Тренировочный День 14

Глава 6

Глава 6

Квета подбросила мяч вверх, привычным жестом, отработанным до автоматизма. Обычная верхняя подача, то самое движение, которое она могла бы повторить во сне. Подбросить мяч вверх, проследить за тем, как он взмывает к потолку, останавливается, замирает там, наверху… и потом падает вниз. На второй трети этого падения — оттолкнуться ногами от покрытия, зараннее выбрав слабину в коленях, толкнуть планету вниз, взлетая вверх с отведенной назад рукой.

Удар! Звонкий шлепок по коже и молния мяча стремительно уносится вдаль, на ту сторону площадки!

Вот то, из-за чего Квета в свое время пришла в волейбол — ей нравилось играть. Нравилось то чувство, с каким она провожала взглядом уносившийся мяч, нравилось подхватывать его за несколько сантиметров до падения, управляя своим телом в полете, нравилось понимать своих девчат без слов — на каком-то немыслимо быстром уровне, когда даже рта открыть не успеваешь, но знаешь, что этот мяч возьмут, а вот тут тебе бы лучше двигаться быстрей.

Нравилось, когда за сеткой напротив тоже стояла команда, которая принимала твои мячи и отправляла их назад, когда это была игра, а не избиение в одни ворота с сухим счетом. И счет в такой игре не так важен, важно то чувство, которое возникает, когда ты видишь, что твой сложный мяч на той стороне приняли и отправили обратно.

Вот из-за чего Квета пришла в волейбол. Но с тех пор многое поменялось и счет на табло стал главным из-за чего они все выходили на площадку. Главное — победа, так учили их. Неважно как ты победил, главное — победа.

На той стороне мелкая либеро с повязкой на голове легко приняла ее подачу и подвесила мяч в воздухе.

— Алди! — прозвучал боевой клич и в воздух взмыли две девушки, сейчас будет пайп!

— Ха! — в ответ над сеткой взлетают Яра-Мира, вытянув руки в двойном блоке! Но девушки с той стороны не бьют, а опускаются вниз… неужели снова из-за их спины вылетит добивающая? Но нет, девушки были приманкой, заставив Яру-Миру выработать свой ресурс на двойной блок, а мяч перехватила «семерка», гениальная Железнова, которая просто закатила его через сетку кончиками пальцев, едва-едва коснувшись…

— Мой! — рванула с места Квета, видя, что Ярослава и ее сестра — не справятся, они только опустились и восстанавливают равновесие, а вот она…

Прыжок! На этот раз не вверх, а вперед и в сторону, она летит над покрытием вытянув руку вперед и… успевает отбить мяч до того, как тот ударится о покрытие площадки. Удар всем телом выбивает из нее дух, она успела только напрячься после успешного отбива. Некоторое время она собирается с мыслями, слышит свисток за спиной. Розыгрыш.

Она встает, поправляет наколенники, бросает взгляд на табло. Да, очко соперникам. Она отбила в аут?

— Я отбила в аут? — говорит она вслух: — курва, пся крев!

— Ты все сделала правильно. — на ее плечо ложится тяжелая ладонь Ярославы Коваржовой: — это мы не успели подобрать потом.

— Верно. — кивает ее сестра Мирослава: — ты все сделала правильно… капитан.

— Тайм-аут! — кричит Милош Гавел из-за линии и машет рукой: — замена игрока!

Квета повернулась. В коридоре, по пути на площадку, он уже попытался её остановить. Загородил проход, начал говорить — спокойно, рассудительно, как взрослый с ребёнком. Она не стала слушать. Сказала «я выхожу на площадку, пане Гавел» и прошла мимо, протиснувшись между ним и стеной. Он не успел ответить — дверь в зал уже закрылась за её спиной, перерыв кончился, матч начался, времени у него не было.

Теперь у него было время. И повод — ноль-один на табло и капитан, которая валяется на паркете после неудачного приёма.

— Что будешь делать? — спокойный вопрос от Ярославы. Квета посмотрела на нее. Ярослава Коваржова, легенда. Она и представить не могла себе что будет играть с ней в одной команде, пусть даже только на один матч.

