Три истории на моих поминках

Глава пятая

Я всегда подозревала, что у Мии дома установлена прослушка. Или в телефоне. Иногда это казалось мне полной чушью, иногда — чем-то абсолютно очевидным. Сама Мия тоже не была до конца уверена. Вроде все говорило о том, что прослушку вполне могли поставить. С другой стороны, самой Мии было сложно представить, что с ней могло такое случиться. Она видела себя обычной. Вырубающейся от усталости ночью на диване. Листающей тиктоки, сидя на унитазе. Зависимой от запасов пломбира в морозилке. Она не носила смокинг и черные солнечные очки, не прятала оружие в потайном отделе шкафа с косметикой. Она просто писала репортажи о России для немцев.

Однажды она перепугалась, когда хотела подключиться к колонке, а в списке доступных устройств увидела четыре колонки JBL, пару умных телевизоров и нечто под названием «следственный комитет». Мия сделала скриншот и отправила его мне. Это было нашей типичной взаимопомощью. Я посылала ей фотографии своих счетов за электричество, если не понимала какие-то сложные формулировки на немецком. Мия в ответ просила меня помочь разобраться с техподдержкой «Сбербанка» на русском. Погуглить, где можно сделать прививку без российского гражданства. Погуглить, нормально ли это, если в твоей квартире ловится сигнал от блютус-устройства с названием «следственный комитет». Я заверила ее, что, скорее всего, у соседей специфичное чувство юмора. Она тоже склонялась к такому же варианту. Но я на всякий случай периодически напоминала ей проверять в настройках мессенджеров последние устройства, с которых заходили в аккаунт.

Мия пересказала мне легенду, услышанную в офисе. В девяностые, когда коллега возвращался домой в Германию, хозяева квартиры, которую он снимал, решили переложить паркет и нашли под полом кучу подозрительных проводов, которых там не должно было быть. Звучит бредово, заметила я тогда, и Мия со мной согласилась, Зная, что обычно из себя представляют старые дома, я предполагала, что под полом в квартире Мии прячутся не провода, а строительный мусор и задубевшие ботинки столетней давности. И все же вечер того дня я провела, читая о современных методах прослушки, и в следующий раз, зайдя к ней в гости, внимательно осмотрела все комнаты, проверяя, не видно ли где-нибудь красных лучей, которые выглядят так, словно дети из соседнего дома балуются с лазерной указкой.

Я любила квартиру Мии, с прослушкой или без. Я была рада, когда Мия предложила мне остановиться в Москве у нее.

Мы познакомились до моего переезда, я искала кого-нибудь, с кем можно попрактиковать немецкий, она — кого-нибудь, с кем можно попрактиковать русский. Для приличия мы пятнадцать минут переписывались на немецком, пятнадцать — на русском, а потом перешли на английский и стали лучшими подругами. Про идею языкового обмена мы стабильно вспоминали раз в год в формулировках «ну да, как-нибудь надо попробовать, выбрать, может быть, день и время…», заранее понимая, что заниматься этим мы не будем.

За пять лет Мия успела глубоко изучить жизнь в России. Побывала в пермском ночном клубе, выучив тексты пары песен группы «Тату», чтобы сойти там за свою, сходила на концерт «Ленинграда», а в ее плейлисте я однажды наткнулась на Мальбека и Сюзанну. Она разбиралась в родственных связях участников известного дачного кооператива, знала по именам всех политиков России и слышала о ЮКОСе, переставшем существовать задолго до ее переезда.

Мия перезнакомилась со всеми соседями и умудрилась подружиться с вредной консьержкой с первого этажа. О доме, в котором живет, она тоже многое разузнала. Это был генеральский дом, построенный в пятидесятых. Удивляло, как так вышло, что в огромной квартире кухня совсем крошечная, еле вмещающая небольшой круглый деревянный стол. Проведя расследование, она узнала, что в те годы кухни в генеральских квартирах намеренно делали маленькими, чтобы люди ходили есть в столовые. Тогда Мия начала посещать модный японский ресторан, расположенный в пяти минутах от дома. Официант из Узбекистана сразу запомнил ее, пригласил к себе в гости, если она когда-нибудь окажется в его стране, и стал начислять ей бонусные баллы других посетителей.

Я подхожу к двери квартиры и задумчиво разглядываю красную кнопку звонка с застывшей капелькой краски на боку. В какой-то момент наше поколение почувствовало, что звонить по телефону без предварительного предупреждения неприлично. Примерно тогда же меня начали напрягать дверные звонки. Я отключала их везде, где жила, раздражая этим друзей и курьеров.

