Тренировочный День 14

Глава 13

Глава 13

Радость закончилась в раздевалке. Как выключателем щёлкнули — был свет прожекторов, стала полутьма коридоров, бетонные стены, выкрашенные снизу в темно-синий цвет и едва освещенные тусклыми неоновыми лампами дневного света. Была площадка, тысячи стоящих людей, аплодисменты, от которых вибрировали рёбра, большой палец маленькой русской либеро и весна посреди зимы — а потом дверь раздевалки захлопнулась и наступила тишина, в которой стало слышно, как капает вода из крана и как тренер Гавел шумно дышит, пытаясь себя сдержать.

Квета стояла перед ним, как стояла всегда — прямо, руки вдоль тела, подбородок чуть приподнят и смотрела в пространство стеклянными глазами.

За её спиной вдоль стены, на низкой деревянной скамейке сидела вся команда. Хана Немцова прижимала к себе полотенце, комкая его в руках. Петра Махачкова смотрела в пол. Павла сидела рядом с сестрой, положив ей руку на колено — спокойно, тяжело, как кладут руку на гранату, чтобы не откатилась. Мирослава Коваржова изучала свои ногти. Ярослава Коваржова стояла у дальней стены, прислонившись к ней спиной, руки сложены на груди — и смотрела на тренера спокойным, серьезным взглядом.

— Кто-нибудь может мне объяснить, — начал Милош Гавел тихо, и тихо у него было страшнее, чем если бы он кричал во всю глотку. — Объясните мне, что произошло на площадке.

Никто не ответил. Капала вода. Где-то за стеной гудел зал, который всё ещё не разошёлся, тысячи человек ещё топтались, переговаривались, кто-то смеялся, может быть, даже хлопал, но здесь, в раздевалке — тишина. Бетон. Кафель. Запах пота и разогревающей мази.

— Я спрашиваю, — тренер повысил голос на одну ступень, — что произошло на площадке? Кто мне ответит?

— Мы сыграли вничью, — сказала Квета. Потому что капитан отвечает первым. Пусть она капитан тут в последний раз, а с этими игроками и вовсе — в первый и последний, она — «калиф на час», но в этот последний раз и в этот час — она все еще капитан.

— Вничью! — тренер хлопнул ладонью по столу. Стол был маленький, канцелярский, за ним подписывали протокола и замеряли давление игрокам перед матчем.

От хлопка тренера — на столе подпрыгнула чашка с недопитым кофе, выплеснув коричневую лужицу на протокол матча. — Вничью! В волейболе! Ты хоть слышишь, что говоришь, Моравцова? Ничьей в волейболе не бывает! Это — недоразумение! Это — позор!

— Людям понравилось, — тихо сказала Петра Махачкова, не поднимая глаз от пола. Павла сжала её колено.

— Людям цирк тоже нравится! Клоуны на арене! — тренер развернулся к ней. — Ты в цирке выступаешь, Махачкова? Ты же игрок национальной сборной, Петра! Может тебе тоже красный нос надеть и на арену⁈ Будешь там шуточки свои отмачивать!

Петра замолчала. Опустила голову ещё ниже. Павла рядом с ней окаменела, и Квета увидела, как побелели костяшки на руке, которой та держала сестру за колено.

Квета хотела что-то сказать, перевести огонь на себя, это же её работа — принимать удар, но он уже развернулся. К дальней стене, где стояла Ярослава Коваржова.

— Коваржова. — голос тренера упал на октаву. Это было хуже крика. — Ты. Лучшая подающая страны. Гордость сборной. Ты стоишь на линии подачи. Международный матч. Счёт двадцать—двадцать. И ты — отправляешь мяч в потолок.

Ярослава не шевельнулась. Смотрела на тренера. Молча.

— Это случайность, Коваржова? — тренер шагнул к ней. — Скажи мне, что это случайность. Скажи, что у тебя дрогнула рука. Что ты не рассчитала. Что ветер подул. Что…

— Я не буду вам врать, тренер. — сказала Ярослава. Спокойно, ровно, как подаёт — с места, без замаха, но так что мяч летит как пуля. За сто километров в час.

Милош побагровел. Шея, которая и так была красной, стала бордовой, щека дёргалась уже непрерывно, а кулаки сжались так, что Квета на секунду подумала — ударит. Нет конечно, не ударит. В конце концов он и сам — тренер национальной сборной, а на таком уровне кулаками не машут. Тем более что, если бы дело дошло до драки — Ярослава победила бы.

