Три истории на моих поминках

Глава девятая

Дверь квартиры открыта, меня ждут. По гудящим ушам неприятно ударяет стерео трех одновременно работающих в разных комнатах телевизоров:

Ложь долетает до людей на лифте, а вот правда поднимается по ступенькам.

Ложь долетает до людей на лифте, а вот правда поднимается по ступенькам.

Ложь долетает до людей на лифте, а вот правда поднимается по ступенькам.

Я — биологическое оружие, бациллы кружат вокруг меня как голодная мошкара и готовы перескочить на любого, кто подойдет слишком близко.

Я не иду обниматься с бабушкой, пользуясь тем, что она возится на кухне и не вышла меня встречать. Дедушка здесь, но с ним не обняться проще. Наши объятия всегда происходят по моей инициативе, так что я просто не делаю шаг ему навстречу. Из-за этого мерзкое чувство вины надоедливо колет меня в бок, но боль в горле перебивает его.

— Забирай блины. — Достаю контейнер из рюкзака и пытаюсь сделать вид, что это я вся такая деятельная, сразу перехожу к делу, поэтому и не здороваюсь как следует.

Я запираюсь в ванной, отсчитываю положенные тридцать секунд, пока мою руки, пытаюсь сморкаться бесшумно. Инспектирую отражение в зеркале. Покрасневший нос можно попробовать списать на холодную погоду. Разве что попробовать. Выгляжу плохо. Бабушка мгновенно догадается, что я болею, когда увидит меня.

Но бабушка ничего не замечает. Она из пытливой бабушки превратилась в машину по приготовлению еды, на меня внимания не хватает. У бабушки есть список действий, написанный от руки карандашом на вырванном из моей старой школьной тетрадки листке. Первые пункты уже вычеркнуты, это заготовки для салатов, их она успела сделать накануне. По ее указанию в холодильнике я нахожу лотки с вареной курицей и жареными креветками, сваренные яйца, картошку. В гостиной разложен стол, точнее, два стола: второй одолжили у соседей. И все равно наши шансы уместить всю еду даже на двух столах близки к нулю. Что-то придется убрать на шкаф и весь вечер защищать от кошки.

История от первого лица о том, как простых американцев заставляют менять веру, ценности и пол.

История от первого лица о том, как простых американцев заставляют менять веру, ценности и пол.

История от первого лица о том, как простых американцев заставляют менять веру, ценности и пол.

— Ну ты и наготовила, — не удерживаюсь я.

— Да я так, по минимуму…

Бабушка по-любому наготовила бы. Я перед отъездом, приглашая всю семью, свою и мужа, не хотела заморачиваться с готовкой и заказала суши, хинкали и грузинские пироги. Крестная, увидев такой стол, рассмеялась и назвала меня нахалкой. Но в итоге все ушли довольные и сытые. Более того, бабушка даже захотела подрезать у меня эту идею. Я поделилась с ней номером ресторана, из которого заказывала доставку. На следующем празднике, где меня уже не было, она воспользовалась моим советом и заказала кучу грузинской еды. Но не вместо готовки, а поверх всего, что сама приготовила, поверх стандартного набора «никто-не-уйдет-живым».

Дедушка хочет помочь и идет к раковине, но бабушка его одергивает:

— Нечего тебе посуду мыть с твоим бинтом.

Тут только я замечаю, что дедушкина левая рука перевязана.

— А что случилось? — Я оттесняю дедушку в сторону от мойки и перехватываю грязную доску из его рук.

Что заставило многодетную семью срочно бежать из Америки в Россию?

Что заставило многодетную семью срочно бежать из Америки в Россию?

Что заставило многодетную семью срочно бежать из Америки в Россию?

— Что случилось? Ну скажи ей, что случилось.

Я мою посуду так, как положено мыть у бабушки с дедушкой: сначала старательно намыливаю губкой, что лежит в раковине, не включая воду.

— Ничего не случилось, нечего тут обсуждать, — ворчит дедушка.

— Он срезал с пустой бутылки колечко, которое осталось от крышки, и порезался. А знаешь, почему он это делал?