Я набираю Мие сообщение, что стою под дверью, и неотрывно смотрю на экран, прикидывая, сразу ли она увидит уведомление на телефоне и сколько я готова ждать. И не спит ли она в семь утра. Мия открывает мне почти мгновенно и обеспокоенно спрашивает, не сломался ли звонок. Я пожимаю плечами и крепко ее обнимаю:

— Пожалуй, все планы на эту поездку отменяются, я просто буду стоять и бесконечно обнимать тебя.

«Бесконечно», которое я ей обещаю, заканчивается через сорок хороших теплых секунд.

Мия относит мой чемодан в гостевую комнату, пока я в качестве легкого смолтока рассказываю ей о допросе в обменном пункте и об отобранном на границе паспорте. Я присаживаюсь на кровать, расстегиваю молнию поясной сумки и вываливаю на покрывало смятые долларовые купюры. Извиняюсь, что все в таком виде, говорю, что куда-то на дно рюкзака я кинула несколько евро монетками, которые мне дали в качестве сдачи в обменнике. Мия машет рукой, не волнуют оставшиеся монетки, и ей жутко стыдно, что она попросила меня привезти деньги. Я уверяю ее, что все нормально. Что у меня был отличный запасной план просто закопать деньги где-нибудь в Латвии и выкопать на обратном пути.

Мия предлагает мне типичный немецкий завтрак: свежий хлеб из пекарни (в ее случае из «Азбуки вкуса»), сырную нарезку и джем к нему. Я извиняюсь, мне нужно бежать к бабушке с дедушкой. Я в Москве всего пару часов, но уже кажется, что выбиваюсь из графика и везде опаздываю. Успеваю только принять душ: Мия выделяет мне гостевой санузел, чтобы мы не мешались друг другу по утрам, там на полке стоят пузырьки от Natura Siberica, о которой она, конечно же, тоже успела узнать.

Спускаясь в метро, чувствую, что в голове разблокировался участок, которым я не пользовалась уже несколько лет. Люди настороженно смотрят на меня, я включаю режим защиты. Если кто-то попробует пристать, с моих губ сорвутся заготовленные агрессивные фразы. Никому не улыбаться. Не смотреть в глаза. Встретиться взглядом и улыбнуться — значит дать разрешение. На Таганской я случайно задеваю плечом женщину на эскалаторе и извиняюсь. Она оборачивается на меня и кричит, что я совсем ебанулась. Я терпеливо говорю, что извинилась.

Она спрашивает:

— И че?

Я кричу ей вслед:

— Ну и пошла ты тогда нахуй!

Наконец-то я действительно чувствую, что вернулась домой. Мне хочется зайти в «Дикси» и послушать, как в очереди кричат на кассиров, а те огрызаются в ответ. Может, даже поучаствовать самой и повозмущаться, что товары, которые обещают по акции, пробивают по полной цене. Это был бы восторг. Лучше вегетарианского борща из «ВкусВилла».

Я попадаю на утренний час пик и взываю к мышечной памяти. Чтобы влезть в поезд, приходится растолкать застывших плотными рядами людей на платформе и вмять себя в твердую массу людей в дверном проходе. Задержать дыхание, чтобы двери смогли закрыться. Иначе пропустила бы еще поездов пять. Люди не удивляются и не реагируют на неудобство, я веду себя как своя, опытная. Рука затекает в неудобном согнутом положении, прижатая к чужому телу. В школе на уроках ОБЖ учитель рассказывал нам о первой помощи при синдроме длительного сдавления: как накладывать жгут на руку, если на нее упало дерево. Или сел слон. Или в поезде придавило в толпе. Меня учили выживать в метро в час пик с детства, и я делаю это интуитивно.

Выйдя из метро, я решаю пройтись пешком по знакомым улицам. В подростковые годы я часто соглашалась добираться домой из школы длинными, неудобными мне путями. Не хотелось идти в одиночестве. Подстраивалась под подругу, шла с ней до кинотеатра, мы останавливались у перекрестка. Дальше ей было по прямой, а мне — ждать автобус. Мы оттягивали момент прощания и разглядывали сокровища в ларьке Союзпечати, выбирая, на что будем откладывать мелочь в ближайший месяц: на тамагочи с персонажем из аниме, ручку необычного цвета или тетрис.

Этот ларек снесли в рамках собянинской зачистки города от самостроя. Вместо него поставили аккуратный киоск с мороженым. Над нашим перекрестком высится билборд «Наша профессия — Родину защищать».

Похожие плакаты я нахожу на всех автобусных остановках на пути, название каждой из них я помню наизусть.

