Тренировочный День 14

Глава 18

Глава 18

Икарус шёл по ночной дороге ровно, покачиваясь на длинных поворотах, и фары выхватывали из темноты то бетонный столбик ограждения, то кусок мокрого асфальта, то дорожный знак с непривычными чешскими словами — и всё это мелькало и уплывало назад, в темноту, в прошедший день. Дождь начался где-то за Миловице, мелкий, осенний, не по сезону — бил в лобовое стекло косыми каплями, и дворники работали с ленивым скрипом, размазывая воду полукругами. В салоне пахло нагретым кожзамом сидений, чуть-чуть бензином, чуть-чуть потом и чем-то сладким — то ли чешскими вафлями, которые девчата набрали в ларьке на заправке, то ли духами, которые кто-то открыл прямо в автобусе, и запах повис в тёплом, стоячем воздухе салона и никуда не делся.

Свет в салоне выключили. Горела только одна лампочка над водительским местом — тусклая, желтоватая — и от неё по потолку тянулась полоса тёплого света, которая не доставала до задних рядов. Там, сзади, было совсем темно. Водитель, молодой чернявый парень из комендантской роты, вёл автобус молча, сосредоточенно, вцепившись в огромный руль обеими руками, и только иногда щёлкал переключателем поворотника — сухо, коротко — и звук этот был единственным резким звуком во всём автобусе.

Всё остальное было мягким. Гул мотора, шорох шин по мокрому асфальту. Дыхание. Сопение. Кто-то бормотал во сне, кто-то вздыхал, кто-то поворачивалась, устраиваясь поудобнее на двух сиденьях сразу, подтянув колени к груди.

Девчата спали вповалку на креслах, кто где, Валя Федосеева легла на заднем ряду кресел, разом заняв их все. Виктор сидел в третьем ряду, у прохода, откинув сиденье. Не спал. Смотрел в темноту дороги. В руке — термос с крепким чаем, в ногах — сумка с гостинцами — несколькими бутылками той самой, лучшей сливовицы в округе от пана Новотного, копченный шпиг, вяленая бастурма из незадачливого кабана, попавшегося под очередь из спаренного пулемета.

За окном проплывали деревья, невидимые в темноте, угадываемые только по тому, как они на секунду закрывали далёкие огоньки деревень. Чехия ночью пахла мокрой травой и дровяным дымом — по крайней мере так казалось, когда водитель чуть приоткрыл форточку и в салон потянуло свежестью, и влажным, прохладным воздухом, от которого хотелось вдохнуть поглубже и не выдыхать.

Кто-то тронул его за плечо.

Маша. Она стояла в проходе, босиком — кроссовки несла в руке. Волосы распущены, мокрые после наспех вымытой головы. На плечах — чья-то армейская куртка, великоватая, рукава закатаны.

— Не спишь? — тихо.

— На том свете высплюсь, — ответил он и отхлебнул еще крепкого, сладкого чаю из термоса.

— Выспишься там, как же… — она села рядом: — тебя, Вить черти будут в аду жарить. На сковородке. За то что ты бабник и манипулятор.

— А еще за мою харизму и чувство юмора. Ты как?

— Нормально. На удивление нормально после этого Армагеддона в масштабе отдельно взятой войсковой части.

— Это армия, привыкай.

— Вот уж слава богу что не придется… Вить?

— А? — он отрывается от лицезрения ночного пейзажа за окном и протягивает ей термос: — чаю будешь? Особый рецепт на каких-то ягодах, товарищ Вознесенская варила! Видела какие у нее…

— Витька! Будь серьезней!

— Серьезно, у нее такие вот…

— Ты лучше скажи, как так вышло что наша Лилька полосу препятствий так быстро преодолела? Это же войска специального назначения… я конечно Лилькины заслуги не умаляю, но там же все построено так, чтобы на пределе человеческих возможностей было… и они эту полосу раз за разом из года в год, а она — раз и рекорд! Не бывает так… если только она не инопланетянка действительно…

— Ты полосу эту видела? — задает вопрос Виктор, садясь прямо.

— Ну видела…

— Внизу там негде результаты улучшать, там счет на секунды идет. — сообщает Виктор: — основные потери по времени — наверху. Потому что там высота метров пять и на такой высоте человеку страшно становится. Это снизу не видно, а туда заберись — и сразу поймешь. Ноги ватные становятся, руки дрожать начинают, все начинаешь делать медленней и осторожней. Но самое главное — спуск по канату. Он под углом натянут, чтобы легче было, но это тоже трюк… соскользнуть по нему не выйдет, там надо снизу ногами зацепиться, скрестив их в лодыжках, а руками перебирать и постепенно спускаться. А это медленно. И, кстати, заметь, что именно под «канаткой» внизу бассейн с водой.

