Три истории на моих поминках

Глава четвертая

— Так, ну а ты чего не идешь в автобус? — Водитель проверяет, все ли вышли из зала ожидания российского пограничного пункта, и находит меня, уставшую стоять и присевшую на стул.

— Мне не вернули паспорт.

— А что не так с ним? Постирала в машинке с одеждой? Было тут такое на прошлой неделе. Три часа мурыжили девчонку.

— Без понятия. Нормально все с ним. Вроде.

— Да ты не переживай так. Проверят твой паспорт, выдадут путевку в санаторий с трехразовым питанием бесплатным.

Когда до меня доходит смысл его шутки, я понимаю, что можно было бы нахамить в ответ, но вместо этого я вежливо улыбаюсь:

— Ха-ха. Вы уедете без меня?

Интересно, сколько ждали вчера того парня, который сейчас заперт в служебном помещении КПП, прежде чем уехать без него.

— Ну подожду немного.

— Немного? Это сколько? Часто такое бывает вообще?

— Я ничего не знаю, — жестко отвечает водитель автобуса. — Да не ссы ты так. Хочешь, покурим пойдем?

— Нет, спасибо.

— Ну как знаешь, а я пойду.

Я прикидываю, что было бы, если бы я просто пошла в автобус вместе со всеми, без паспорта.

Впрочем, нет. Мой паспорт мне слишком дорог. И он совсем новый.

Я получала его уже во Франкфурте. В Германию я приехала с паспортом, срока действия которого хватило только на два года.

Я купила для своего паспорта кожаную обложку, потому что мне казалось, что бордовый цвет слишком гордый. Я путалась в своих чувствах каждый раз, когда приходилось доставать паспорт. Протягивала его на стойках регистрации, в пунктах выдачи заказов, в поездах всегда немного зажмурившись. И все же именно он давал мне возможность находиться в Германии. И его срок истекал.

Я читала новости по привычке. В Канаде не пустили в посольство россиянку из-за подписки на оппозиционную группу в соцсетях. Она живет в Канаде уже десять лет, ее дети ходят в местную школу. Возможно, без нового паспорта ей придется уехать. Чем ближе был день подачи документов, тем больше появлялось таких новостей. Я не понимала, это тенденция или я просто слишком много читаю новости. Я перестала писать в социальных сетях. Мне хотелось быть незаметной и неважной.

Я взяла отгул на работе. В моих руках был квиток с записью на 9:04. Оделась слишком легко для февраля, и это было опрометчивое решение. Я не успела уложить волосы, кудри выглядели неопрятно. Фотография выйдет плохая.

«Держи лицо», — говорила я себе, подходя к зданию консульства. Перед кем держать лицо? Я не знала.

По левую сторону дороги — оплот России в Германии, блочное здание с массивным фасадом из розового мрамора, на котором выпячивался золотой двуглавый орел, такой неуместный в окружении европейских исторических домов. И забор. Конечно, забор. Наверное, единственный на весь город.

По правую сторону дороги — бессрочный украинский протест. Весь тротуар был заставлен плакатам и и транспарантами — большими и маленькими, распечатанными и нарисованными от руки детьми, взрослыми, с лозунгами на украинском, русском, английском и немецком. Свечи и фотографии погибших детей. Угрозы и крики о помощи.

Вся улица вокруг российского консульства утопала в желто-синем цвете.

Я прошла мимо протестующих украинцев, не глядя на них, и выбрала свою сторону дороги, ту, на которой толпились мои соотечественники, безуспешно пытавшиеся организоваться в очередь на вход в здание.

Я встала в самый конец.

В хвосте очереди еще было видно женщину по другую сторону дороги, укрывавшую плечи украинским флагом. Она запустила музыку на мощных колонках. Протяжная лиричная песня «Океана Ельзи» тоскливо слилась с морозным ветром раннего утра, и люди в очереди застыли под нее. Надо было спросить, кто последний, но я не могла выйти из оцепенения. Решила стоять просто так.

Наконец очередь продвинулась, я — вслед за ней, за забор, на территорию консульства. За забором не видно плакатов, не видно украинцев, я оказалась в толпе людей, озабоченных своими документами, они нервно поглядывали на часы. Нет-нет да и проносилось: «Извините, а у меня вот запись через пять минут, пропустите меня вперед». — «Девушка, да у нас тут у всех запись через пять минут, все стоят, и вы постоите!»

Забор мог закрыть вид на плакаты, но не скрывал от сокрушительно громкой украинской музыки, заглушавшей все попытки местного сотрудника организовать посетителей. Какие они? Мне некуда больше смотреть, я смотрела на людей. Старые. В большинстве своем старые. Простые. Не какая-то там богатая элита или европейские зажиточные пенсионеры. Пожилые бабки и деды, неизвестно как сюда попавшие. По еврейской линии? Может, дети вывезли? И они стеснялись говорить. Вот уж невиданное дело. Я и сама не спешила открывать рот: пользоваться русским непривычно. Или все просто замерли в тоске момента?