Я улыбаюсь и наконец включаю воду, чтобы ополоснуть сразу всю посуду.

— Потому что бутылка сделана из ПЭТ, а крышка и колечко — из полиэтилена и их надо разделять для переработки?

Вода затекает в рукава толстовки, и локти начинают чесаться.

— Выучилась химии на нашу голову, — вздыхает бабушка, перебирая помидоры. Она собирается приготовить помидоры с чесноком и выбирает самые красивые и сочные из тех, что специально купила на рынке вместо обычных подешевле из «Ашана».

Я говорю дедушке, что он молодец. Потом добавляю, что он, наверное, единственный, кто зашел настолько далеко, можно так не заморачиваться. Дедушка возражает: если уж что-то делать, то делать это надо правильно.

Домыв посуду, я иду в гостиную готовить салаты.

Кто и зачем пишет им эту историю, которая как та морская свинка: и не морская, и вовсе не свинка?

Кто и зачем пишет им эту историю, которая как та морская свинка: и не морская, и вовсе не свинка?

Кто и зачем пишет им эту историю, которая как та морская свинка: и не морская, и вовсе не свинка?

Я нахожу нужные плошки для салатов и начинаю нарезать ингредиенты. В крабовый салат — яйца, огурцы, крабовое мясо и картошку. Банку кукурузы не получается открыть с первого раза, руки слабые, мягкие, не могут как следует потянуть за металлическое кольцо. Крошу курицу в салат с черносливом. Грецкие орехи для него бабушка измельчила несколько дней назад.

Бабушка приходит проконтролировать процесс. Я заправляю салаты майонезом, перемешиваю их демонстративно медленно и аккуратно, чтобы бабушка не ругалась, что я превращаю их в кашу.

В Америке вы идете в магазин и видите мужчин, которые носят женскую одежду.

В Америке вы идете в магазин и видите мужчин, которые носят женскую одежду.

В Америке вы идете в магазин и видите мужчин, которые носят женскую одежду.

Бабушка сосредоточенно кивает. Вроде тому, что я все правильно делаю, а не телевизору, но сказать наверняка сложно. Стоит отвлечься, и она посыпает крабовый салат мелко нарезанным укропом.

— Ба, ну ты куда, я же укроп ненавижу.

— Ой, — говорит бабушка. — Да блин! — говорит бабушка. И оседает на кровать. И начинает плакать. Рыдать.

— Ба, ты чего? Да ничего страшного, я просто этот салат есть не буду, и все.

По правде говоря, я вообще вряд ли буду есть хоть что-то, меня тошнит даже после жаропонижающего.

Я присаживаюсь рядом с бабушкой, растерянно размышляя, обнять ее, окружив всеми своими микробами, или сохранить дистанцию.

В Америке я перестал водить своих дочек в продуктовые магазины.

В Америке я перестал водить своих дочек в продуктовые магазины.

В Америке я перестал водить своих дочек в продуктовые магазины.

В итоге ни туда ни сюда, просто неловко сижу рядом.

— Да я не могу так больше, как угодить вам всем? Один одно не ест, другая — другое.

— Ба, серьезно, ничего не случилось, все хорошо. Ты просто устала, успокаивайся.

В России качество еды намного выше, в Америке — сплошные ГМО.

В России качество еды намного выше, в Америке — сплошные ГМО.

В России качество еды намного выше, в Америке — сплошные ГМО.

Я не знаю, что делать с бабушкиными слезами. Когда она плачет, я становлюсь угловатой и неловкой, бесполезной и неуместной. Я ищу в себе любовь и нежность, чтобы окутать ими бабушку, утешить бабушку, но то, что нахожу внутри, выглядит непонятно и нелепо, и я стесняюсь этого странного суррогата.

Я замерла и молчу. Мне срочно хочется оказаться в другом месте.

— А пирог с капустой будет? — осторожно спрашиваю я.

— Да будет, конечно. Я начинку на прошлой неделе сделала и заморозила. — Она прерывается на всхлип. — Вчера вечером тесто месила, сегодня с шести утра пеку, три пирога сделала. Мы их в твоей комнате от кошки прячем.