— Да это лужа какая-то! Грязная и холодная!

— Тем не менее никто не разобьется если упадет… а раз в этом месте сделано, значит именно тут чаще всего и падают. Чтобы не убивались. А теперь представь себе — висеть на канате, держась ногами и перебирая рукам на высоте — медленно выходит, так ведь?

— А Лилька?

— А у Лильки подход нестандартный. Она на канат улеглась сверху и вперед головой! И соскользнула!

— Так они же потом пробовали головой вниз… только поразбивались все. —

— Они снизу пробовали — висеть головой вниз, а тогда скорость не контролируешь и не видишь, как быстро стенка внизу приближается. Вот и… — Виктор развел руками: — надо сверху ложиться, но для этого чувство баланса нужно как у Лильки иметь… и она еще лодыжкой правой ноги как будто обвивала канат, использовала как тормоз и контроль над скоростью спуска. Надо бы ее на горнолыжный трамплин сводить, пусть прыгнет, наверняка у нее получится…

— Все-таки она инопланетянка… — Маша вытягивает шею, выглядывая в мягкой полутьме салона тему их разговора: — вон она, в обнимку с Железновой спит.

— Утомилась. — кивает Виктор: — хорошо, что не стали учебный рукопашный бой на ножах проводить…

— Так там же не ножи, там же товарищ майор предлагал мелки раздать, чтобы видеть кто кого «порезал»…

— Вот ты Маша давно Лилю знаешь вроде, — прищуривается Виктор: — а такие простые вещи не понимаешь. Это для десантников хорошо, а не для нашей вестерианки. Каково им будет дальше служить, если она им всем на спине сердечки мелом нарисует во время учебного боя? Это ж подрыв боеготовности и уверенности в себе. Это мы знаем что по Лильке меряться нельзя, а для них она просто девушка из волейбольной команды.

— Не подумала. — Маша снова вытягивает шею: — но и Аринка хороша! Тот кучерявый, с улыбкой… чуть не покалечила парня!

— Это ж спецназ. Пусть привыкают к опасности. — пожимает плечами Виктор: — это их работа. Головой. — он усмехается и прикладывается к термосу.

— Скорее по голове. Вить, тут девчонкам по приезду надо будет до аптеки сходить.

— А? Зачем?

— Помнишь Синицына полную сумку презервативов себе купила? Семьсот двадцать.

— Сочувствую. А я тут при чем?

— Да не доложили ей, гады аптечные. Там по чеку семьсот двадцать, а по факту на три меньше!

— На три меньше? А… может использовал уже кто?

— Да нет! Один Лилька испортила, когда Вацлаву на голову с балкона сбросила, но должно было семьсот девятнадцать оставаться! А там всего семьсот шестнадцать!

— … вы что сидели и считали?

— Это вон Маслова посчитала с Марковой, им заняться было нечем… пока церемония награждения шла и кино показывали…

— Ладно, заедем.

— Хорошо. И это… слушай… — Маша поерзала на сиденье: — Кривотяпкина эта подходила, хочет в команде остаться, Вить.

— Ну и?

— Чего ты мне нукаешь⁈ — сердится Маша: — ты же тренер! Скажи, что мне делать?

— А ты что сама думаешь?

— Не нужна она нам в команде, Вить! От нее одни неприятности! Она меня не слушается! Кветку Моравцову чуть не покалечила, специально ей в коленку целилась, я уверена! Она потенциально опасный социальный элемент, Вить! А у нас команда камерная, все свои тут, ты вон даже Наташку Маркову в команде оставил, хотя она только за газировкой гонять умеет! У нас даже Светка Кондрашова своя! И… а где Сашка Изъюрева⁈ Неужели забыли⁈ — спохватывается Маша: — ее и правда солдаты…

— Вон она спит. На переднем сиденье. — говорит Виктор: — без паники, товарищ капитан.

— Да я не паникую, просто она всегда такая… незаметная.

— Миссис Целлофан.

— … так я о чем… вот! — Маша снова поворачивается к нему: — дай попить… — она забирает у него термос из рук, отпивает глоток и выпучивает глаза: — что это⁈ Боже мой какая гадость! Кхе-кхе!