Прохожу кладбище и расположенный рядом с ним пустырь шиномонтажа. С пустыря на меня лают бездомные черные дворняги, как в детстве. Их отстреливали в год олимпиады, в год чемпионата мира по футболу, но пустырь, кажется, научился генерировать новых. Я рычу на них в ответ и иду мимо.

У дома бабушки с дедушкой за время моего отсутствия расцвел ЖКХ-арт. Кто-то из соседей поставил под окнами табуретку и аккуратно усадил на нее манекен женщины. Его нарядили в красное платье с белым кружевным воротничком, надели косынку на голову и сунули в руки игрушечного младенца, укутанного в одеяльце. Я мысленно обозвала эту даму Люсей.

Я набираю код домофона по памяти, даже не вспоминая цифры, пальцы находят нужные сами, без моего участия, и дверь приветственно пищит. В лифте висит объявление о задолженностях по оплате коммуналки — те же квартиры, что и всегда.

Здесь я не стесняюсь звонить в дверь, наоборот, звоню трижды, чтобы бабушка с дедушкой точно услышали. Мы по очереди обнимаемся, бабушка пытается прикусить мне ухо, и я по привычке истошно ору:

— Жру-у-ут, меня пытаются сожра-а-а-а-ать! — Отскакиваю от бабушки, говорю, что больше никогда не буду с ней обниматься, но потом благосклонно подставляю шею: — Ну ладно, ладно, кусай, если хочешь.

Это лучше, чем «наполеон» с малиной из «ВкусВилла».

Бабушка утопывает хлопотать на кухню, а я иду к дедушке в комнату доставать кошку. Кошку я принесла бабушке с дедушкой без предупреждения, месячным котенком, буквально в подоле, чтобы им не было одиноко. Спустя пару месяцев она перестала меня признавать и превратилась в шипящее чудовище с восемнадцатью острыми когтями, постоянно направленными в мою сторону. Дотрагиваться до себя она разрешала исключительно дедушке. Бабушка могла погладить только в том случае, если кошка нежилась на солнце, лежа на микроволновке. Но и бабушку с дедушкой кошка периодически подло кусала за ноги без причины. Бабушка смиренно говорила: «Ну, ты тоже не всегда подарок, но мы же тебя любим. Вот и ее любим».

Кошка просыпается, как только я захожу в комнату, и сразу шипит на меня. Дедушка пытается показать мне мастер-класс по приручению дракона, но на него она тоже поднимает лапу с выставленными когтями.

— Это потому, что ты рядом. Она нервничает. А когда мы одни, она ласковая, — оправдывается дедушка. Потом добавляет: — Иногда.

Я верю на слово.

Дедушка садится за компьютер, краем глаза я вижу, что в браузере у него открыты вкладки с новостями. После выхода на пенсию дедушка открыл для себя интернет: научился искать видео с котами на «Ютубе», стал регулярно читать российские СМИ, нашел сайт, на котором можно играть в шарики и «Зуму». Бабушка сидела за компьютером меньше, но увлеклась мессенджерами: добавила в контакты всех своих друзей и знакомых, и они по кругу пересылали друг другу видео с животными, ностальгическими стихами под грустную музыку, детьми, поющими военные песни, и статьи про здоровье, в которых советовали лечить рак свежевыжатыми соками натощак.

Почему-то мы с дедушкой начинаем обсуждать ресайклинг. Ему интересно мнение, есть ли смысл разделять мусор в Москве. Он рассказывает, что у них появился контейнер для переработки, но в нем все свалено в одну кучу. Я вспоминаю свой опыт ресайклинга до переезда, тогда я перерыла весь интернет в поисках информации, разбираясь, какие фирмы действительно занимаются переработкой, а какие только делают вид. Пытаюсь убедить дедушку, что в хороших пунктах переработки мусор проходит вторичную сортировку. Мы немножко ругаемся, когда я объясняю, что пластик нужно предварительно вымыть, с бутылок снять этикетки, что крышки бутылок сделаны из другого вида пластика и их тоже стоит выбрасывать отдельно. Дедушке это кажется глупым и замороченным, и он злится. Я не настаиваю, знаю, что дедушка с бабушкой освоили Zero Waste задолго до миллениалов.

