команда неожиданно показала нам что порой мы все ставим победу на первое место, забывая обо всем. Кто бы не победил в сегодняшнем матче другая команда ушла бы с площадки с горьким осадком в душе, я это знаю, я сама играла за сборную страны. Несмотря на статус товарищеского матча одни проигрывают, а другие — побеждают. Такова правда спорта и жизни. Но сегодня москвичи показали нам что не так уж и важна победа, что есть вещи важней чем стоять на пьедестале и принимать почести. И московская команда не увезет с собой кубки и медали, она увезет нечто гораздо более важное. Наше уважение, нашу дружбу и… судя по Томашу Дворнику — нашу любовь.

— Ты очень романтичная сегодня, Власта. Впрочем, я с тобой согласен. Уважаемые радиослушатели, сегодня мы стали свидетелями того, как спорт — действительно объединяет людей. Вот и сейчас, после того как матч закончился — на площадке происходит что-то удивительное… я такого никогда раньше не видел. Игроки двух команд смешались и… обнимаются! Разговаривают о чем-то, смеются…

— Они знают чешский?

— В такие минуты язык не важен, Власта. Это как встреча на Эльбе — все понятно и без слов.

Арина «Принцесса» Железнова,

Гений следующих поколений женского волейбола по версии журнала «Советский Спорт» за 1984-й год

Арина посмотрела на нее с вызовом, вздернув подбородок. Та ответила легкой улыбкой, так похожей на ту, что порой выдавала Лилька и это ее раззадорило еще больше.

— В распрыжку? Давай? — предложила она, встав рядом с этой Ярой или Мирой, как ее там…

— Máte dobrý tým. — ответила Яра или Мира и кивнула, протягивая руку: — Jsem Jaroslava Kovářová a vy?

— А я Арина Железнова. Так что, в распрыжку? Кто выше? — Арина нетерпеливо пожала протянутую руку.

— Nerozumím. — качает головой собеседница.

— Не розумишь, значит… — Арина оглядывается по сторонам, коротко разбегается и в прыжке — дотрагивается до стойки сетки: — На! Вот так — сможешь?

— Pěkný skok. Ale… — Ярослава прыгает без разбега, с места и… дотрагивается выше!

— Вот ты… прыгаешь хорошо. А мяч в потолок… я тоже могу! — Арина оглядывается: — где бы мячик достать…

Виктор Борисович Полищук,

человек, у которого обязательно будут неприятности

— Виктор Борисович! — голос Курникова. Куратор группы от Конторы — невысокий, плотный, с вечно красным лицом и вечно влажными губами — пробирался к нему через толпу, расталкивая зрителей локтями. Лицо — свекольное. Глаза — навыкате. Галстук съехал набок, и Курников поправлял его на ходу, что делало его похожим на человека, который пытается себя задушить, но не может определиться — хочет он этого или нет.

— Товарищ Полищук! — повторил он, подлетая к скамейке. — Что. Это. Такое.

— Товарищ Курников, — спокойно сказал Виктор. — Матч закончился. Это ничья.

— Ничья⁈ — Курников брызнул слюной. Мелкой, частой, как из пульверизатора. — Какая ничья? Вы с ума сошли? Ваша… ваша эта… — он махнул рукой в сторону площадки, где Лиля стояла рядом с Кветой, — эта девочка — она что, саботажница? Она специально проиграла⁈ Подыгрывала противнику⁈

— Она не проиграла, — сказал Виктор. — Ничья — это не проигрыш.

— Ничья — это позор! — Курников наступал, тыча пальцем Виктору в грудь. — Советская команда не играет вничью! Советская команда побеждает! А ваша… ваша Бергштейн — она нарочно! Я видел! Весь зал видел! Она специально отправила мячи в потолок! Это — саботаж! Это — провокация! Я напишу рапорт! Я…

— Обязательно напишите. — кивнул Виктор: — ну что вы в самом деле? Видите же что все прошло хорошо.

Курников открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Не передёргивайте! Это международный скандал! Братание с… с ними! — он махнул в сторону площадки, где Арина прыгала рядом с Ярославой, а Алёна кормила Хану конфетой. — Посмотрите, что творится! Они обнимаются! Разговаривают! Это… это несанкционированный контакт с иностранными гражданами! Собирайте своих и в гостиницу! Немедленно! Я…

— Я не вовремя, товарищи?

Голос раздался из-за спины. Негромкий. Спокойный. Тот голос, от которого люди в штатском вытягиваются по привычке, даже если давно забыли, как это делается.

Курников замер. Потом — медленно — обернулся.

За его спиной стоял мужчина в тёмном штатском костюме. Рядом — двое сопровождающих, которые смотрели на Курникова с выражением вежливого безразличия.

— Ермаков, — представился мужчина. Так представляются люди, которым не нужно давить — фамилия давит сама. — Виктор Фёдорович. Очень рад встрече.

Курников побледнел. Свекольный цвет схлынул с лица за секунду — сверху вниз, как вода из ванны. Палец, которым он тыкал в Виктора, медленно опустился. Рот закрылся. Галстук он даже не попытался поправить.

