Три истории на моих поминках

Глава шестая

Перед эмиграцией я составляла список своих потенциальных грехов, тревожно смакуя, как сломаются все налаженные процессы и связи, если я уеду. Как мир перестанет функционировать без меня.

Думала о бабушке с дедушкой, которые так хорошо подружились с интернетом, что вместо похода к врачу стали забивать свои симптомы в поисковую строку. Бабушка жаловалась на ноги, я предлагала ей записаться к хирургу, а она говорила, что уже все выяснила по первой ссылке «Яндекса». Тогда я вела ее в платную клинику и тихо договаривалась на ресепшене, что чек на оплату отдадут мне, а ей не покажут. Всю обратную дорогу бабушка выпытывала, сколько стоила консультация: «ну-мне-просто-любопытно». Под конец я сдавалась и говорила, что две тысячи, хотя на самом деле это были три тысячи, а она округляла глаза. Обещала, что в следующий раз съездит сама: «деньги-то-у-меня-есть-ты-не-беспокойся», — и не ездила. Дедушку она направляла уже сразу в районную поликлинику, с записью на месяц вперед.

Я приносила бабушке дорогие шампуни для чувствительной кожи головы. Объясняла, что покупала для себя, но мне они не подошли, просила их спасти. Такая схема работала. Если бы я заказала ей тот же шампунь по интернету, она бы увидела цену и стала бы использовать его экономно. Или передарила бы кому-нибудь. И так было не только с шампунями. Возьми это постельное белье, мне оно не по размеру. Мне не понравился этот крем. Да что угодно.

Я оплачивала бабушке с дедушкой такси корпоративной картой. Это было единственное условие, при котором они соглашались на нем ездить. Когда я подписала заявление об увольнении перед переездом, бабушка сказала: «Халява закончилась». Я предложила и дальше заказывать им такси, за свой счет. Бабушка заверила меня, что они и сами умеют. Но, конечно, больше они его не заказывали.

Так бабушка с дедушкой стали реже ездить на кладбище.

Последнюю неделю перед эмиграцией я забила делами, которые нужно было успеть сделать до отъезда. Сдать экзамен на водительские права, получить их, оформить международные. Попрощаться с коллегами и забрать барахло из офиса. Упаковать вещи, раздать книги, которые я не хочу везти с собой. Найти жильцов в свою квартиру, заключить с ними договор. Сходить к нотариусу за доверенностью. Устроить прощальную вечеринку с друзьями, на следующее утро убраться в квартире после вечеринки, тем же днем пригласить на обед всю семью, свою и мужа, после — еще раз убраться в квартире.

Боже.

Пока я сидела в очереди к нотариусу, бабушка позвонила и сказала, что я должна съездить на могилу к маме. Я отмахнулась, что мне некогда. Бабушка переживала, что я совсем не езжу на кладбище.

Нет, иногда я ездила. С бабушкой и дедушкой за компанию. Раз в пару лет. Потому что им это было важно, а мне было важно быть хорошей и не расстраивать их. Я никогда не ездила на кладбище одна. Я вообще смутно помнила, куда ехать. Однажды бабушка позвонила мне ночью и начала подробно описывать, как добраться до маминой могилы, чтобы я рисовала схему на бумажке под диктовку. Доезжаешь до северного входа. По главной дороге до огромного белого памятника с армянином во весь рост. Сворачиваешь. Дальше не помню. Схему я потеряла. Через неделю после этого звонка я случайно узнала, что бабушка тогда тайком от меня на пару дней ложилась в больницу. Биопсия показала, что опухоль доброкачественная, можно не переживать. Если бабушка мне не соврала.

Наверное, бабушка должна была сказать прямо, что им тоже хочется съездить на кладбище в этом году. Тогда я бы позлилась, пораздражалась, но как-нибудь впихнула бы кладбище в свой график.

На самом деле на кладбище мне просто не хотелось. Вместо кладбища я поехала в Чертаново, на улицу, где я жила первые девять лет своей жизни. До тех пор, пока мама не умерла и я не переехала к бабушке с дедушкой.

В Чертаново мы с мамой и папой жили на первом этаже панельного дома типовой серии II-68-01/16ю-2/78, в коммунальной квартире.