Ярослава и Мирослава, ее сестра, знаменитые «Яра-Мира», их фото вместе в свое время обошло все чешские таблоиды, кто-то даже своих детей так называл — Яра-Мира. Тут же стоит Хана Немцова, Петра и Павла Махачковы… игроки национальной сборной. Может быть у нее никогда в жизни больше такого не повториться, выйти на площадку с такими людьми. В обычной своей жизни она могла мечтать только попросить у них автографы, а тут — они вместе на площадке, по одну сторону сетки и более того, она — их капитан. Пусть только на одну игру, но все же…

— Ты можешь приземлиться. — вставляет Хана Немцова: — они же тебя уйдут. Уволят, погонят из спорта совсем… житья не дадут потом.

— Идут они к черту. — неожиданно для самой себя говорит Квета: — плевать. У меня есть эта игра и этот клуб.

— Квета, подумай. — говорит Хана, подавшись чуть вперед: — мне нравится то, что ты делаешь, но это же твоя карьера. Они тебя потом в покое не оставят. Товарищ Грдличка очень злопамятный.

— Что они мне сделают? — оскаливается Квета: — уволят? Я и так уходить собиралась. Все что у меня осталось — эта игра. И это у меня никто не отнимет! Разве что… — она оглядывается вокруг: — разве что вы…

— Я не буду никого в лицо бить мячом. — тихо говорит Петра Махачкова: — это неправильно! Мне как-то раз прилетело, так болело потом… и синяки были. Я как панда была!

— Это точно. — хохотнула ее сестра Павла и положила руку на плечо Квете: — мы с тобой, капитан.

— Мы тоже. — еще одна ладонь на плече. Нет, даже две. Яра-Мира. Квета сглотнула, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза. Она и не ожидала…

— Нам-то легко говорить. — Хана Немцова выпрямляется: — нас никто потом отстранять не будет. Вся тяжесть ответственности на нее ляжет.

— Ты, Немцова, не выкручивайся, а скажи, как есть — ты за капитана или против? — поворачивает голову Ярослава Коваржова и Хана отступает на шаг назад, поднимая руки под тяжелым взглядом.

— Я — за. — говорит она: — мне и самой эта идея не нравится. Но это пусть она сама решает… все же не наши карьеры на кону, а ее.

— У меня никакой карьеры и нет. — говорит Квета, чувствуя себя легко и свободно: — двенадцать лет за городской клуб второй лиги играть, кого я обманываю? Что меня в сборную возьмут, в моем возрасте и с моими травмами? Давно пора себе «план Б» придумать. Буду помидоры выращивать в деревне, вон бабка давно меня зовет… это мой последний матч в этом клубе.

— Как скажешь, капитан. — говорит Ярослава и все остальные — кивают, соглашаясь.

— Что они смогут сделать тому, кому нечего терять? — задумчиво говорит Хана Немцова: — интересная идея…

— Тайм-аут! — надрывается за белой линией Гавел Милош, складывая ладони буквой «Т»: — Моравцова! Замена!

— … как переедешь — приглашай на помидоры…

— Обязательно. — Квета подумала, что надо будет попросить у Ярославы и ее сестры автографы. После игры.

Маша видела всё. Она стояла у сетки, крутила мяч в руках, въевшаяся в душу привычка, от которой не могла избавиться с детства, — и смотрела на ту сторону площадки, где происходило что-то странное.

Тренер чешек кричал. Стоял за линией, красный, со сложенными буквой «Т» ладонями, и кричал — «тайм-аут, замена» — а его команда не шла. Не игнорировала демонстративно, не поворачивалась спинами. Просто стояла кругом — шесть человек, плечом к плечу — и разговаривала. Между собой. Не с ним. Он кричал, а они разговаривали, и это было так неправильно, так неправильно, что Маша перестала крутить мяч.

Она бросила короткий взгляд на своего тренера, на Виктора. Тот стоял за белой чертой у края площадки, спокойно, расслабленно, о чем-то разговаривая с Жанной Владимировной, но одновременно контролируя взглядом всю площадку. Увидев, что она смотрит на него — ободряюще кивнул, улыбнулся и показал большой палец, дескать молодец, Волокитина, справляешься, продолжай так дальше. Она хотела фыркнуть ему в ответ, мол сама знаю, но поняла что тот не услышит и перевела взгляд на чешскую команду и их тренера, который размахивал руками. Игра остановилась сама собой, судья точно так же, как и она — уставился на происходящее, видимо не понимая, что ему делать.