Бабушка разрезала тетрапаковские пакеты и использовала их как подставки, мыла упаковки от сметаны и творожного сыра и клала их на полку с контейнерами. У пустых пятилитровых бутылок от воды отрезала горлышко, так они превращались в вазы для цветов, или хранила в них пакеты под раковиной. Сами пакеты она использовала бесконечное количество раз, иногда даже мыла их и сушила. Когда дедушка работал на заводе, однажды у них поменяли формат бланков по технике безопасности, и в течение недели он каждый вечер приносил домой по стопке старых непригодных бланков. После этого мы всей семьей годами использовали их как черновики: обратная сторона листов была чистой. Бабушка вообще следила, чтобы бумага не попадала в мусор до того, как будет исписана с обеих сторон. В конце каждой школьной четверти она проходилась по моим тетрадям, вырывала из них неиспользованные листы и складывала в специальный ящик под телевизором, в котором хранились черновики. Обвинять бабушку с дедушкой в неэкологичности я никогда бы не стала, временами мне казалось, что планета до сих пор не погибла только благодаря их привычке к бережливости.

Переехав жить в свою квартиру, первое время я бунтовала против всех навязанных мне правил. Обзавелась пачкой плотной бумаги для принтера и писала на ней все подряд, не экономя место и смело выбрасывая. Накупила красивых контейнеров в «Икее» и обновляла их, стоило только пластику немного пожелтеть. Выбрасывала пакеты, чтобы пакет с пакетами не захватывал все место в шкафу. Но со временем приняла мудрость поколений, переименовав из «бедности» в «экологичность».

Бабушка кричит:

— Кошки, к столу! — Из кухни, громко, чтобы мы услышали голос поверх телесериала про добрую наивную девушку из провинции, приехавшую покорять Москву.

Мы откликаемся на зов сырников. Те ждут нас на большой тарелке из чуть поблекшего фарфора с цветочной росписью на краях. Корочка сырников щедро пропитана маслом. Бабушка просит меня принести с кухни сметану, уточняет, чтобы я нашла в холодильнике не открытую банку «Красной цены», а закрытую, получше, от «Росагроэкспорта». Мне положена сметана для гостей.

Когда я сажусь за стол, мы с бабушкой синхронно зеваем.

— А ты чего такая снулая, чучундра? — спрашивает бабушка. Я не знаю, кто такая чучундра, но привыкла, что это, видимо, я. — Как добралась?

— Нормально, — сокращаю свой долгий переезд до одного слова. — Но устала так долго ехать. А ты чего сама снулая?

— А бабушка у нас по ночам не спит, бабушка по ночам своего любимого Соловьева смотрит, ябедничает дедушка.

— Совсем распоясалась.

Бабушка говорит немного наигранно:

— Ой, ну конечно, напали на бабушку. Вы лучше скажите, как сырники — удались? Я в них сахара старалась поменьше класть. И щепотку соли добавила, чтобы вкуснее было.

— Сырники супер. — В доказательство я накладываю себе на тарелку три, помимо двух уже съеденных.

— Ну ты только смотри не переедай, а то попа в дверь не пролезет. Будешь как Винни Пух в гостях у Кролика.

— Сама ты Винни Пух. — Лью поверх сметаны перетертую с сахаром клубнику. Каждое лето бабушка закупает у знакомых с огорода килограмм по сорок клубники и потом неделю сидит, перебирает ее, размалывает в блендере с сахаром и замораживает. Потом круглый год подает к блинам и сырникам или разбавляет молоком и пьет как коктейль.

Пока я ем, бабушка смотрит на меня влюбленно-печальными глазами. Так сентиментально, что становится не по себе.

Я внимательно рассматриваю бабушку с дедушкой. Пытаюсь понять, мои ли они бабушка с дедушкой. Они выглядят моими бабушкой с дедушкой. С теми же фразочками, интонациями. С теми же вопросами.

— Ну как тебе там живется? — Бабушка растягивает гласные в каждом слове этого вопроса.

— Да хорошо.

Бабушка с дедушкой внимательно рассматривают меня. Та ли я самая? Можно ли со мной себя вести как всегда? Когда было это «всегда»? Не скрываю ли я что-то?

— А вот скажи, — начинает дедушка, — сколько примерно зарабатывает инженер в Германии?

— Вкусная клубника. — Я пытаюсь сменить тему, но никто не ведется. — Смотря какой. По-разному.

— Ну какой-какой. Ты, например, — поддерживает бабушка.

Дедушка подливает нам чай в маленькие красные кружки с золотой каемкой.

— Достаточно, чтобы снимать хорошую квартиру в центре города, путешествовать и ни в чем себе не отказывать. — Я понимаю, что не назову им конкретную цифру даже под пытками.

— А больше, чем в России?

Но я даже не рассказывала им, сколько получала в России.

— Больше. Я не голодаю, правда.

— Точно?

— Точно-точно.

— Не вытащишь из нее ничего, — жалуется дедушке бабушка.

Они смотрят на меня и хотят спросить: мы тебе нужны?

Я замечаю, что на подоконнике вразброс лежат какие-то бумажки и тетрадки, и спрашиваю, что это.

