Три истории на моих поминках

Глава одиннадцатая

Шесть часов до автобуса.

Лера приходит в бежевых замшевых сапогах, и замша выглядит настолько новой, что я начинаю подозревать Леру в способности левитировать.

Я в кроссовках, черных. Бабушка говорит, это практичный цвет. На моих черных практичных кроссовках контрастно отсвечивают брызги осенних луж.

Принцесса-снежинка и муха встретились в кофейне.

Лера рассказывает, что ей известно о судьбах наших одноклассников. Я с трудом вспоминаю их имена, мы попрощались еще в четвертом классе. Она долго говорит о том, на ком женился Игорь и где он работает, я помню об Игоре только, что, когда нам было семь лет, мы играли в салочки на футбольном поле и он врезался лицом в ворота. Крови было много. Миша подсел на ставки на спорт и постоянно всем врет, занимая деньги, что попал в автокатастрофу или что его папа в больнице, а потом не возвращает долг годами. Я даже не помню, как выглядел Миша.

Мне кажется, что я сижу как-то неправильно. Руки лежат на столе, но неестественно. Я убираю их под стол, получается нелепее. От моей неловкости руки становятся больше, плечи пухнут, грудь странно зависает в воздухе. Я пытаюсь вспомнить, как люди вообще управляются со своими конечностями. Как расслабляют плечи. Лера сидит, лениво облокотившись на стол, и я пытаюсь отзеркалить позу. Но я не Лера, я в такой позе просто скрючиваюсь над столом.

Лера спрашивает, кем я работаю. Я отвечаю скупо, подобно ребенку, которого родители спрашивают, как прошел день, отвечаю, отбивая все желание углубляться в подробности. Я даже не говорю, что живу в Германии. Взрослая Лера кажется мне чужеродной. Да и о прежней Лере я ничего не помню, кроме своих детских ощущений: я хочу быть подругой Леры; я хочу быть Лерой; Лера любит меня не так сильно, как я ее.

Взрослая Лера не вызывает у меня никакого интереса, я даже не пытаюсь дать ей шанс. Во взрослом лице Леры я вижу черты ее матери, и мне хочется выплеснуть на это лицо кипяток из стоящего между нами чайника.

Я извиняюсь и говорю, что отойду вымыть руки.

В туалете я осматриваюсь по сторонам, убеждаюсь, что рядом никого нет. Разуваюсь и аккуратно мочу запачканные кроссовки водой с каплей мыла, потом стираю его влажной ладонью. Я слышу приближающиеся шаги и быстро влезаю обратно в обувь.

На стене рядом с зеркалом черным маркером написано: «Кто ты, когда тебя никто не видит?»

Пять часов тридцать минут до автобуса.

Я пытаюсь произнести это вслух, мозг отправляет команду, но рот не открывается. Я пробую еще раз, еще, импульс затухает где-то на середине пути. Язык уже немножко напрягается, но губы все еще сжаты, спазм проходит волной по горлу. Я вжимаюсь ногтями в ладони, и слова наконец-то выходят из меня:

— Лера, можно задать тебе вопрос?

— Да. — Лера вроде отвлекается от телефона, в который успела залипнуть, пока я молчала, но не до конца: уши уже со мной, а глаза нет.

— Почему мы перестали дружить?

— Что? В смысле? — Теперь уже и глаза Леры вернулись ко мне.

— Ты перестала со мной дружить в четвертом классе.

— Ты же перешла в другую школу.

— Нет, ты перестала со мной общаться до этого. Я тогда не ушла в другую школу.

Лера молчит, раздумывая над ответом. Вероятно, подбирает формулировку. Я вижу, как ей резко стало неуютно за нашим столом, и радуюсь, что мы наконец-то на одной волне.

— Ты можешь мне рассказать, это же уже неважно, — подбадриваю я ее.

Это все еще важно.

— Да, — вздыхает Лера. — это очень неловко, но это было давно и действительно уже неважно. Уже можно рассказать.