Она подумала, что же такое должно произойти чтобы ее команда тоже перестала Витьку слушаться… снова перевела взгляд на него. Он снова улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами и показал большой палец. Она поспешно отвела взгляд и почувствовала, как щеки становятся горячими. Бесит этот… бабник. Он ей и не нравится вовсе, это Лилька с ним носится как с писаной торбой «Витька то, Витька се!». Она уперла руки в бока и выпрямилась, глядя как чешки продолжают игнорировать своего тренера.

— Маш? — Валя Федосеева подходит ближе: — что там за бунт на корабле? Играть будем?

— Кто бы знал… — Маша смотрит через сетку и поворачивается к Вале: — Валь! А ты бы при каких обстоятельствах вот так нашего тренера стала бы игнорировать?

— Чего? — Валя моргает. Хмурится. Чешет в затылке.

— Ну?

— Да не нукай ты… — Валя разводит своими могучими руками в стороны: — не знаю я. Витька… он же не авторитарный. Он и не приказывает обычно ничего, мы сами все.

— Это потому, что Виктор Полищук — прирожденный манипулятор и гипнотизер. — говорит Юля Синицына, подойдя к ним: — он все устраивает так, что мы думаем, будто нам самим этого хочется.

— Не преувеличивай, Юль…

— Да? Вот тебе факт — ему нужно было наедине с Жанной Владимировной остаться, и мы все — отправились в прогулку по ночной Праге. Два факта, Мария, два абсолютно не связанных между собой факта. Совпадение? Случайность? Все задавай себе вопрос — кому это выгодно? И что бы там не происходило — все и всегда льет воду на мельницу Виктора.

— У них двадцатка слабая. — говорит Арина Железнова, которая стоит рядом: — Маш, давай я ее выбью? У нее коленка левая больная, видно, что она ее бережет, влуплю пару раз — станет хромать…

— Арина!

— Даже одного раза хватит, если заряжу как следует…

— Ничему тебя жизнь не учит, Принцесса Железяка. — гудит Валя Федосеева: — посеяв насилие ты пожнешь насилие. Мало тебе было от Лильки в тот раз?

— … да все я понимаю! — обижается Арина: — но если их вывести из себя, спровоцировать, то они ошибок больше начнут совершать! И… уж от кого, так от вас я это выслушивать не собираюсь, тетя Валя! Вы в тот раз актеров чуть не покалечили на съемочной площадке!

— Тетя Валя⁈

— Валь, успокойся, она же мелкая совсем, ей только восемнадцать стукнуло…

— Это я — тетя Валя⁈

— Валь, ну чего ты…

— Нет, она бы еще «баба Валя» сказала!

— Я тут самая старая, Валь, ты моложе меня на пять лет… все, все. А ты, Железнова, больше ее не провоцируй.

— Так, а я что? Как к ней обращаться? На «ты» и «Валька», как вы все? Я так не могу, Валентина Федоровна — человек взрослый и солидный и…

— «Валентина Федоровна»⁈

Судья наконец собрался с духом и объявил перерыв, девушки потянулись с площадки на скамейку, рядом с которой стоял Виктор и задумчиво смотрел на чешскую команду.

— Вить, что происходит-то? — спрашивает у него Маша, взяв протянутое полотенце и уже успев отпить из предложенной бутылки с минералкой.

— А происходит слом карьеры. — рассеянно отвечает Виктор, продолжая смотреть на тренера чешской команды: — или я ничего не понимаю или чья-то карьера сегодня полетит вниз стремительным домкратом. Хрусть и пополам…

— Где? — Маша поворачивается и вместе с ним смотрит на чешскую команду, которая стоит у своих скамеек и выслушивает своего тренера.

— Где⁈ — вторит ей Лиля Бергштейн, которая вклинивается между ними и смотрит туда же: — не вижу. Вить?

— Много званых, но мало избранных. — туманно замечает Виктор и поворачивается к ним: — Маш, а ты чего скажешь?

— У них команда сильная. Очень сильная, — отвечает Маша на автомате: — правда эта двадцатка… — тут она спохватывается и складывает руки на груди: — Витька!

— А?

— Юля говорит, что ты манипулятор. И ты снова мной манипулируешь! Не пытайся тему сменить!

— Юля права. Я манипулятор.

— А еще он хлеб в сахарницу макает, я сама видела. — вставляет Лиля: — и храпит и ноги у него холодные — жуть!

— Лилька!

— А я чего? Я — прелесть.