Сначала из трех комнат нам принадлежала только одна, самая маленькая, девять квадратных метров. В доме постоянно что-то было не так: стены в туалете пропитывались влагой сантиметров на тридцать от пола, мама рассказывала, что периодически на первый этаж заливалась вода из канализации, а из подвала могли прибегать крысы. Однажды загорелась проводка, отец выбивал окна и помогал всем выпрыгивать на улицу. Где-то на этом этапе сдалась и съехала первая соседская семья: вторая комната, тринадцать квадратных метров, досталась нам.

Семья Носовых (мать, отец и дочь-подросток) занимала самую большую комнату, и я никогда не была у них в гостях. Мы делили общую прихожую, санузел, ванную и кухню. Кухня была рассечена невидимой линией на две части, и у каждой из семей все было свое: своя мебель, свои холодильники, свои столы. Никогда в жизни мне не пришло бы в голову открыть дверцу их холодильника или порыться в их шкафах. Территория соседей была неприкосновенной.

Взрослые постоянно говорили о том, кто в каком году встал в очередь на улучшение жилищных условий. Все пытались придумать, как получить квартиру от государства побыстрее, делились историями друзей, прописывающих по десять человек в одну комнату. Но квартиры от государства никто из них не получал. Слышалось только: «стою в очереди уже семь лет», «глупая бабка подохла, теперь нас трое всего в этой комнате прописано, лет десять очереди нам накинула». Единственным действенным способом перестать жить в коммунальной квартире было вытеснить из нее соседей.

Этим и решил заняться мой отец. Подвыпив, он избил соседа. Уже через три дня Носовы собрали вещи и съехали навсегда. Квартира на первом этаже панельного дома типовой II-68-01/16ю-2/78 района Чертаново Центральное перестала быть коммунальной.

Потом в ней заболела мама. Умерла. Квартиру решили продать. Десятилетняя, я помогала риелтору показывать квартиру потенциальным покупателям: молодой паре, они ждали ребенка. Я носилась из комнаты в комнату, рассказывая, как у нас все было устроено. Квартира им понравилась. Они обсудили, что надо обновить пол, побелить потолок, поменять обои, купить новую кухню. Переложить плитку в ванной. Ну в общем, сделать небольшой косметический ремонт, никаких капитальных вложений, радостно подвел итог риелтор. «Они здесь все переделают», — в ужасе думала я. Надеялась, им не дадут ипотеку. Ипотеку им дали. Они купили нашу квартиру.

Я до сих пор постоянно оказываюсь в этой квартире в своих снах. Сомневаюсь, что ключ подойдет, но он всегда подходит.

Экскурсоводка по Чертанову из меня получилась бы самая бесполезная.

Видите эти деревянные мостики на прудах? В моем детстве здесь была пластиковая сине-желтая детская площадка — продактплейсмент больше не существующего магазина «Седьмой континент». Сюда мы убегали играть с мальчиком, который был в меня влюблен в начальной школе. В пятом классе он начал курить, когда узнал, что я ушла из школы и переехала в другой район — неожиданно, без прощаний и объяснения причин.

Вот это Битцевский лес, здесь новости из телевизора встречались с реальностью, я боялась сюда ходить из-за битцевского маньяка.

Это перекресток, на котором бабушка нашла меня, когда я потерялась, хотя на самом деле сидела дома у Леры.

Рядом — отделение милиции, в котором папа давал взятки, когда избивал соседа или маму, чтобы не заводили дело.

Мой дом и его важные приметы: лавочка у входа в подъезд, где раньше сидели местные бабки, шпионившие за соседями, балкон моей бывшей квартиры.

На месте рынка «Ашхабад», где мы с мамой брали свежий хрустящий лаваш у армян, пока ждали автобус до дома, построили торговый центр, обитый ярко-зеленым сайдингом. Помещение хозяйственного магазина у моего дома поделили «Пятерочка» и отделение «Озона».

Один из малых бизнесов времен девяностых выжил. Из единственного магазина поблизости, в который меня посылали за сметаной и хлебом, он превратился в неказистый продуктовый на задворках «Пятерочки», теперь хлеб и сметана здесь только маскировали преобладающие стенды с пивом в полуторалитровых бутылках.

Магазин интересовал меня сильнее кладбища. Но бабушку с дедушкой кладбище впечатляло сильнее магазина. А я проделала весь этот путь, унижалась в рижском обменнике, провела ночь в автобусе и на границе без паспорта, сутки добиралась в Россию ради поминок. В этот раз все будет образцово.