— Да я тут к твоему приезду коробки перебирала. Хочу перепечатать стихи, которые мы все сочиняли. Мои, которые я вам на дни рождения писала, мамы твоей песни, которые она переделывала на праздники. Твои стихи там тоже какие-то были. Правда, не все, самых первых стихов нет.

— И слава богу. — Возможность стать частью рассылки семейных архивов по чатам мессенджеров меня не сильно воодушевляет.

— Там был какой-то очень страшный стих. Про волчицу. Он очень меня напугал. И я его потом выкинула.

Вот так, оказывается, человечество лишилось раннего образца моего литературного наследия. Хорошо, что она не добралась до второго стиха, про вампирессу Сабриэль, страдающую от необходимости жить вечно. Его я предусмотрительно написала не от руки, а сразу в «Пэйнте», желтым курсивом поверх темной картинки с вампиром из какой-то компьютерной игры.

— Ну, ты вообще не должна была видеть, я его не для тебя писала. — Почему-то я не могу удержаться от этой реплики даже двадцать лет спустя.

— Да я не помню уже, как он у меня оказался. Но он был очень, очень страшный.

А я помню, как он у нее оказался. И мне кажется, бабушка тоже помнит. Я отворачиваюсь к стене, знаю, что в такие моменты лицо кривится в кислой усмешке, с которой я ничего не могу сделать. Я не высказываю бабушке, что рыться в моих вещах двадцать лет назад было неправильно. Не добавляю, что до сих пор машинально сворачиваю окно браузера, если в комнату заходит муж. Что гашу экран телефона, если он смотрит в мою сторону. Хотя мне нечего от него скрывать, а ему абсолютно нет дела до того, чем я занимаюсь. Если в офисе ко мне подходит руководитель, я прячу содержимое монитора и от него. Даже пришлось уточнить, что не скрываю порно или пасьянс.

Когда я возвращаюсь к Мие, она говорит, что может сделать перерыв в работе, и предлагает погулять по району. Прогулкой по району оказывается дорога до Усачевского рынка. Мии он кажется чем-то обычным. Я ловлю себя на мысли, что с немецкой зарплатой могу себе позволить купить там все что угодно, но все равно чувствую себя неловко. Я рассматриваю людей, которые тоже пришли на этот рынок, и не могу себя с ними соотнести. Мне понятнее стихийные рынки из моего детства, где мы с бабушкой ходили от прилавка к прилавку и сравнивали цены на помидоры. Бабушка носила с собой собственные весы и перевзвешивала купленные овощи. Как правило, выяснялось, что нас обманули грамм на двести, и мы незамедлительно сообщали об этом, выторговывая скидку. На Усачевском рынке никто никого не пытается обмануть с весом, весь обман заранее заложен в ценники, стоимость продуктов завышена раза в два. Красивые, уверенные в себе люди оплачивают товары картой, не глядя на стоимость. Не отбирают помидоры получше, те уже лежат на стойке ровными рядами, как на выставке сельскохозяйственных достижений страны.

Мия покупает вегетарианскую пиццу, мы садимся за стол, потом она просит меня подождать и приносит еще по бокалу белого вина.

— Я подумала, ты не откажешься. — говорит она.

А я бы и не подумала отказываться ни от чего, что предлагает мне Мия. Если ей кажется, что нам надо в обеденное время пить вино на рынке, то я рада ей подчиниться.

Я давно не пытаюсь предложить заплатить за себя, Мия в ответ только начнет махать руками. Сначала мне было некомфортно, я сомневалась, уместно ли заказывать закуску или второй бокал вина, если плачу не я. Перестала предлагать места, куда мы можем пойти, боялась, что она подумает, будто я выбираю подороже, заранее зная, что платить будет она. Потом я поняла, что Мия действительно не заморачивается. И тоже перестала.

Я рассказываю ей, что бабушка была в шоке, когда я сказала, что в Москве остановлюсь у подруги. Почему не с семьей? С какими-то чужими людьми.

Мия мне совсем не чужая, но они об этом не знают.

Она сочувственно улыбается и говорит, что я могу пригласить бабушку с дедушкой к ней в гости, если им от этого станет легче. Что ей это абсолютно ок.

Я благодарю и говорю: как же хорошо, что мы обе знаем — этого не случится. Мия смеется, она и не сомневалась, что я не воспользуюсь предложением.