Это все еще важно.

И я хочу услышать, как Лера назовет вслух настоящую причину. Я хочу услышать, как плохо это звучит. Я хочу, чтобы Лера положила голову на плаху. А я проявлю милосердие.

— В общем, я была влюблена в Игоря. А он сказал мне по секрету, что ему нравишься ты, хотел, чтобы я помогла ему найти к тебе подход. И я разозлилась и подумала, что ненавижу тебя.

Я пялюсь на Леру и не могу придумать, что сказать, Лера нервно продолжает:

— Я знаю, что это было очень глупо, а Игорь вообще того не стоил. Извини.

Это было давно и действительно уже неважно.

Я одержимо слежу за сторис Леры в «Телеграме» последние полгода. Я злорадствую, когда вижу, что она перебарщивает с тональником. Я подмечаю, что каблуки, которые она носит, давно вышли из моды и выглядят пошло. Я смеюсь над тем, как вздернуты ее губы из-за гиалуронки. Голову на плаху надо класть мне.

Я смотрю на Леру и искренне улыбаюсь, впервые с того момента, как мы встретились. Я говорю ей:

— Ладно. А что у тебя было дальше с Игорем, после того как я ушла из школы?

Лера неуверенно улыбается в ответ:

— О-о, это долгая история.

Я проверяю время на телефоне и предлагаю ей попробовать уложить эту историю в полчаса. Пока Лера рассказывает, как сходилась и расходилась с одноклассником, которого я едва помню, я думаю, что мы с ней могли бы быть наравне. Принцессой и бабочкой. Если бы это еще было важно.

Четыре часа до автобуса.

У бабушки с дедушкой пахнет кислой капустой: бабушка разливает щи по плошкам под заморозку. Я радуюсь, что после болезни мой нос все еще немного заложен и запахи притуплены. Прикидываю, пропахнет ли пальто.

Дедушка читает новости в интернете.

Я брожу из одной комнаты в другую. На кухне я только путаюсь у бабушки под ногами. Если сесть рядом с дедушкой, то получится, что я пялюсь в экран его монитора, это как-то неприлично.

По телевизору показывают интервью с молодыми финалистками конкурса красоты. Их спрашивают, кто такой Ленин, они не знают ответ, ведущий хищно набрасывается на них, добивая вопросом, кому посвящен памятник «Медный всадник». Я слышу, как на кухне смеется бабушка.

Я захожу на кухню и с вызовом спрашиваю бабушку, не хочется ли ей отвлечься от супа и провести время со мной. Бабушка предлагает мне просто посидеть под боком. «Под боком» на микроволновке уже дремлет кошка. Но кошке сегодня никуда не уезжать.

Я говорю:

— Тогда я пока сбегаю в магазин. Заканчивай свои дела.

Три часа сорок минут до автобуса.

В магазине я покупаю сигареты и зажигалку.

Я сажусь на влажную ледяную скамейку у подъезда и срываю целлофан с упаковки. Доставать первую сигарету из пачки всегда тяжело, они слишком прижаты друг к другу, не за что зацепиться. Доставать первую сигарету из первой пачки за полгода еще тяжелее. Руки дрожат, то ли от холода, то ли от нетерпения.

Если бабушка сейчас выглянет из окна, она увидит, что я все-таки смогла достать сигарету. Пульс учащается, отчасти от этой мысли, отчасти от страха перед первой за долгое время затяжкой.

В мои пятнадцать я ждала дней, когда бабушка с дедушкой уезжали закупаться продуктами на неделю вперед в «Ашан». Тогда у меня было несколько часов в запасе, и я шла курить на балкон. Смотрела по сторонам, нет ли кого на соседних балконах, кто потом на меня настучит. Курила минуты три, сердце разгонялось от волнения, голова чуть кружилась, желанное удовлетворение не приходило, но я все равно докуривала сигарету до конца. Потом надо было как-то похоронить окурок. Я выбрасывала его в мусорное ведро, старательно заматывая в туалетную бумагу: пусть маскируется под использованный тампон. Проветривала квартиру, втирала ароматизированное мыло в ладони. Пыталась вернуться к делам, но мысль о спрятанном окурке не отпускала, и я все-таки шла выносить мусор, на всякий случай. Час суеты вокруг одной сигареты, от которой я не получала удовольствие, слишком занятая заметанием следов.