— Пойду посмотрю.

Вот и повод сбежать.

— Только дверь в комнату сразу на щеколду закрой, от кошки.

Я проскакиваю в свою бывшую комнату и запираю дверь на щеколду. Когда я здесь жила, пользоваться щеколдой мне не разрешали. Я глухо кашляю в локоть, пользуясь тем, что никто меня не видит.

Пироги лежат на столе, на кровати, на подоконнике, бережно укрытые чистыми кухонными полотенцами. Выглядят идеально. Нужно будет взять с собой, рано или поздно простуда отступит, аппетит вернется.

Моя комната выглядит непривычно. Она превратилась в склад. На кровати лежат стопки постельного белья, пакеты с одеждой. Я вспоминаю, как бабушка упоминала, что они с крестной собирают одежду, чтобы передать на Донбасс. Приоткрываю пакет, вижу свой старый голубой свитер, который перестала носить в седьмом классе.

Вещей на кровати столько, что, если бы я захотела остаться здесь на ночь, спальное место пришлось бы искать в другой комнате.

В моей комнате все перестало быть моим. Кроме книжных полок. Подборка книг на них так себе — только то, что я не захотела забирать с собой во взрослую жизнь.

Бесконечные тома Лукьяненко (за них сейчас очень стыдно).

Много «Тани Троттер».

Мерзкий салатовый учебник по грамматике английского языка. В детстве я больше всего ненавидела упражнения на Present Perfect. Present Perfect мне не давался. Я сидела над домашними заданиями часами: надо было раскрыть скобки, но скобки упорно не раскрывались. Чем дольше я перечитывала предложения, тем сильнее расплывались слова, а смысл ускользал. Мне было себя жалко. В школе объявили набор на вечерние занятия английским. Я попала в группу для продолжающих, в которой учились одни старшеклассники, хотя на английском не знала ни слова. Группа для начинающих просто не набралась, и мне пришлось нагонять, а я не понимала, чего от меня хотят. Я помню, как раскрыла скобки наугад и расплакалась над учебником из-за того, что совсем не справлялась. А бабушка зашла в комнату и увидела, что я рыдаю за письменным столом, громко всхлипывая, словно случилось что-то непоправимое. Бабушка испугалась. Что стряслось, пока она готовила гороховый суп на обед? Я все рассказала. Про группу английского, в которой все старше меня, уже столько всего прошли, а я такая маленькая, глупая по сравнению с ними, у меня ничего не получается. Я хотела, чтобы бабушка разрешила мне бросить английским.

Но бабушка нахмурилась. Бабушка молчала, молчала, а потом я заметила, как лицо стало кривиться, губы задрожали и она начала задыхаться в спазме.

Бабушка сказала: «Лучше бы ты так рыдала, когда умерла мама» — и ушла, хлопнув дверью. Дверь открылась снова спустя буквально пару мгновений. «Она умирала, а ты забрала у нее музыкальный центр», — бросила бабушка, и дверь снова закрылась.

Мама умирала в Чертаново, в той комнате, в которой раньше жили Носовы, в той комнате, которую папа отвоевал кровью. Мама проводила много времени в кровати, вставая все реже и реже с каждым днем, музыкальный центр стоял у нее, и она на повторе слушала альбом «Районы-кварталы» группы «Звери». Вот один факт про маму: она обожала «Зверей». Вот один вопрос к маме: слушала ли бы она «Зверей» сейчас?

От старшеклассниц с курсов английского мне перепал диск со всеми альбомами группы Linkin Park, и в честь этого я забрала музыкальный центр к себе в комнату. Он так и остался у меня, я слушала музыку с утра до ночи, а однажды вечером мама умерла в своей комнате в полной тишине.

Бабушка говорила, что я холодная. Я не знаю, плачет ли бабушка из-за испорченного укропом салата. Или из-за чего-то другого. Из-за двадцатых поминок дочери, например.

Момент, когда гости еще не приехали и мы дома одни, идеально подошел бы для разговора по душам.

Я прячусь в своей комнате и отсчитываю минуты до того, как кто-нибудь придет и спасет нас.