Три истории на моих поминках

Глава третья

Я вызываю такси до аэропорта в «Убере» и расстраиваюсь, что уже вышла из дома, а время ожидания — пятнадцать минут. До аэропорта ехать двадцать, и это стоит тридцать пять евро. За эти деньги за мной приедет мерседес с прозрачным люком в крыше.

За рулем всегда иммигранты.

Я почти не говорю по-немецки в Германии. Немцы с первых слов, услышав мой акцент, переключаются на английский. Я использую немецкий только для того, чтобы общаться с таксистами. Раньше я не могла представить, что буду говорить на немецком с афганцами, пакистанцами, арабами, сирийцами. Я вообще не могла представить, что буду с ними говорить, что встречу их. Но я благодарна немецкому за то, что это возможно и мы можем понимать друг друга.

Сегодня мне достается таксист из Ирана.

Откуда он — не очень важно. Почти с любым таксистом мы говорим по одному и тому же шаблону и находим одни и те же общие темы.

До наших стран нет прямых перелетов. Мы редко видим свои семьи. Нам нравится наша жизнь в Германии. Но мы бы никогда ее не выбрали, если бы в наших странах все было хорошо.

Таксист рассказывает, что его брат живет в Америке, сестра — во Франции, семья жены — в Англии. «Красиво звучит? — спрашивает он. — Просто мечта. Мы не собирались за одним столом уже десять лет».

Я не завидую успеху его семьи. Он тоже не считает, что этому можно завидовать.

Если спросить любого таксиста в Германии, хотел бы он вернуться в свою страну, тот ответит «да». В будущем. Когда все наладится. Если назвать это будущее прекрасным, получится экстремистский слоган.

На прощание я зачем-то говорю, что надеюсь однажды побывать в Иране. Может, по работе. Это лукавство, в нашей компании Иран находится в списке красных стран, вместе с Венесуэлой, Беларусью и Россией, командировки туда запрещены. Таксист смеется и говорит: «Иран пытается построить демократию уже сто двадцать пять лет и вряд ли построит на твоем веку. Лучше я тебе посоветую персидское кафе рядом с твоим домом».

Я открываю багажник и уже тянусь руками к своему чемодану, я привыкла, что в Германии таксисты не помогают с багажом. Но водитель опережает меня: подхватывает чемодан, ставит его на асфальт и передает мне.

Я захожу в здание. Во франкфуртском аэропорту все автоматизировано и практически нет сотрудников. Я огибаю толпу туристов, не понимающих, как получить посадочный талон и сдать вещи, подхожу к автомату «Люфтганзы» и сканирую куар-код, пришедший мне по электронной почте. Автомат печатает наклейку для чемодана со штрихкодом и моим именем. Я гружу чемодан на ленту и смотрю, как он заезжает в окошко в стене и уплывает в скрытый внутренний лабиринт аэропорта.

Проходя досмотр, я позволяю сотруднице полиции снять с меня кроссовки. Она встает передо мной на колени и осторожными, но уверенными движениями прощупывает мои стопы. На левой ноге я отношусь к этому еще безразлично, но на правой немного вздрагиваю и ловлю себя на том, что кожа покрылась мурашками. Женщина поднимается с колен, улыбается мне, благодарит и желает хорошего дня. В паре метров от нее на стене висят две кнопки-рожицы, красная и зеленая. Обычно такие устанавливают на стенах туалета, чтобы посетители оценивали его чистоту, но здесь кнопки нужны для того, чтобы оценить, как прошел досмотр. Я без раздумий ставлю этому опыту зеленую рожицу.

Я могу пойти к своему гейту и немного там подремать, но призраки маркетологов неслышно уговаривают меня зайти в дьюти-фри.

Дьюти-фри. Дью-ти-фри. Дьюти-фри в аэропорту Франкфурта напоминает мне рождественскую ярмарку с глинтвейном, которую в детстве я видела только по телевизору в американских фильмах. Торговый центр под Новый год с красно-золотыми блестящими шарами и гирляндами.

Нам было по десять лет, и моя одноклассница заболела. Я звонила ей по домашнему телефону, чтобы спросить, как она там, и продиктовать задание по русскому, но трубку никто не брал. Целую неделю. Я начала волноваться, а потом она вернулась после болезни загорелая, хотя был январь. И завела по всем предметам новые тетрадки с надписями на немецком языке на обложке. А еще в ее сумке лежал набор бальзамов для губ из дьюти-фри, каждый в яркой круглой металлической коробочке. Мы открывали их все по очереди, обмазывали ими пальцы и пробовали на вкус: малина, персик, тутти-фрутти, киви, папайя. Бальзамы быстро пачкались от того, что мы лезли в них пальцами, металлическая крышка гнулась, и ее становилось тяжело открывать, а губы сохли от ароматизаторов в составе. Но мы сходили с ума от этих бальзамов. Мы мечтали о них, потому что их можно было купить только перед посадкой в самолет.