— Т-товарищ генерал-лейтенант, — выдавил Курников. — Я… мы… здесь…

— Я слышал, — кивнул Ермаков. И улыбнулся. Той же открытой, искренней улыбкой, которой улыбался, когда хлопал себя по колену в третьем ряду. — Вы говорили что-то про международный скандал?

— Я… нет… то есть…

— Я посмотрел весь матч, — сказал Ермаков. Повернулся к Виктору. Протянул руку. — Виктор Борисович? Тренер?

— Так точно, — Виктор пожал руку. Крепко, коротко, как пожимают руки люди, которые когда-то носили форму.

— Отличные девочки, — сказал Ермаков. — Отличный матч. Давно не получал такого удовольствия. — Он помолчал, глядя на площадку. — Знаете, я тридцать лет в армии. И я вам скажу — то, что сделала ваша маленькая либеро… это не саботаж.

Пауза. Курников не дышал.

— Это — стратегическое мышление, — закончил Ермаков. — Тактики побеждают в битвах, а стратеги — в войнах. Можно выиграть битву и проиграть войну. С вашей либеро этот номер не прокатит, такие как она — выигрывают войны, не допуская их.

— Обязательно передам это Лиле. Она обрадуется. Хотя, наверное, это поощрит ее на дальнейшие выходки, так что… наверное не буду. — улыбнулся в ответ Виктор.

— Виктор Борисович, — продолжил Ермаков. — Я бы хотел пригласить вашу команду… и чешскую тоже, если они согласятся… к нам. В гости. Праздничный ужин, гостеприимство Центральной Группы Войск. Неофициально, по-простому. Девочки заслужили. — Он снова посмотрел на площадку. — Все заслужили.

— Благодарю, товарищ генерал-лейтенант, — сказал Виктор. — С удовольствием.

Ермаков кивнул. Повернулся к Курникову. Посмотрел на него — сверху вниз, хотя были почти одного роста. Так смотрят генералы.

— Товарищ… как ваша фамилия?

— Курников, — прошептал Курников. — Старший лейтенант Курников.

— Старший лейтенант Курников, — повторил Ермаков, как будто пробовал фамилию на вкус и нашёл её пресной. — Вы сказали — собирать и в гостиницу?

— Я… это… обстановка требовала…

— Обстановка, — Ермаков кивнул. Посмотрел на площадку, где Арина и Ярослава прыгали у сетки, где Алёна и Хана делили конфету, где Лиля держала Квету за руку. — Обстановка, по-моему, прекрасная. Вы не находите?

Курников мгновенно нашёл.

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант, — сказал он. — Прекрасная обстановка.

— Вот и хорошо, — сказал Ермаков. — Вот и замечательно.

Он развернулся и пошёл к выходу. Сопровождающие двинулись следом. Курников стоял, глядя им вслед, и галстук его висел набок, и лицо было белым, и руки — по швам, хотя он был в штатском и швов у штатского костюма нет.

Виктор посмотрел на Курникова. Курников посмотрел на Виктора.

— Собирать и в гостиницу? — спросил Виктор.

— Пусть… — Курников сглотнул. — Пусть пока… пообщаются. Обстановка… — он снова сглотнул, — прекрасная.

И ушёл. Быстро. Не оглядываясь.

Виктор постоял секунду. Посмотрел на площадку — на своих девочек, которые уже перестали быть только его, на чужих девочек, которые уже перестали быть чужими. На Лилю, которая стояла рядом с Кветой и что-то напевала.

Лиля Бергштейн, она же «Ирия Гай», инопланетянка с планеты Вестер.

Все получилось как надо и она хмурилась от удовольствия, засунув за щеку кислую конфетку, что дала ей Капитан-Капитан, уже успела обнять и взъерошить волосы премиленькой Кунице, обменятся парой слов с Волшебницей, которая перестала шипеть, расслабилась и преобразилась из Злой Колдуньи в уставшую Волщебницу, которая сказала что Лилька — «darebák a ubožák» и что никакого секрета тут нет, а она просто ладони складывает вот так — и показала как.

Веселая Близняшка оттащила ее от Миленькой Куницы, которая тут же принялась себе волосы поправлять — так мило, что захотелось тут же ее еще потискать!

Но Веселая Близняшка была той, кто поняла ее с полуслова и поддержала, а потому она задержалась с ней, и они поговорили. О том, как это важно на самом деле — чтобы тебя понимали и ценили, как важно чтобы люди друг друга поддерживали, и чтобы мир во всем мире, как Юлька Синицына говорит и еще про то, что три мяча в потолке — это совершенно точно. До Ми Соль а не наоборот.

— Jsi moc dobrý v braní těžkých míčů… — говорила ей Веселая Близняшка.

— Да! И я тоже говорю — там же До Ми Соль, совершенно точно! Посмотри! — она тыкала пальцев в потолок и Веселая Близняшка — кивала, соглашаясь.

— Лилька! — крикнула ей Арина: — ты так легко с ними разговариваешь! Откуда ты чешский знаешь⁈

— Я не знаю! — честно ответила Лиля. Соль — играет детвора… вот и вся моя игра!