Вызывая такси для нас с бабушкой и дедушкой, я удивляюсь незнакомому китайскому названию машины. Водитель слушает «Камеди-радио» все полтора часа дороги, а я стесняюсь попросить его переключиться на другую волну.

Чтобы дойти до маминой могилы, нам приходится пробираться через слякоть земляных тропинок и протискиваться между грязными ржавыми заборами вокруг чужих участков.

Наш участок завален жухлыми листьями. Этой осени, прошлой осени, любой осени, когда меня не было рядом, чтобы их разгрести. Под листьями видны посеревшие искусственные розы, уже несколько лет впитывающие принесенную ветром землю. Бабушка протягивает мне старые тряпичные рабочие перчатки, под надзором я собираю руками листья и вываливаю их за забор. Бабушка подсказывает мне через плечо, где я пропустила листик или лишнюю веточку, а я отвечаю: «ага», «да», «угу», «конечно», слабо скрывая раздражение. Старые розы она просит переложить на соседнюю могилу, куда никто никогда не приходит, памятник на ней уже покрылся то ли плесенью, то ли мхом, имя не разобрать. Бабушке почему-то кажется, что в этой могиле похоронен мужчина.

Закончив уборку, я ухожу к колонке на перекрестке набрать воды в пустую пятилитровку, которую мне выдала бабушка. Я обмываю памятник с выгравированной на нем маминой фотографией. Памятник организовал отец. Мама была на себя не похожа. Так говорила бабушка. Для меня за двадцать лет поездок на кладбище мама с фотографии на памятнике успела превратиться из нелепой пародии, точечно выбитой по камню не знавшим ее мастером, в оригинал. Может, она так и выглядела.

Отмыв памятник, я срываю растущий на обочине папоротник и втыкаю его в землю. Наверное, он простоит пару дней, а потом завянет. Я этого уже не увижу.

К нам подходит мужчина в спецовке и протягивает визитку. Садовник. Он предлагает услуги по уходу за могилой, триста рублей за одну уборку. Когда он уходит, я говорю дедушке, что это вообще-то не самая плохая идея. Мы приезжаем редко, а он бы прибирался чаще. И недорого берет…

Дедушка расстраивается. Говорит, что это неправильно. Что вся суть в том, чтобы самим ухаживать за могилой. Так устанавливается связь. Дедушка расстраивается сильнее, чем когда я заказываю мороженое в «Яндекс Лавке» вместо того, чтобы самой сходить в «Пятерочку». В детстве, когда дедушка возил нас на дачу, мы всегда вставали в многочасовую пробку. Все машины объезжали по обочине, дедушка по обочине никогда не ездил. Все должно быть честно.

Мы стоим. Я пялюсь на папоротник. Не знаю, чем заняться. Фотографирую вычищенный участок, скидываю фото в семейный чат.

Я не понимаю, как все это работает. Бабушка воспитывала меня в православии. С вечера готовила к причастию, читая вслух молитвослов. Помимо молитв, в нем был свод правил, которые нельзя нарушать. Уже лет в семь я поняла, что нарушаю их все. Даже играть в карты было запрещено, а я просто обожала играть в карты. Хотелось начать жить заново. Но православие предлагало прощение. Перед сном можно было мысленно проговаривать все грехи, совершенные за день, и Бог это слышал. А потом на исповеди рассказать батюшке все накопившиеся грехи оптом. Батюшка всегда слушал перечни прегрешений, которые я зачитывала вслух по заготовленной бумажке, невнимательно и перебивал меня, говорил, что в таком возрасте главное — слушаться родителей. Я поспешно каялась, что не заправила с утра кровать, хотя меня просили. Даже с урезанной версией ответственности перед Богом я не справлялась.

Когда мама заболела, мы поехали на долгую воскресную службу молиться о здоровье. Мне быстро надоело стоять, и я присела на лавочку. Стоящие рядом бабки зашикали, что я слишком молодая, чтобы отсиживаться. Пришлось встать и терпеть три часа проповедей, пытаясь думать о Боге, а не о затекших ногах.

Когда мама умерла, я начала разбираться, почему молитвы не помогли. Из-за того, что я нарушила ритуал и села на скамейку? Или Бога просто нет и некому было нас услышать?

Я следила за тем, чтобы случайно ни над чем не посмеяться и не повеселиться первые сорок дней после маминой смерти, пока решалась судьба души. На похоронах тетушки-родственницы шептали, что мама будет присматривать за мной с небес.