— Ты! — он ткнул пальцем в Ярославу. — Ты понимаешь, что ты наделала⁈ Это — саботаж! Это — международный скандал! Когда товарищ Грдличка…

Дверь раздевалки открылась. Без стука. Тихо, мягко — как открывается дверь, когда за ней стоит человек, которому не нужно стучать.

— Помяни дьявола… — пробормотала Квета себе под нос.

Он вошёл неторопливо, будто прогуливался по парку. Невысокий, худощавый, в сером костюме, который сидел на нём так, словно костюм был благодарен за возможность. Очки в тонкой металлической оправе. Залысины. Аккуратные, ухоженные руки.

Тот самый человек что стоял за «заменами» в составе городского клуба второй лиги, когда вместо ее девчонок весь клуб стал витриной национальной сборной. Который на самом деле стоял за приказом усадить Квету на скамейку запасных, потому что она одна осталась из всей своей команды и могла «не соответствовать уровню».

Человек, который может выкинуть ее из ее клуба, вообще из спорта и ему даже приказывать не придется, достаточно бровь поднять и все — Квета Моравцова станет персоной нон грата во всех спортивных клубах страны. Ее даже на порог пускать не станут, отворачиваясь как от зачумленной, как будто она проказой болеет.

Она вдруг остро пожалела, что вышла на площадку, что бросила вызов тренеру, что вообще встала сегодня с утра с кровати, могла бы лежать, сказать, что заболела, завернуться в одеяло и лежать… а теперь ее уволят. А она не хочет быть уволенной! И не только потому, что капитан городской команды — это уютная квартирка в Праге и повышенная заработная плата от муниципалитета и Комитета Спорта, не только потому что тут льготы и премии… и даже — не столько потому. Она бы осталась и играла бесплатно, вот ей-богу. Ей нравилась игра. А теперь… теперь она уедет к бабушке в деревню… а помидоры там выращивать не надо, бабушка и сама справляется. Что она делать там будет? Коровам хвосты крутить?

Тренер же замер с вытянутым пальцем, всё ещё направленным на Ярославу. Рот открыт. Слово «Грдличка» застряло у него в горле, как кость, — он только что произнёс это имя как угрозу, и вот угроза материализовалась. Помяни дьявола…

— Милош, — сказал Грдличка негромко. — Что за шум?

— Товарищ Грдличка… — тренер опустил руку. Палец, которым он тыкал в Ярославу, медленно согнулся и спрятался в кулаке. — Я… мы… тут обсуждаем итоги матча…

— Я слышал, как вы обсуждаете, — Грдличка чуть наклонил голову. — Из коридора слышал. — он помолчал, давая тренеру прочувствовать эту паузу. — Очень… эмоционально обсуждаете.

Милош побледнел. Квета видела, как красное отступает с его шеи — сверху вниз, как отлив.

Грдличка не стал ждать ответа. Он обошёл тренера — именно обошёл, по дуге, как обходят неодушевленный предмет, — и оказался перед девочками. Перед скамейкой, на которой сидели Хана, и Петра, и Павла, и Мирослава. Перед Ярославой, которая всё так же стояла у стены.

— Девочки, — сказал Грдличка, и его голос был тёплым. Не горячим — тёплым. Как батарея в хорошо отапливаемой квартире. Такая же надежная и такая же бесчувственная. — Я посмотрел матч. Весь, от начала до конца.

Пауза. Он снял очки, протёр их платком, надел обратно. Этот жест Квета тоже знала — он так делал, когда хотел, чтобы все смотрели на него, а не друг на друга.

— Я горжусь вами, — сказал он.

Хана подняла голову. Петра перестала изучать пол. Даже Мирослава оторвалась от своих ногтей.

— Вы показали характер, — продолжал Грдличка, неторопливо прохаживаясь перед скамейкой. — Вы не сдались. Вы не опустили руки. Вы играли до последнего мяча. Три тысячи человек видели это. Три тысячи человек встали и аплодировали нашим девочкам. Вот что я видел, когда смотрел этот матч.

Квета слушала и чувствовала, как внутри поднимается что-то странное. Не радость. Не облегчение. Что-то холодное и скользкое, как рыба, которую держишь в руках и не можешь удержать.

Он переобувается, подумала она. Прямо сейчас, на моих глазах. Три недели назад он хотел, чтобы мы размазали русских по площадке, а сейчас — «горжусь». Стены тонкие, товарищ Грдличка. Я слышала тот звонок.

— … и особенно, — Грдличка остановился, — особенно я хочу поблагодарить нашего капитана. — Он повернулся к Квете. — Квета.

Она выпрямилась ещё чуть-чуть, хотя казалось — дальше некуда.