Я не хочу нагнетать, не хочу, чтобы таймер, отстукивающий минуты до отъезда в моей голове, прорвался наружу и занял все пространство между нами. Вели бы они себя по-другому, если бы понимали, что я не планирую приезжать в ближайшие годы?

Я мну сигарету в руках и злюсь, что сорвалась и купила дурацкие сигареты, я прокатываю сигарету между пальцев, и незажженный табак сыпется на землю. И немного мне на пальто.

Хотела бы я, чтобы они вели себя по-другому? Наряжались к моему приезду так, как одеваются, когда приезжают гости? Готовились и накрывали стол? Жили, ожидая меня?

Бабушка с дедушкой давно не знают, что происходит в моей жизни. Об их жизни я тоже слышу урывками. Ели суп. Сходили в магазин. Смотрели концерт по телевизору.

Я вытаскиваю из пачки одну сигарету за другой и с силой, до разрыва тонкой бумаги, перетираю их между пальцами.

Три часа до автобуса.

— Ваша кошка меня совсем не уважает, — жалуюсь я. — А ведь это я ее сюда притащила.

— Да ты мамка-кукушка просто, принесла нам и не появляешься, вот она и не привыкла к тебе.

— Мстит, короче.

Я мрачно смотрю на затаившуюся под креслом шипящую на меня кошку. Кошка ждет, пока я перестану сидеть, поджав ноги. Опущу их на пол, а она выскочит и вцепится в мои ступни зубами. Зачем нападать, если я даже не провоцирую?

Бабушка с дедушкой сидят по разные стороны от меня.

Бабушка просит:

— Ну расскажи, как тебе живется в Германии?

Мы ходим по кругу. Но в первый день она задавала этот вопрос бодро и кокетливо, а теперь — жалобно и тоскливо.

— А вы приезжайте — и увидите сами.

Я бы хотела, чтобы они увидели, как в марте расцветают магнолии и сакуры во дворе. Может быть, даже застали бы тот редкий момент в апреле, когда нежданный снег выпадает на раскрывшиеся розовые бутоны и мой припаркованный у дома велосипед, а на следующую ночь тает под натиском солнца. Чтобы попробовали чай, который я выставила в стеклянных банках на кухонных полках. Я бы хотела, чтобы бабушка посоветовала, стоит ли пересадить папоротники в спальне в горшки побольше. А дедушка подсказал, как провести проводку для люстры в гостиной.

— Ну чего ты все шуткуешь, расскажи действительно.

— А почему сразу шуткую?

— Да куда мы поедем, ты чего? Мы старенькие уже.

— Это вы сами про себя придумали.

— Нет, ну правда, расскажи нам.

— А что рассказать-то? Я же и так рассказываю. Когда ездим куда-нибудь, кидаю в чат фотки. Елку наряжаем дома — тоже вам отправляю. Как-то так и живем. Вас конкретное что-то интересует?

— Нас все интересует. Как вы там время свободное проводите?

Ходим на концерты малоизвестных левых панк-групп. На протесты против набирающей обороты ультраправой немецкой партии. На читки свежих русскоязычных пьес. Я зову домой подруг, и они просят меня научить их красиво крутиться на пилоне.

— Ездим куда-нибудь, ходим в кафешки, с друзьями видимся. На велосипеде катаемся. Кино смотрим.

— Ну а как вы, например, кино смотрите?

— Да так же, как и раньше. Дома или в кинотеатре.

— Но вы же в кинотеатре ничего не понимаете.