— Она — прелесть. — соглашается с Лилей Виктор: — тут я даже спорить не буду. Вон как на нее этот молодой смотрит… как там его? Дворник? Интересная фамилия. Говорят, он актер!

— Он меня на площади леденцами угощал и такими длинными булочками, длинные и тонкие, вдоль разрезаны, а там сверху какая-то штуковина нанесена, пряная и острая, а потом все вместе в духовке запекается, вкуснотища! — сообщает Лиля.

— Тебе лишь бы поесть. — отмахивается Маша: — Вить, а Вить! Давай говори уже!

— А чего говорить? — вздыхает Виктор: — видишь же, что происходит. Кто-то из руководства на самом верху решил нас наказать, вместо команды второй лиги нам подсунули национальную сборную, сыгранную команду уровня мирового чемпионата. Но заменить капитана они не могли, капитан у них в реестре записана. Вот и вышло так, что все, кроме капитана — из сборной. Они тут — инструмент мести, Маш. Но… — на лице у Виктора расплывается улыбка: — в такие моменты я всегда вспоминаю Александра Грина.

— А? — не понимает Маша.

— Люди не инструменты. — объясняет Виктор: — они решили все по-своему. Чтобы выиграть этот матч они должны были усадить «двадцатку» на скамейку запасных и не трогать ее до конца матча. Но «двадцатка» вышла на площадку, вышла с капитанской повязкой на рукаве и с гордо поднятой головой. Я могу ошибаться, но мы видим там самый настоящий бунт. Она против того, чтобы играть нечестно.

— Лучше бы она это сразу высказала. — ворчит Маша: — а долбить нас игроками сборной в первом сете — это было нормально?

— Она же тоже человек, Маш. — поворачивает к ней голову Виктор: — у нее карьера, у нее амбиции, страх в конце концов. Это международный матч, и я только сейчас понимаю, насколько он важен для них. Полагаю, что на нее очень сильно надавили… а сейчас у нее наконец лопнуло терпение. Как там — «приходит день, приходит час, приходит миг… и рвется связь»! — напевает он.

— Поешь ты просто ужасно…

— Кипит гранит, пылает лед и легкий пух сбивает с ног — что за напасть!

— Боже… пожалуйста прекрати.

Катя Рокотова стояла рядом, сложив руки на груди и все слышала. И ужасное пение Полищука, и его дурацкую манеру все превращать в фарс и нелепые заигрывания Волокитиной… она же капитан!

Но больше всего ее задели слова про то, что люди — не инструменты. Как не инструменты? Она помнила свою игру в сборной, там каждый человек был на своем месте, каждый выполнял свою функцию и если не справлялся, то его безжалостно отправляли в утиль. Вот как ее, например. И она собиралась снова проторить свой путь наверх, но на этот раз — не совершать больше таких ошибок, не промахиваться, стать более эффективной. Стать совершенным инструментом. А тут этот Полищук выдает романтику… да она помнит, что там Грин писал «сделай ему это чудо, если ты в состоянии. Новая душа будет у него и новая у тебя. Когда начальник тюрьмы сам выпустит заключенного, когда миллиардер подарит писцу виллу, опереточную певицу и сейф, а жокей хоть раз попридержит лошадь ради другого коня, которому не везет, — тогда все поймут, как это приятно, как невыразимо чудесно.»

Это — невыразимая чушь, никто и никогда не станет придерживать своего коня ради того, чтобы подарить кому-то чудо, начальник тюрьмы не выпустит заключенного, а миллиардер не подарит ничего и никому просто так, иначе он быстро перестанет быть миллиардером. Начальник тюрьмы перестанет быть начальником тюрьмы, а станет заключенным сам. Жокей станет безработным. Потому никто и никогда так не делает. Чушь.

Она перевела взгляд на «эту блаженную» Бергштейн и сделала поправку — кое-кто действительно может так сделать. Именно поэтому эту Бергштейн никогда не назначат начальником тюрьмы. Или жокеем, если на то пошло.

Она перевела взгляд на капитана команды «Олимп», девушку с номером «двадцать» на майке. Ее уволят, подумала она, уволят как пить дать. Зачем ты это делаешь, Квета Моравцова? Или она тоже приняла свое поражение и стала просто играть? Может…

— Дульсинея! Дуся! Кривотяпкина!

— Пожалуйста прекрати коверкать мое имя, Бергштейн.

— Давай играть!