Это пугало и путало. Я пыталась разобраться в механике процесса. Наблюдает ли она за всем в режиме реального времени? Было бы неплохо, если бы она могла увидеть, как я удачно решаю уравнение у доски на уроке математики. Но все же я надеялась, что в туалете она меня не преследует. Все первые опыты мастурбации я параллельно калибровала свои представления о загробной жизни.

Бабушка часто говорила с мамой. Просто на кухне или бродя по коридорам квартиры, громким шепотом, обычно там было что-то про то, что я совсем не слушаюсь. Слышала ли мама? Или эти причитания предназначались мне?

Бабушка говорит с могилой. Значит ли это, что канат связи открывается именно здесь? Может, бабушка просто находит утешение в физической близости к телу своей дочери. Гранитная плита становится для нее объектом, с которым она может общаться, который, вероятно, что-то ей отвечает и о чем-то напоминает. Я могу только механически убирать опавшие листья с участка, не понимая, какое отношение этот маленький кусочек земли имеет к моей жизни. И когда бабушка говорит с могилой, я не знаю, куда себя деть от смущения. Бабушку вроде ничего не смущает. Смущаю только я, молчащая.

Бабушка говорит могиле что-то незначительное: «Ну вот мы и пришли к тебе, доченька». Грустным голосом.

Я думаю о том, что если бы и посмела что-то сказать, не показаться глупой, разговаривая с надгробием, на котором выгравирована мама, не похожая на маму, то говорила бы по делу. Если исходить из того, что мама все-таки не наблюдает за мной постоянно, а слышит, только когда мы приходим к останкам, то нужно дать ей какой-то апдейт. Как друзьям, с которыми встречаешься раз в год и вываливаешь, что с тобой произошло за это время.

Привет, я переехала в Германию. Кстати, перед этим я вышла замуж. Это не очень важная новость, мы и так давно вместе были, у нас и без свадьбы все хорошо, но вроде мамам обычно важно, когда отношения переходят в брак. Наверное, и тебе важно. Надеюсь, ты не видела, как меня стошнило в унитаз, когда мы с Мией перед сном выпили по бутылке вина. Ну пока, может быть, увидимся. Но я теперь живу в Германии, и с этим сложно, сама понимаешь.

Я могла бы сказать: «Я здесь. Завтра мы вспомним тебя настоящую. Я узнаю тебя настоящую».

Но никакой долгий переезд с унижениями в обменном пункте, ночью в автобусе и на границе без паспорта не помогает мне открыть рот и сделать все образцово.

Я молчу, как молчала всегда.

Прорывает меня только на обратном пути, хоть и на другую тему. Пока дедушка заходит в здание администрации кладбища, чтобы уладить какой-то бюрократический вопрос, я говорю бабушке:

— Помнишь, когда мы жили в Чертаново, а мама болела, я не вернулась домой после школы и ты потеряла меня?

— Конечно, помню, как такое забыть. Я чуть с ума не сошла. Ты сказала, что просто гуляла.

— Я была у Леры. Ее мама согласилась не говорить тебе.

Я рассуждаю вслух, что ладно я, но мама Леры же была взрослой, не странно ли это. Бабушка не комментирует, она смотрит на меня, а я не могу считать ее взгляд, и от этого только больше и быстрее болтаю.

Я прошу бабушку сказать наконец что-нибудь.

Бабушка говорит, что в тот день сидела дома с мамой. Маму нужно было накормить, бабушка провела день, разрываясь между кухней и спальней. На кухне она проворачивала через мясорубку куски постной говядины, потом бежала в спальню, проверяла, дышит ли мама, снова на кухню — формировать котлеты из фарша, обратно в спальню, еле успевая протереть руки, чтобы поставить маме укол. Бабушка кинула котлеты в пароварку, жареные котлеты мамин желудок не принимал. У маминого организма было четкое расписание приемов пищи, с учетом всех препаратов, на которых она сидела. Время пришло, и бабушка обнаружила, что поставила пароварку, но забыла включить в розетку. Котлеты остались сырыми. И тогда же бабушка поняла, что я пропала. Бабушка думала, что можно отпускать меня ходить одной от школы до дома, идти всего десять минут, хоть и надо один раз перейти по светофору широкую дорогу. Но я не вернулась из школы. А мама осталась без обеда. Бабушка выбирала между нами, кого спасать.