— Ты держала команду. В сложнейших условиях, против очень сильного соперника, с травмой — ты держала команду, — Грдличка говорил, глядя ей прямо в глаза, и в его взгляде была та самая теплота, батарейная, системная. — Я это запомню. Да что я… кто я такой? Люди запомнят это! — он театрально взмахнул рукой.

Квета молча кивнула. Потому что если она откроет рот, то может сказать что-нибудь такое, чего старый лис не простит. Например: «А помните, как вы звонили директору и требовали включить сборниц в состав? Это тоже чтобы я держала команду?» Или: «Вы горды? Правда? А если бы мы проиграли — тоже гордились бы?»

Но она не сказала. Потому что три года в клубе «Олимп» учат не только подбородок держать.

— Милош, дружище, — Грдличка повернулся к тренеру. Тот стоял в стороне, у стола с пролитым кофе, и казался меньше, чем был. Грдличка смотрел на него с выражением мягкого сожаления — так смотрят на собаку, которая опрокинула миску. — Девочки устали. Они заслужили отдых. Не нужно их… — пауза, подбор слова, — огорчать.

Это было унизительнее любого крика. «Не нужно их огорчать» — сказанное при девочках, при команде, при всех.

Тренер кивнул. Молча. Квета увидела, как на его виске вздулась жилка, и подумала — вот ещё один человек, который всё понимает, но молчит.

— Теперь о делах, — Грдличка сел на край стола, легко, непринуждённо, как будто это был его стол в его кабинете. Чашка с пролитым кофе оказалась рядом с его бедром, и он аккуратно, двумя пальцами отодвинул её подальше. — Советская сторона пригласила нас на официальный приём. Командующий Центральной Группой Войск, генерал-лейтенант Ермаков. Лично.

Тишина. Даже Хана перестала комкать полотенце.

— Едем завтра. Форма одежды — парадная. В вашем случае — спортивная. — Грдличка обвёл взглядом девочек. — Все идут. Без исключений.

— Генерал? — переспросила Мирослава. — Настоящий генерал?

— Настоящее не бывает, — ответил Грдличка, и Квета уловила в его голосе нотку, которой раньше не слышала. Старый лис предвкушает поездку… почему-то она ему выгодна. Личная встреча с командующим Центральной Группой Войск, фактически — с главой военной администрации, с тем, кто представлял СССР в этой стране. Конечно выгодна. Он хотел утереть нос Советам, но, если удастся обернуть все к своей выгоде — готов сотрудничать. Позвоночник у старого лиса такой гибкий, что как бы не резиновый.

— Там будет пресса, — продолжал Грдличка. — Наша пресса. Lidové Noviny, может быть Rudé Právo. Фотографы. — Он посмотрел на Квету. — Капитан, проследишь, чтобы все были в порядке. Причёски, форма, улыбки. Это важно.

Улыбки. Он сказал — улыбки. Как будто можно приказать улыбаться. Хотя… наверное можно. Вот, например он — только что приказал, подумала Квета, все еще сдерживая свои слова внутри себя.

— Этот матч, — сказал Грдличка, и голос его стал чуть тише, чуть задумчивей, как у рассказчика, который подходит к морали басни, — этот матч — лучшее, что случилось в нашем спорте за последние десять лет. Может быть — за всю историю. Тысячи человек увидели наших девочек. Завтра о них узнает вся Прага. Послезавтра — вся страна. — Он помолчал. — Ничья? Пусть ничья. Ничья с «Крыльями Советов» — это достижение, которым можно гордиться. Маленький клуб из Праги — и великие «Крылья». На равных.

На равных, подумала Квета. На равных — потому что вы запихнули в состав игроков национальной сборной. Потому что без Ярки и Мирки, без Павлы и Петры — мы бы проиграли в первом же сете. И вы это знали. И я это знаю. И все в этой раздевалке это знают.

Но «маленький клуб из Праги» звучало красиво. Звучало — газетно. Она почти видела заголовок, набранный жирным шрифтом на первой полосе.

— Вопросы? — спросил Грдличка, поднимаясь со стола.

Тишина.

— А… — начала Хана.

— Нет, — сказала Павла.

— Я ещё ничего не…

— Нет, Хана.

— Но Томаш Дворник…

— Заткнись, Хана. Закройся. Потом поговорим.

Грдличка приподнял бровь, но не стал спрашивать. Одёрнул пиджак. Поправил очки. Посмотрел на тренера — коротко, как смотрят на мебель, проверяя, стоит ли на месте.

— Милош, на пару слов. — сказал он, направляясь к двери.