Грустные песни из колонки сменились на задорные народные. Казалось, они орали на нас еще громче.

Ни одного комментария. Ни одного словечка. Вот эта женщина на в красном пуховичке рядом со мной, о чем она думала в тот момент? Разрывалась от возмущения? Или, наоборот, еле сдерживалась, чтобы не пуститься в пляс прямо здесь?

В Германии россиянин россиянину волк. Музыка становилась бодрее с каждой секундой. Люди заключили молчаливое соглашение не реагировать. Только я с любопытством вертела головой, всматриваясь в чужие лица.

По очереди прокатился слушок, что внутрь пускают только в медицинской маске, хотя противоковидные меры уже отменили. Все суетливо начали рыться по карманам и сумкам, находили на дне залежавшуюся грязную измятую маску и вздыхали с облегчением, сияли от своей подготовленности. У меня маски не было. Мой вопрос, нет ли у кого-нибудь запасной маски, завис в воздухе. Вот так простор для злорадства! Бабки хитро переглядывались друг с другом. А все-таки задевает их эта музыка, подумала я, когда все свое напряжение они вложили в ехидство по поводу того, что я пришла без маски. Внезапно кто-то коснулся моей руки: стоящая вдалеке молодая женщина с ребенком в слинге молча протянула мне свежую маску, запакованную в полиэтиленовый пакет, и улыбнулась в ответ на мою благодарность.

Я была уже совсем близко. Из колонок вырвалась жемчужина этой музыкальной сессии: веселый бит, под который министр иностранных дел Российской Федерации повторял раз за разом:

Хороший русский — это мертвый русский. А любой другой русский — это плохой русский.

Хороший русский — это мертвый русский. А любой другой русский — это плохой русский.

Хороший русский — это мертвый русский. А любой другой русский — это плохой русский.

Хороший русский — это мертвый русский. А любой другой русский — это плохой русский.

— Ну это охуеть просто, — пробормотала себе под нос пожилая женщина, только что радовавшаяся, что я не ношу с собой маску, а теперь разом израсходовавшая весь накопленный за мой счет запас положительных эмоций.

Куплет сменился припевом, в котором Охлобыстин вопил: «Гойда!!! Гойда!!!»

А все стояли. Смотрели в пол. Молчали. Всем бы паспорт. А там и по домам можно разойтись.

— Им точно платят за то, что они тут стоят, — наконец выдал грузный мужчина в берете.

— Америка спонсирует, — с облегчением поддержал другой.

Мне хотелось, чтобы это был последний раз, когда мне пришлось получать новый паспорт.

В 5:30 утра пограничница подходит ко мне и молча протягивает паспорт. Я тихо благодарю ее и поспешно выхожу на улицу, пролистывая страницы и проверяя, на месте ли нужный штамп.

— Ну наконец-то. — Водитель все еще курит на улице. Увидев меня, он тушит сигарету о стену здания. — Давай садись в автобус и поехали, преступница.

Я занимаю свое место, и автобус начинает путь в Москву. Я понимаю, что надо бы поспать, но меня до сих пор потряхивает.

Я восстанавливаю доступ к своему аккаунту «Телеграма», из которого выходила перед границей. Пишу в чат друзей, но все еще спят.

Я хочу поговорить с кем-нибудь. Отвлечься. Захожу в список контактов и смотрю, кто сейчас онлайн.

Онлайн оказываются два человека: слесарь, который менял замок в бабушкиной квартире десять лет назад, и Лера.

Лера — одна из первых роковых девочек, под влияние которых я попала. Мы вместе пришли в первый класс, и она была… красивой.

На нашей единственной сохранившейся совместной фотографии мы сидим в актовом зале на школьном новогоднем карнавале.

Мой костюм взялась шить бабушка. «Будешь бабочкой», — решила она. В кладовке нашелся прозрачный черный тюль с золотистым узором. Из него бабушка сшила платье по колено с короткими рукавами-крылышками. Остатков ткани хватило на то, чтобы обшить ободок с рожками.

«Ты не бабочка, ты муха», — засмеялась Лера на празднике. И решила после этого называть меня Мухой.

Лера нарядилась принцессой-снежинкой. На ворот и подол юбки пышного бело-сиреневого платья была пришита серебристая елочная гирлянда, а волосы украшала пластиковая корона с сотнями стразов, купленная в ларьке Союзпечати.

Взрослой я смотрела на нас, сидящих рядом на той фотографии, и у меня не возникало сомнений, чей костюм был круче. Бабушка постаралась на славу, хоть проси новую версию этого платья, чтобы ходить на рейвы. Но все же в тот день я была мухой, а Лера — принцессой.

И не только в тот день. Именно так ощущались наши отношения на протяжении всей нашей дружбы.