Я не хочу, чтобы бабушка с дедушкой видели квартиру Мии. Задирали голову, чтобы разглядеть высокие потолки, сравнивали размер коридора в квартире с размером гостиной в своей. Я не хочу, чтобы они знали, что такие квартиры вообще бывают, не хочу, чтобы они думали, что я остановилась у Мии, потому что квартира лучше. Я остановилась у Мии, потому что скучала по ней, потому что мы умели жить вместе, не раздражая друг друга и уважая личные границы. Потому что я хотела окунуться в иллюзию жизни до переезда из Москвы. Если бы я остановилась у бабушки с дедушкой, я бы окунулась в свою подростковую жизнь. Остановившись у Мии, я возвращалась в жизнь взрослую.

Мие всегда достается лучшая версия меня. С ней я много шучу, внимательно слушаю, мне важно ее мнение. Если она изредка говорит что-то, с чем я не согласна, я отвечаю: «Ты знаешь, в девяносто девяти процентах случаев я согласна с тобой во всем, но сейчас — нет. Но я готова принять этот наш с тобой один процент различий». И обычно это относится к тому, что Мия ест картофельные оладьи как немка: с яблочным пюре, а не со сметаной.

Бабушке с дедушкой достается та версия меня, которой лучше бы вообще не было. Снисходительная, скрытная, раздраженная, нетерпеливая.

Доев, мы с Мией немного бродим по рынку. Останавливаемся на второй бокал вина в ресторане с панорамными окнами.

Я так сосредоточена на ней, что не сразу понимаю, что потеряла телефон. Я замечаю это, когда она уходит в туалет, и мои руки впервые за последний час тянутся за телефоном, чтобы что-нибудь бездумно поскроллить. Но телефона нет на столе, нет в карманах. Я три раза подряд опустошаю рюкзак и проверяю все его внутренние и потайные карманы. Мия возвращается, я прошу позвонить мне. Телефона нет.

Я не позволяю себе нервничать, запускать цепочку мыслей обо всем, что хранится в телефоне и будет потеряно вместе с ним, потому что я не делала резервные копии. Я буду решать проблемы по мере их поступления.

Мы с Мией обходим все места, где были, телефона нигде нет. Я обращаюсь к официанту, он отводит меня к своей менеджерке. Та переговаривается с кем-то по рации, уточняет, не находили ли телефон. Его никто не находил. Менеджерка заверяет меня, что здесь каждый угол нашпигован камерами и никому из персонала не пришло бы в голову украсть мой телефон.

Мы идем смотреть записи с камер.

На них видно каждое мое движение, каждое движение Мии. Это даже пугает. Видно, как мы протираем руки антисептиком перед тем, как начать есть.

Сотрудник службы безопасности помогает следить за моим телефоном. Тот лежит на столе. Я перекладываю его в карман, когда мы встаем из-за стола. Мы подходим к стойке с дегустацией сыра, и я убираю телефон в рюкзак. Достаю телефон из рюкзака у грузинской лавки — там мы выяснили, что Мия никогда не ела чурчхелу, и купили одну на пробу за пятьсот рублей. На камере видно, как я перекладываю телефон из одной руки в другую, видимо, в тот момент, когда говорила Мие, что сомневаюсь, что чурчхела за пятьсот рублей может быть вкусной, вкусная чурчхела должна быть в пять раз дешевле.

Но потом мы оказываемся в мертвой зоне камер, дальше ничего не понятно.

Мы с Мией выходим на улицу. Я беру ее телефон, вспоминаю пароль от своего айклауда. Первым делом блокирую свой телефон и выставляю на его экране сообщение с просьбой любому, кто найдет, позвонить по номеру Мии. Потом проверяю геолокацию, слабо веря в успех. Если телефон украли, скорее всего, его уже выключили и вытащили из него сим-карту.

Но, к моему удивлению, телефон не выключен. И я вижу его местоположение на карте. Мой телефон замер в одной точке. На Парке культуры.

Мия предчувствует приключение. Она заказывает такси.

— Будем преследовать точку, — говорит Мия. — Как детективы.

Дом, к которому мы приезжаем, вызывает недоумение. В нем нет никаких магазинов или компаний. Это жилой дом. Историческое здание. С вензелями, колоннами. Мы даже перепроверяем, не ошиблись ли адресом. Но все верно.

Я все же решаюсь зайти. Подъезд неловко называть подъездом, в голове всплывает питерское «парадная».

Нас встречает консьерж:

— Девушки, вы к кому?

Я неуверенно рассказываю ему всю историю. Показываю точку на карте — где-то в этом доме прячется мой телефон. Консьерж смеется. Он спрашивает, представляю ли я вообще, какие люди живут в этом доме. Я в целом представляю. После долгих переговоров консьерж разрешает мне быстро пробежаться по этажам.