Я тихо отвечаю, что со мной все было в порядке. Я просто не хотела идти домой.

Бабушка смотрит на меня с опоздавшей на двадцать лет досадой. Бабушка спрашивает, эта Лера вообще того стоила? Та самая Лера, которая бросила меня? Бабушка говорит, что той осенью она рассказала маме Леры про «нашу ситуацию». И почти сразу после того разговора между взрослыми я начала жаловаться бабушке, что Лера перестала со мной дружить. Бабушка не стала тогда огорчать меня и делиться догадками, что это дело рук Лериной мамы. Что та, видимо, посоветовала дочке найти других подруг. Менее проблемных.

Дедушка возвращается, он подходит к нам, улыбаясь, и мы обрываем разговор. Я бодро говорю, что сейчас закажу им такси до дома, а сама выйду у ближайшей станции метро.

Я знаю, что бабушка права. Я и сама подозревала, что Лера отказалась от меня из-за моей неблагополучности.

Я еду, даже забыв включить музыку. Рассматриваю карту метро. Удивляюсь тому, как много новых станций появилось, пока меня не было. Карта метро, которую я раньше знала наизусть, теперь кажется совсем незнакомой. Я впервые вижу станцию «Филатов Луг». «Пыхтино». «Кленовый бульвар». Вряд ли я уже когда-нибудь на них побываю.

На Кольцевой я сажусь на сиденье, которое все остальные пассажиры подозрительно игнорируют. Мне все равно. Я бешусь из-за того, что мама Леры не стала даже пытаться объяснить своей дочери, что сейчас происходит с подругой. Не попыталась воспользоваться возможностью впервые поговорить о смерти. Она просто решила изолировать дочь от меня. На всякий случай. В моей голове селится монотонный голос, он повторяет:

Это несправедливо это несправедливо это несправедливо это несправедливо это несправедливо это несправедливо это несправедливо это несправедливо это несправедливо.

Скорее всего, до меня на этом месте сидел бездомный. Наверное, он вышел на предыдущей станции, до того, как в поезд зашла я. И все его видели и запомнили. Теперь для них это сиденье заразное, и воздух вокруг него прокаженный. От этого места держатся подальше на всякий случай. Мне тоже стоило бы.

Маме Леры я казалась такой же заразной. Чем я была заражена? Чем я могла навредить Лерочке?

Мне хочется посмотреть маме Леры в глаза.

Я думаю, она меня даже не узнает. Я буду с вызовом смотреть ей в глаза, а она будет смотреть на меня растерянно. Я притащу ей стопку грамот из школы за победы в олимпиадах, активное участие в жизни класса, сертификат по «Русскому медвежонку» и почерневшую в первый же год золотую медаль за окончание школы на одни пятерки. Весь этот мусор, который бабушка хранит и периодически трепетно перебирает. Вот тебе, мама Леры, вот, смотри, от кого ты защищала свою доченьку.

Я сижу на месте, которое все обходят стороной, и бормочу себе под нос, пользуясь тем, что в вагоне шумно и никто меня не услышит:

— Со мной все было в порядке, со мной все было в порядке, со мной все было в порядке.

Обида на маму Леры заполняет меня от пяток до макушки и колет в бока. Обида пытается вытеснить собой другое чувство, которое стыдливо прячется во мне, которое говорит: «А в чем мама Леры была не права?» Говорит, что на самом деле бабушка рылась в моих вещах, когда я была подростком, чтобы знать, не планирую ли я покончить с собой. Чтобы знать, не попала ли я в плохую компанию. Не обижают ли меня. Не обижаю ли я других. Не начала ли я курить, пить, употреблять наркотики.

Потому что это то, что делают дети, когда теряют родителей. Становятся проблемными.

Мама Леры подозревала, что из-за болезни, а потом и из-за смерти матери я стану проблемной с минуты на минуту.

Я не была в порядке. Расстраивалась каждое утро, что проснулась.

Я становилась проблемной. В разгаре ссоры моя рука дала пощечину бабушке. Моя рука, не я. Я боялась своей руки. Я схватилась за бабушку, говорила «прости-прости-прости-прости». Бабушка молчала, бабушка не боялась моей руки, она боялась меня.

Может быть, мама Леры была права и все это справедливо. Может быть, я бы еще снесла ее Лерочку на своем пути.