Лера держала меня в ближайшем окружении, но на самом деле дружила со всеми по очереди. Я никогда не знала, кого она приблизит к себе сегодня. И никогда не знала, кого в следующий раз она выберет в качестве жертвы, против которой мы будем дружить.

Дружить против кого-то значило весь день задирать какую-нибудь несчастную одноклассницу. Чаще всего не везло девочке по имени Айгюль. Лера научила нас называть Айгюль чуркой и смеяться над сросшимися бровями. Кто такая чурка, я не знала. Когда я назвала Айполь чуркой у нас дома, мой отец, азербайджанский эмигрант, взбесился и, не объяснив причин, запретил мне произносить это слово. Я послушалась. Айгюль мне на самом деле нравилась, а я даже не знала, что слово «чурка» могло быть для нее обидным.

Родители перевели Айгюль в другую школу. Подальше от нас.

Наша дружба с Лерой только крепчала.

Осенью четвертого класса, когда у моей мамы прогрессировал рак, бабушка переехала к нам ухаживать за ней. Дома пахло болезнью, бабушка ходила по квартире, бормоча под нос молитвы и разговаривая вслух сама с собой.

А у Леры было спокойно. Родители, неразведенные, поили нас чаем с покупным сдобным маковым рулетом.

Дорога от школы до моего дома занимала всего пять минут, и мне разрешали ходить одной. Лера жила подальше, в двадцати минутах пешком, поэтому после уроков ее встречала мама.

Однажды мы вместе вышли из школы и увидели маму Леры, ждущую у ворот. Мы продолжали увлеченно болтать следующие пару минут, подходя к перекрестку, на котором обычно расходились в разные стороны. Прощаться не хотелось. «Заходи к нам на чай», — предложила мама Леры. Я задумчиво нахмурилась. Отпустят ли меня, если я позвоню и попробую отпроситься к Лере на вечер? Не факт. А к Лере мне очень хотелось.

В конце концов, часик в запасе у меня был. Можно сказать, что я осталась на дополнительные занятия или играла с девчонками во дворе шкалы.

«Только не звоните моим», — попросила я, когда Лерина мама ставила чайник. Она согласилась, понимающе кивнув.

Я пообещала себе, что останусь у них не дольше чем на полчаса. Но через полчаса за окном начался ливень, и я убедила себя, что могу переждать его.

Спустя два часа зазвонил домашний телефон. Лерина мама сняла трубку, мы смотрели, как брови напряженно сдвигались друг к другу по мере того, как она слушала.

— Нет, я встретила вашу внучку после уроков, а дальше мы пошли домой. Она хотела остаться поиграть с другими девочками, — услышали мы объяснения. — Да, до свидания.

Меня искали. Бабушка не дождалась меня дома и связалась с классной руководительницей. Та обежала всю территорию школы, меня нигде не было.

Но Лерина мама меня не сдала, подумала я с восхищением.

Я помчала домой под ливнем, без зонтика, загребая воду в туфли. В сотне метров от дома я встретила бабушку, в панике смотрящую по сторонам. Она злилась и плакала, но никак не могла выпытать у меня, где я была. А я не могла ни сказать правду, ни придумать правдоподобную ложь.

Просто сказала, что гуляла.

Через несколько недель Лера перестала со мной дружить. Мы не ссорились. Казалось, она внезапно потеряла ко мне всякий интерес. Не садилась со мной, односложно отвечала на мои вопросы, общалась на переменках с другой девочкой, которая раньше ей совсем не нравилась.

Мама Леры перестала спрашивать, как дела, когда встречала меня у школы после уроков.

Я не говорила с Лерой двадцать лет. Лера даже не знает, что у меня есть ее номер телефона. Я нашла его пять лет назад, в приступе ночной бессонницы. Такой, когда начинаешь пробивать в поисковике имена своих бывших. Или Леры. Загуглив имя, я нашла его в старых списках на поступление в финансовый университет. Потом подключилась к базе «Хедхантера» и по имени и университету нашла резюме. В резюме был номер телефона. Я сохранила его в список контактов и никогда ей не писала. Да и что я могла написать?

Я осторожно открываю наш пустой чат. О котором Лера даже не подозревает, моего телефона у нее точно нет.

Набираю сообщение:

Привет. Мы не виделись с четвертого класса, но, может быть, ты хочешь встретиться на неделе?

Я нажимаю кнопку «отправить». Мне любопытно, узнает ли она меня по взрослой фотографии, без указания имени.

Я убираю телефон в карман и смотрю в окно. Через минуту не выдерживаю и тянусь к телефону, проверяю чат с Лерой. Не прочитала.

В течение следующих десяти минут я проверяю чат еще двадцать три раза. Каждый раз откладывая телефон и обещая себе, что это был последний раз.

На двадцать четвертый раз я вижу, что в уголке сообщения появилась вторая галочка. Значит, Лера его прочитала.

Но Лера ничего не отвечает. Даже не начинает печатать.

А мы едем в Москву.