Я поднимаюсь по лестнице, через мой аккаунт в айклауде Мия включает сигнализацию поиска на моем телефоне. План заключается в том, что я смогу услышать громкий ор своего телефона в чьей-то квартире. План не учитывает того, что у каждой квартиры в этом доме огромная массивная дверь. Я понимаю, что каждая такая дверь стоит минимум как пять моих телефонов. Оценку точнее я дать не могу, концепции настолько дорогих входных дверей в моей жизни никогда не было.

Я признаю неудачу, консьерж вторит мне вслед «а-я-же-вам-говорил».

Я сажусь на ступеньки у входа в подъезд. В парадную. Мия стоит рядом, ей не хочется пачкать штаны.

Телефон Мии начинает звонить. Она в панике передает его мне — Мия хорошо говорит по-русски, но ненавидит делать это по телефону. Я быстро выхватываю его у нее из рук и отвечаю. Звонят с моего номера.

Со мной здоровается мужчина. Говорит, что нашел мой телефон.

— А где именно? — спрашиваю я.

— Ну как где? Лежал вот там. А я его взял. А то, думаю, приберет к к рукам кто-нибудь другой, а там же в телефоне вашем — сим-карта, все номера. Неприятно было бы потерять все это.

— Вы, получается, мой ангел-хранитель?

— Ну что вы, что вы. Я сам был в такой ситуации, знаю, каково это. На рынке этом одни мигранты работают, хватают все, что плохо лежит. Вот и я подобрал, отдам вам.

Говорю мужчине, что я уже на Парке культуры, и предлагаю встретиться. Он извиняется: сейчас у него совещания и миллион важных дел, но он позвонит мне, как только освободится. Я спрашиваю у него его номер для связи, но он кладет трубку и не успевает дать никаких контактов. Ладно. Телефон нашелся.

Мы едем домой воодушевленные. Мия возвращается к работе, а я маюсь без телефона, который за годы успел стать продолжением руки. Без него я не умею даже чистить зубы, мне обязательно надо положить его на раковину, открыв какой-нибудь текст, и пялиться в экран, пока электрическая щетка делает свое дело. От скуки я ложусь на диван, стащив с книжной полки Мии какой-то комикс на немецком. В нем подружки-школьницы пытаются понять, почему они очнулись в кинотеатре, ничего не помня о том, что случилось двумя часами раньше. Пока они ищут ответы на вопросы, пространство города мрачно сжимается вокруг них.

Мия прибегает ко мне, она в больших наушниках, с ноутбуком в руке: поставила на мьют рабочее совещание, потому что наконец-то снова позвонили с моего телефона. Жестами она показывает мне что-то в стиле «сама разберись». Я забираю у нее телефон, изображаю в ответ пантомиму «премного благодарна, забей, я дальше сама», и она убегает с ноутбуком в руках обратно к себе в комнату работать.

Я снимаю трубку и несколько раз говорю «алло», но мужчина меня не слышит. Зато я слышу его разговор с кем-то другим. В отдалении он рассказывает кому-то, как нашел мой телефон. Мама называла такое «позвонить жопой». Он звонит мне жопой и не знает, что он мне звонит. Кажется, он говорит с кем-то в салоне связи.

Он все-таки догадывается поговорить со мной. Он. Я так и не знаю, как его зовут. Он назначает мне встречу на Кропоткинской через полчаса. На улице, у памятника. Я говорю, что у меня фиолетовые волосы, он говорит, что у него голубая рубашка в полоску. Мы точно найдемся.

Я весь день размышляла, как поблагодарить мужчину за то, что он нашел мой телефон. Откуда-то в голове появилась мысль, что стандартная такса за такую услугу — пять тысяч рублей. Или коробка рафаэлок. И то и другое казалось мне глупым, когда я вспоминала двери в его доме. Мия пожимала плечами и предлагала купить ему бутылку вина. А я не понимала, насколько дорогим должно быть это вино.

Но теперь, когда через полчаса надо быть на Кропоткинской, решение находится мгновенно. Я достаю из чемодана, который даже не пыталась разбирать, банку своего любимого варенья из фермерских яблок с кальвадосом — привезла ее из Франкфурта на случай, если кому-нибудь нужно будет подарить сувенир. Во Франкфурте все просто помешаны на яблоках. И я тоже. Варенье должно быть достойной наградой для моего богача. Я снова отвлекаю Мию от совещания и прошу вызвать такси, она машет мне на прощание и утыкается обратно в экран ноутбука.