— Сливовица. — оповещает ее Виктор. — с чаем. Сперва я думал что в обоих термосах чай, вот и…

— Тьфу, какая гадость! Дай запить! — она отбирает у него стакан, выпивает залпом…

— А тут чистая водка.

— Кха-кха-кха!… ты нормальный вообще⁈

— У меня выходной!

— Ты… где тут вода⁈ Это?

— Сливовица. И это тоже… а тут морс.

— … ненормальный… — Маша прикладывается к бутылке, пьет. Закрывает и держит ее в руке. Подносит руку к горлу.

— Все еще першит. Кто такое пьет вообще?

— Я. Генерал. Товарищ Вознесенская. Переводчица, кстати, тоже не отставала, на вид малахольная, а как разошлась!

— Это та, что на столе потом танцевала без блузки?

— Ага. И вообще, чего ты на сливовицу гонишь, лучшая сливовица во округе! Это просто вкус иметь надо!

— Гадость… а Кривотяпкину я в команду не пущу!

— Ну и не пускай.

— … — наступает молчание. Маша отпивает еще глоток морса из бутылки.

— С другой стороны играет она хорошо… — говорит она уже тише.

— Да?

— Играет она просто как богиня, этого не отнять. Передачу за спину видел? Точно же кладет, как будто видит кто где спиной. На площадке у нее как будто радар в голове наполовину с баллистическим вычислителем. А как прыгает!

— Прыгает высоко. — соглашается Виктор, прикладываясь к термосу снова: — видел.

— Ничего ты не видел! Она так прыгает что… нам бы такую в команду…

— Ну так возьми…

— Ты не понимаешь, Вить! У нее характер ужасный! Она — самовольничает постоянно! С девочками себя ведет высокомерно! Как с ней играть в команде⁈

— Значит не бери.

— Как не брать⁈ Она же играет как богиня! За спину передачи не глядя… а как в воздухе летит! Как птица. А ну дай сюда… — она снова отбирает термос у тренера.

— Там сливовица…

— Знаю уже! — Маша запрокидывает голову и лихо выпивает из термоса. Возвращает его Виктору и утирается рукавом.

— Ты бы поосторожнее с этим пойлом, оно жутко высокоградусное. Ее так-то разбавлять надо, как ликер. — говорит он, заглядывая в пустой термос: — я чаем запивал.

— У нас с тобой проблема, Вить. — говорит Маша, наваливаясь на него всем телом: — а проблемы требуют решений как говорит Синицына. Вот смотри, у нас на носу следующий матч в первой лиге, у нас впереди ТТК и Радиотехник. Ленинград и Рига, нам бы первую лигу пройти, Вить, какая пока высшая… а ты видел, как ТТК играет, да и Рижских роботов-андроидов из будущего тоже видел… там такие дылды и все одинаковые на лицо и размер… такие же как Яра-Мира! О! А давай Ярку с Миркой позовем⁈ А что? Будут легионеры у нас тоже и Петру позовем с Павлой, то-то Лилька обрадуется!

— Они ж граждане ЧССР, Маш. — мягко напоминает ей Виктор.

— Точно. Не выйдет, а жаль. Но нам нужно свое супероружие. У нас есть Железнова, которая отлично играет, несмотря на то что капризная принцесса, у нас есть Лилька, которая еще лучше несмотря на то, что инопланетянка… значит будет Кривотяпкина, которая стерва. Еще одна мне на голову… — она вздыхает и замолкает. Смотрит в темноту за окном.

В салоне автобусе царит все та же уютная полутьма. Из глубины салона слышалось негромкое посапывание, кто-то негромко декламирует вслух стихи, кто-то смеется и снова наступает тишина, разбавленная мерным гулом мотора.

За окнами проплывали полосы дождя и редкие огоньки, а внутри было тихо и уютно, словно весь этот маленький мир автобуса плыл сам по себе сквозь осень и ночь — далеко от всего остального.

— Решено. — наконец говорит Маша: — приму я это стерву, но с испытательным сроком. Еще раз она мне выкинет номер как на товарищеском — я ей такого пинка дам, что она до своего Иваново без всякого самолета долетит в два счета. Так ей и скажи! Еще сливовица есть?

— Понравилась?

— Гадость редкая.

— Еще три бутылки есть.

— Хорошо.

Автобус качнуло на повороте, и Маша мягко привалилась к его плечу. За окном проплыл одинокий фонарь — жёлтое пятно света скользнуло по лицам спящих, прошло по потолку салона и исчезло, и снова стало темно. Дождь усилился. Капли бежали по стеклу наискосок, дрожали, сливались друг с другом и срывались вниз — крупные, тяжёлые. Дворники на лобовом работали чаще, ритмичнее, и в их скрипе появилось что-то настойчивое, почти тревожное.