— Да вроде понимаем.

— Ну а скажи, а мигрантов у вас много там? — подключается дедушка.

— В смысле? Ну я вот, например, точно есть.

— Да не ты… Черные мигранты есть?

— Да, а что?

— А кем они работают?

— Без понятия. В банках, наверное, и консалтинге.

— Но инженеров среди них нет?

— Откуда я знаю? Господи, как это относится к моей жизни?

Я не успеваю заметить, как с каждой фразой раздражаюсь все сильнее. Бабушка с дедушкой рисуют в голове катастрофичные картины о том, как я на самом деле несчастлива где-то там, на недостижимом куске планеты. Я набираю воздуха, чтобы на одном дыхании выдать:

— Я живу в центре города, из дома выхожу, а вокруг все красивое, у нас безопасный район, курьер оставляет посылки прямо в подъезде на лестнице, новый телевизор в коробке может на лестнице тебя неделю из отпуска ждать, никто его не возьмет, мы много путешествуем, у нас друзья, я себе здесь не могла позволить такое качество жизни, я живу, путешествую, я не умираю с голода, у меня все хорошо, правда хорошо, и дома у меня классно, а вы и убедиться своими глазами не хотите, и на слово мне не верите, придумываете, что у меня плохо, а у меня все хорошо.

Весь этот монолог звучит как ускоренное дважды голосовое сообщение, и бабушку с дедушкой ошарашивает мой напор. Мне мгновенно становится неловко за то, что из меня вырвалось, потому что это совсем не то, о чем я хотела говорить. Я спрашиваю немного жалобно:

— Ну правда, может, подумаете о том, чтобы сделать загранпаспорт, приехать, посмотреть? — Этот вопрос, теперь заданный серьезно, сразу кажется мне глупым. Я мысленно вырезаю бабушку с дедушкой, сидящих сейчас у себя в гостиной, и вклеиваю их сначала в полуторачасовое такси до аэропорта, потом в узкие кресла первого самолета, второго самолета, я представляю их растерянными в аэропорту на ночной пересадке, пытающимися понять, что значат таблички навигации на английском языке, а потом уснуть на неудобных металлических сиденьях у гейта. Все это кажется неправдоподобным. Мы не из тех семей, которые сидят на веранде в Европе, безмятежно потягивая неоново-оранжевые апероль-шприцы, а зимой вместе ездят на горнолыжные курорты в Альпы, и уже такими не станем.

— Кош… — грустно начинает бабушка, но я ее перебиваю, с новой идеей, более удачной:

— Мы могли бы встречаться в Турции.

Где-то, куда они смогут долететь прямым рейсом без пересадок. Я бы бронировала нам отель «все включено» на берегу моря, с личным трансфером из аэропорта, чтобы поменьше ходить и не ждать автобус на жаре. Я бы заказывала им адана-кебаб в ресторане, а бабушка говорила бы, что это, конечно, не мясо по-французски, но тоже ничего, дедушка бы мечтательно улыбался, думая о бабушкиной стряпне, а я бы за все платила и прятала от них чеки. Бабушка с дедушкой бы немного подзагорели. Я давно не видела их загорелыми. Они давно не видели море.

— Или хотите — в Армении? — пробую я, видя скепсис на их лицах. — В Грузии? Вы же там были в молодости, вам нравилось там.

Но их скепсис не убавляется от того, что я продолжаю перечислять названия чужих, неуютных стран.

Я шлю бабушке с дедушкой телепатический сигнал: какая разница, какая страна, там же буду я.

Я чувствую, как сквозь виски меня пронизывает их телепатический ответ: да почему ты вообще там, а не здесь?

Два часа до автобуса.

— Чем-то горелым пахнет. — Бабушка принюхивается так активно, что я вижу, как поднимается и опускается кончик носа. — Сходи-ка на кухню, проверь, я плиту не забыла выключить?