Это было не приглашение. Трене двинулся за ним, как привязанный, и Квета на мгновение поймала его взгляд — затравленный, злой, стыдный — и тут же отвела глаза, потому что нет ничего хуже, чем смотреть на человека, которого унижают, и не иметь возможности помочь.

Дверь закрылась.

Секунду стояла тишина. Две. Три.

— Ну, — сказала Павла Махачкова, выдохнув. — Это было…

— Отвратительно. — закончила Ярослава. Все повернулись к ней. Она всё так же стояла у стены, руки сложены на груди, и смотрела на закрытую дверь — туда, где ушли Грдличка и Гавел. — как хорошо, что я не политик. Как хорошо, что я просто в волейбол играю.

— Точно. — кивнула ее сестра, подошла к ней и ткнула кулаком в плечо: — ну ты даешь, Ярка. Не ожидала.

— Никто не ожидал, — откликается Павла Махачкова: — я так обалдела, когда ты мяч — в потолок! Думала тебя сейчас расстреляют. Вот выведут за угол и того… решением военного трибунала за саботаж.

— Ветер изменился. Теперь нами гордятся. — хмыкает Хана Немцова, садясь на скамейку: — а я думала, что все, конец моей карьере… вам-то хорошо, у вас у всех чемпионские медали и титулы, а я недавно в сборной, меня бы выкинули и все! Кстати, никто не знает, Томаша Дворника тоже пригласили на завтра?

— При чем тут он? — хмурится Павла.

— Ну как… он же — звезда! А звезд обычно приглашают! Видели, как он на Ярку потом смотрел⁈ Эх… — Хана чешет затылок: — знала бы, так сама этот мяч в потолок…

— Ты бы не смогла… — тихо говорит Петра Махачкова: — там пятнадцать метров… у Ярки рука сильная и удар поставленный, а ты — либеро…

— Ну и что? Вон с той стороны либеро — два мяча подряд туда вколотила! Если бы ее не убрали с площадки, то и третий бы… — Хана задирает голову и разглядывает потолок в раздевалке.

— Неа. — упорствует Петра: — не смогла бы.

— Еще как смогла бы! Если бы захотела!

— Ты себя с их либеро не сравнивай. — говорит Ярослава: — я и сама не была уверена, что получится. Вертикально вверх чтобы послать… у меня чуть связки не лопнули. Кроме того, я с подачи это сделала, сама себе мяч подкинула, а та — с удара, подстраиваясь под атаку! Не, так бы и я не смогла бы.

— И я. — кивает Мирослава: — хотя уж у меня такого и в мыслях не было.

— Вы слышали? Там фотографы будут! — вскидывается Хана Немцова, поспешно переводя тему: — надо бикини взять! Вот появятся мои фотки в купальнике на обложках журналов и Томаш Дворник в меня сразу влюбится!

— Ты бы с таким энтузиазмом на площадке работала. — откликается Павла Махачкова: — как себе женихов ищешь.

— И чего вы все в этом Дворнике нашли? — пожимает плечами Ярослава, стягивая с себя майку: — он же дохлый такой… видели тренера у «Крылышек»? Вот кто настоящий мужчина, такой прижмет так прижмет!

— В комитете сплетни ходят что он и его девочки… только вы никому! — понижает голос Хана Немцова: — клянетесь⁈

— Конечно клянусь! — говорит Павла и придвигается чуть ближе.

— Детский сад. — фыркает Мирослава, — Нашли кому верить, этому болтуну Микашеку! — но наклоняется ближе.

— … да что ты такое говоришь, Мирка! — всплескивает руками Хана: — проверенная информация! Гарантированный источник! Точно тебе говорю, мне друзья из нашего комитета звонили, а им — из Советского комитете по спорту рассказали! И я знакома с многими людьми в комитете!

— Ну-ка, например с какими?

— … с Микашеком… но в этот раз он правду сказал! Все как есть! Тренер этот мускулистый — он перед каждым матчем раздевает всю команду, смазывает маслом и…

— Оливковым? Или сливочным?

— … не буду я вам ничего рассказывать! Издеваетесь⁈

— Да ладно тебе! — улыбается Ярка, стягивая с себя шорты: — рассказывай давай, интересно же…

— А чего она…

— Давай уже рассказывай, а то я все в душ никак не могу пойти, пока не закончишь.

— Ну так вот… — Хана наклонилась вперед, глаза у нее блестели: — представляете! Маслом! Всех и каждую и…

Квета вздохнула и откинулась назад, почувствовав что этот очень долгий матч наконец закончился.