Водитель, молодой солдатик из комендантской роты — включил обогрев. Сразу стало теплей. Стёкла начали запотевать изнутри, и автобус стал похож на подводную лодку — замкнутый мир, отрезанный от всего, что снаружи. Только дорога, только гул мотора, только дыхание спящих девчонок.

Кто-то на заднем сиденье повернулся во сне и уронил что-то мягкое — то ли куртку, то ли свёрнутое полотенце — оно глухо шлёпнулось на пол и осталось лежать. Никто не проснулся. Арина что-то пробормотала — неразборчиво, сердито, как будто и во сне с кем-то спорила, — и затихла.

Чехия за окном спала. Деревни проплывали тёмными силуэтами — черепичные крыши, шпиль костёла, тусклый свет над крыльцом чьего-то дома. Мелькнула автобусная остановка — пустая, мокрая, с покосившимся расписанием под стеклом. Потом снова деревья, поля, темнота. Где-то далеко, у горизонта, небо было чуть светлее — то ли зарево далёкого города, то ли луна пыталась пробиться сквозь тучи, но не хватало сил.

Маша молчала. Виктор молчал. Автобус покачивался. Было тепло, тесно и спокойно — так бывает только ночью, в дороге, когда все свои рядом. За окном замелькали неоновые огни, въехали в город.

Она протянула руку и взяла еще одну бутылку, вытащила пробку.

— … она крепкая. — напомнил ей Виктор.

— У меня выходной тоже. — ответила ему она и приложилась к горлышку. Выглянула в окно.

— О, скоро на месте будем. Вить… Вить!

— А?

— Скажи, чтобы остановился у аптеки! Эти гады три штуки не доложили!

— Точно! Тащ сержант! Серега! Тормози у аптеки, надо зайти!

Пан Язек Пшистальски работал в ночную смену аптеки вот уже почти двадцать лет и прекрасно понимал дыхание ночного города, отзывающееся даже тут, в аптеке неподалеку от отеля.

С девяти и до одиннадцати в аптеку заглядывают те, кто не успел после работы и кому нужны прописанные лекарства — там и пенсионеры за своим аспирином и успокоительными каплями и отцы семейств за мазью от ревматизма и валидором, порой — предусмотрительные парочки за контрацептивами и предусмотрительные гуляки за антипохмелином и янтарной кислотой. Чуть позже аптека пустела и тогда уже приходили только те, кто по крайней нужде — страдальцы от зубной боли, заставшей среди ночи, когда все стоматологии закрыты — за обезболивающим и спиртовой настойкой, непредусмотрительные парочки — за средствами прерывания и непредусмотрительные гуляки — за аспирином, обезболивающим и вызвать скорую, чтобы им швы на голову наложили. Уже с утра — совсем непредусмотрительные парочки за тестами на беременность и гуляки — за антипохмелином.

Так что пан Язек Пшистальски знал, как именно будет проходить его смена. Плюс-минус одинаково… как и всегда. Поэтому он удивленно поднял брови, когда к нему в аптеку ввалились две девушки, одна из которых тут же подбежала к стойке и стала что-то говорить ему, настойчиво и с претензией.

— Прошу простить, пани. — нахмурился он: — я вас не понимаю. На каком вы языке?

Девушка подозвала свою подругу, и та начала активно жестикулировать, и к великому облегчению Язека, он начал понимать немецкие слова! Девушка говорила на немецком, слава богу Язек знал язык своего деда, недаром летом ездил к старикам отдыхать.

— Warte, warte! — поднял он руки вверх: — Nicht so schnell! Was ist passiert? (Не так быстро! Что случилось?(нем.)

— Mein Freund hat in Ihrer Apotheke 720 Kondome gekauft! (Моя подруга купила у вас в аптеке семьсот двадцать презервативов! (нем.)) — топнула ногой девушка с короткими, светлыми волосами: — Und es waren nur noch 717! Drei weniger! (А их оказалось всего семьсот семнадцать! На три меньше! (нем.))

Пан Язек моргнул. Посмотрел на девушку. На ее подружку — высокая, молодая, сильная девушка. Обе — молодые и сильные. Мысленно поделил семьсот двадцать на два, прикинул время и сглотнул.

— Ради Бога извините меня старого! — склонился он в поклоне: — я испортил вам такую ночь!