Я иду на кухню. Конфорки выключены, духовка тоже. Но теперь тоже начинаю чувствовать запах. По ногам тянет сквозняком из открытой форточки — бабушке всегда душно. Я выглядываю на улицу.

Черные струи дыма медленно поднимаются от земли. Я поспешно закрываю форточку и кричу дедушке, чтобы он тоже закрыл все окна в других комнатах. Я возвращаюсь к бабушке и говорю:

— Пожар на улице, вроде небольшой.

Бабушка озабоченно охает, встает из-за стола решительно, но медленно, потому что бабушка уже все делает медленно. Она идет на балкон, чтобы лично убедиться, что я права, что-то приговаривая себе под нос.

Я беру телефон и набираю 112. Диктую ответившей мне женщине название улицы и номер дома. Она просит подождать, чтобы проверить данные в компьютере. Потом говорит: «По вашему адресу уже вызвали. Едут» — и бросает трубку.

— Кто-то до меня уже позвонил, — передаю я бабушке с дедушкой. — Давайте, наверное, эвакуироваться на всякий случай. Мало ли что.

— Да ладно тебе, — машет рукой дедушка. — Там не так уж сильно горит, до нас не дойдет.

— А если дойдет? Вы же быстро не спуститесь.

— Ой, кыса, не морочь голову, ничего не будет.

— Ну как знаете.

Я смотрю на часы. Минут через десять мне пора выезжать на автовокзал.

Время закончилось. Мы ни к чему не пришли. Бабушка с дедушкой отмахиваются от идеи о встрече на нейтральной территории. Думают, что мы прощаемся до моего следующего отпуска. Или просто до того момента, пока у меня не закончится рабочий контракт и я не вернусь домой.

Я еще могу успеть сказать им что-то важное, что-то, что им стоило бы знать. Что я «там» не «просто работаю». Что я там живу. Сказать сейчас, пока мы сидим в одной комнате, рядом друг с другом, видим лица друг друга, можем друг друга коснуться.

По телевизору рассказывают, как в Киеве в очередной раз выдали кадры из компьютерных игр за успехи на фронте. Я вижу, что и бабушка, и дедушка полностью отвлеклись на сюжет.

В дедушкиной комнате чуть отклеиваются обои. Бабушка рассказывала, что дедушка отказывается делать ремонт, говорит, что уже устал, устал от перемен, вот умру — хоть стены сносите, а пока не трогайте у меня здесь ничего. Я не трогаю.

Если бабушка с дедушкой рисуют в голове катастрофичные картины о том, как я на самом деле несчастлива где-то там, на недостижимом куске планеты, то я рисую в голове катастрофичные картины о том, как бабушка с дедушкой секретничают наедине, несчастливые из-за того, что я не рядом с ними.

У чехословацкой стенки в гостиной осели ножки и чуть покосились дверцы. Лак рядом с ручками облез. Десять лет назад я предлагала бабушке купить новую мебель, бабушка старательно рассматривала каталоги в интернете, но ей ничего не понравилось. Бабушка сказала, что покупать какое-то говно не хочется, а лучше как будто бы ничего теперь и не производят. Спустя годы я радуюсь, что не настояла на своем. Чехословацкая стенка застыла в пространстве квартиры бабушки с дедушкой вместе со стрелками стоящих на ней советских часов с кукушкой.

Почему я боюсь ранить их своей правдой, своей жизнью, своим мнением, словно они хрупкие и не выдержат? Я всю жизнь наблюдала за тем, как они день за днем проходили через кошмары и утраты, не сгибаясь, продолжая делать то, что от них требовалось. Почему мне кажется, что их что-то может сломать? И что мои слова окажутся сильнее всех предыдущих катастроф?

Но мне хочется поставить мясорубку, через которую их годами пропускала жизнь, на паузу. Объявить, что с этого момента все старое преодолено и больше ничего плохого с ними никогда не случится. Мне хочется защитить их от всего, как они хотели и до сих пор хотят защитить от всего меня, мне хочется защитить их даже от себя, от своих желаний, мнений, от своей жизни.