Таксист высаживает меня у Кропоткинской площади, и я подхожу к памятнику Энгельсу. Это очень не вовремя, но до боли хочется в туалет. Я боюсь отойти и проворонить своего спасителя. Я рассматриваю мужчин вокруг, пытаясь найти того самого. Один кажется мне подходящим: одет в темно-синие брюки с выглаженными стрелками, в них заправлена голубая в тонкую полоску рубашка с вышитым на груди игроком в поло на лошади, галстук на шее завязан выверенным ровным узлом. Я подхожу к нему и неловко спрашиваю, не меня ли он, случайно, ждет. Он с улыбкой отвечает, что, может быть, и ждал меня всю жизнь, но явно ненамеренно и не сейчас. Я извиняюсь и возвращаюсь к Энгельсу.

Без часов на телефоне я не понимаю, как долго жду. Я решаю медленно отсчитывать цифры в голове, чтобы не потерять ход времени, периодически сбиваясь и стоически скрещивая ноги, чтобы не описаться. Начинает моросить, и все случайные и неслучайные люди исчезают с улицы, прячась в метро, рестораны и офисы.

Когда я мысленно произношу «шестьсот сорок пять», ко мне подходит мужчина пенсионного возраста. Он выглядит совсем не так, как я ожидала: рубашка оказалась мятым голубым поло в широкую белую полоску, штаны красные, спортивные. Седые волосы спутанно смотрят во все стороны, скучая по расческе.

— Ну привет, — говорит он, показывает мой телефон и убирает его в карман.

Я вежливо здороваюсь, улыбаюсь, еще раз благодарю его за то, что подобрал мой телефон. Он кивает и спрашивает:

— А как ты будешь меня благодарить?

Это звучит так глумливо, что мне кажется, он ждет, что я встану перед ним на колени на влажную плитку и потяну вниз резинку его спортивок.

Я торопливо достаю варенье из рюкзака и, чувствуя себя полной идиоткой, начинаю его рекламировать.

— Я сахар не ем. Диабет, возраст, сама понимаешь. — Он ухмыляется шире.

— Ну, может, ваша жена ест?

— О, жена. Ха-ха. Нет, думаю, она тоже не ест сахар.

Я перестаю улыбаться, оглядываюсь вокруг: никого.

— Хорошо, что же вы тогда хотите в благодарность?

— Ну ты сама предложи. Смотри, я твой телефон возил в МТС, чтобы зарядить, настроить, они там с меня уже пятьсот рублей взяли. Так что ты подумай хорошенько. — Он снова достает мой телефон и вертит его в руках. — И мне всё предлагали твой телефон выкупить. Я смотрю, айфон, дорогой, наверное. У меня такого никогда не было.

— Зачем вам это? Я была у вас дома, на Парке культуры. Не думаю, что вам нужны деньги. — Боже, как же хочется в туалет. Секунду я рассматриваю вариант развернуться и просто уйти.

Но мысль о том, что придется восстанавливать немецкую сим-карту, побеждает.

— Ну чего ты расстроилась, моя дорогая? Раньше так улыбалась красиво. А теперь совсем строго со мной говоришь. Какой Парк культуры? Не был я там никогда. Это ты напридумывала.

Я уже сама не понимаю, имеет ли он отношение к тому дому.

— Сколько?

— Предлагай сама, дорогая.

— Вы от меня требуете денег, вы и предлагайте. Не перекладывайте это на меня.

— Пять тысяч.

Я мысленно выдыхаю. Столько я и сама думала дать ему в благодарность.

— Ладно. Только у меня нет с собой наличных. Я как-то не думала, что вы будете вымогать у меня деньги.

— О, ничего страшного. Тут банкоматик рядом, сейчас дойдем вместе.

Мы переходим дорогу, он ведет меня куда-то по улице под дождем. Я выискиваю глазами полицию, которой здесь обычно много, но никого не нахожу. Мы не встречаем ни единого человека, к которому я могла бы обратиться за помощью. С каждого дома на нас безразлично пялятся камеры видеонаблюдения.

Банкомат прячется в узком переулке, мой спутник здесь явно не в первый раз. Я снимаю пять тысяч рублей с карты и молча протягиваю их ему. Несмотря на мои опасения, он забирает деньги, отдает мне телефон и быстрым шагом уходит.

Мне даже как-то расхотелось в туалет.

Я внимательно рассматриваю свой телефон. С ним вроде бы все в порядке, но все равно он кажется мне чужеродным, испачканным. Хочется раскрутить все болты и проверить содержимое, я представляю паркет квартиры, скрывающий под собой провода непонятного происхождения.

Я ввожу пароль и проверяю сообщения.

Одно из них от Леры. Она узнала меня и готова встретиться.

Я решаю, что, пожалуй, будет достаточно протереть телефон антисептиком.