Мне кажется, что они будут счастливее, не зная обо мне ничего, кроме трех детских анекдотов, которые рассказывают на каждом моем дне рождения.

— Ой, а что это тут у тебя? — неожиданно спрашивает бабушка, обратив на меня внимание.

Я слежу за ее взглядом и догадываюсь, что из-под моей толстовки выбилась цепочка. Достаю прячущийся под тканью серебряный кулон с динозавром. Бабушка пододвигается поближе, чтобы рассмотреть его. Говорит:

— Веселенький. Где взяла такой?

— Подарили.

Вечером накануне мы прощались с Мией. Сидели в баре у дома.

Я накрыла свой телефон, до сих пор вызывающий у меня неприятные ассоциации, пустым пивным бокалом, который попросила у бармена. Мия показывала мне запись одного из интервью, взятых у прохожих на улице. В основном с ней отказывались говорить или отвечали односложно. Но один мужчина согласился, его откровенность и прямолинейность удивляли, и Мие нужен был взгляд со стороны, можно ли это вообще публиковать, не подставит ли она его. Мы обе неуверенно морщились. Каждое наше предложение начиналось с «но»: «Но он же взрослый человек, он же понимает, что говорит под запись»; «Но понимает ли он все риски?»; «Но разговор получился интересный»; «Но хочешь ли ты на себя такое брать?»; «Но не лишаем ли мы его субъектности, когда за него решаем перестраховаться?» И так по кругу. Ни к чему не пришли.

За барной стойкой надиралась оперная певица. По крайней мере, так она представилась. Бармен сказал, что не верит. Тогда она начала петь арии на итальянском из «Травиаты», а бармен даже вежливо выключил музыку, чтобы не мешать ей. Увидев нас, она кинулась извиняться за то, что напилась и буянит, мешая нам разговаривать. Я сказала, что она красиво поет и задает стиль ночи. Оперная певица сказала, что мы очень красивые. А потом спросила, зачем у меня телефон под стаканом. Я замешкалась. Тогда она предположила, что это для того, чтобы не отвлекаться на него во время разговора, а я закивала. Певица пообещала нам контрамарки в Большой театр. Мия спросила, что такое контрамарки. Ну и так далее.

Когда мы вернулись домой, Мия принесла из спальни маленький холщовый мешочек и достала из него кулон в виде динозавра. Пытаясь застегнуть цепочку на моей шее, Мия говорила, что это мне на прошедший день рождения, который она пропустила, и что она надеется, что в следующем году сможет приехать и отметить его вместе со мной. А уж на Рождество точно прилетит, и мы сможем провести его вместе на ферме ее родителей. Потом я так и уснула, забыв снять кулон, и острый серебряный хвост тираннозавра всю ночь утыкался мне в ключицы.

Надо будет передать Мие, что бабушка его заценила.

Я встаю и иду в прихожую. Говорю:

— Ладно, провожайте меня. Мне пора.

Они реагируют не сразу, но потом все-таки подскакивают и идут суетиться и обниматься.

Выходя из подъезда, я наматываю шарф на нос, чтобы не надышаться дымом. Но все-таки задерживаюсь рассмотреть, что горит.

Горит Люся. С нее сняли красное платье, оставив только в прозрачном дождевике и косынке, и поставили раком. Дождевик загорелся первым, но огонь перешел уже и на ее пластиковое тело. Я осматриваюсь по сторонам в поисках младенца. Кукла валяется на земле, не тронутая пожаром.

Я вздыхаю, мысленно извиняясь перед попутчиками, которым придется в течение семнадцати часов подряд терпеть запах хоть и не кислой капусты, но копченого барбекю, и перешагиваю через ярко-зеленый металлический забор, придерживая рукой шарф на носу. Спасенную маленькую куклу я оставляю на скамейке, надеясь, что кто-нибудь заберет ее к себе домой. В мой багаж она не влезет.