Из дьюти-фри привозили темный шоколад с ядреной ментолово-сливочной начинкой. Несуразно большой «Тик-так». Зачем-то маленькие батончики «Сникерс», «Баунти» и «Марс».

Мне было десять лет, и из органов опеки пришло приглашение в бесплатный детский лагерь в Крыму. Всего пять минут до пляжа, обещал директор на дне открытых дверей. Представьте, солнце, Черное море и золотистый песок два раза в день, и все это будет полностью оплачено государством.

Меня поселили в комнату с двумя другими девочками. Мы уселись каждая на свою кровать и выжидающе посмотрели друг на друга. Нам предстояло стать лучшими подругами на ближайший месяц.

«Меня зовут Катя, — представилась первая девочка. — Мне девять лет. Я перехожу в четвертый класс. Три месяца назад моя мама выпила две бутылки вина, вышла на балкон и сорвалась вниз. С восьмого этажа. Я спустилась за ней. Она еще была жива и корчилась от боли сорок минут. Потом умерла».

Привет, Катя.

Я думала, мы будем называть друг другу своих любимых певиц и актрис. Но Кате было виднее, что важно.

Вторую девочку звали Анжела. Анжела рассказала, что ей одиннадцать лет и этот лагерь — ее чистилище, месяц в безвременье, который надо пережить. Дома ее ждал новый бойфренд, Паша. Анжела не могла дождаться, когда они воссоединятся и на школьной дискотеке она подойдет к нему совсем близко, встанет спиной и присядет, сделав волну телом и соблазнительно потеревшись о него попой на глазах у одноклассников и одноклассниц. А ее папу убили бандиты, давно.

Нас объединил и желание сбежать из лагеря и нездоровый интерес к смерти.

Пиковую даму вызывают любые дети, но не у всех есть к ней вопросы. У нас были. Мы одалживали спички у старших отрядов и зажигали свечи под кроватью после отбоя. Призывали духов умерших родителей, рисовали круг с алфавитом на листе бумаги и раскачивали над ним Катин золотой кулон, ожидая, что он остановится у нужной буквы, передав нам послание из загробного мира. Буквы не складывались в слова.

На пляже Анжела собирала бычки от сигарет и прятала их под своим матрасом. Мы согласились ей помогать, и она выдала инструкции: ее отец курил только «Винстон», поэтому мы должны проверять, что написано на окурках, а не тащить ей все подряд. Кате понравился ритуал, и она дополнила список: к окуркам добавились блестящие синие крышки от пива «Эфес» в честь алкоголизма ее мамы.

Я выбрала собирать клешни прибитых волнами к берегу мертвых крабов. К концу смены мы выяснили, что, полежав месяц под матрасом, они воняют сильнее сигарет.

Бабушка Анжелы поделилась с ней самым главным предостережением: мертвецы приходят за живыми во сне. Дед Анжелы приходил к ее бабке дважды. Первый раз — на третий день после смерти. Второй раз — на девятый день. На сороковой день он не пришел. Но если придет в третий раз, позовет с собой, говорила бабка.

В лагере Анжеле впервые приснился покойный отец, и она решила вести зарубки о его посещениях в своем личном дневнике. Пока была всего одна палочка. Через неделю отец приснился ей снова. «Ты можешь вторую палочку не параллельно в ряд поставить, а сделать крест, как на церкви», — посоветовала Катя, когда Анжела, всхлипывая от страха, открыла дневник.

Мы никогда не встречались после этой смены, и я не знаю, приходил ли отец к Анжеле в третий раз.

Я не боялась снов о маме. Я была уверена, что если она придет, то не будет звать меня за собой. Мама не могла быть злым духом вроде деда Анжелы.

Первой мама приснилась своей лучшей подруге. Мои догадки подтвердились: мама не пыталась ее забрать, наоборот, мама хотела остаться.

«Такой глупый сон, — смущенно рассказывала подруга. — Она приходит, а я говорю: „Ты что, живая? Слушай, надо спрятать тебя, наверное, как-то. А то неловко, поминки же уже были, люди стол накрывали, а с тобой все в порядке“».

И мои сны были такими же. Мама просто появлялась у нас дома. Во сне я помнила, что она болела, умерла. Но вот она была здесь. И мы делали вид, что все в порядке.

Эти сны не прекращаются. Не приятные, не кошмарные. Они неловкие.

В очередном сне, обнаружив маму у себя дома, я рассеянно подумала, как бы нам наверстать упущенные годы. На тот момент ее не было в живых уже семнадцать лет. Я побежала в магазин покупать ей телефон, самым важным мне показалось сделать ей подписку на «Спотифай», чтобы она могла слушать любую музыку, которую захочет.

В другом сне ее воскрешение и вовсе осталось чем-то неважным на фоне рутины моей жизни. Я жила в другой квартире и занималась своими делами, в какой-то момент вспомнила о том, что она жива, и неуверенно позвонила ей, не зная, о чем говорить.

Она будет продолжать мне сниться бесконечно, потому что мы никогда не решимся обсудить ее воскрешение. А бабушка Анжелы, я думаю, хотела, чтобы дед забрал ее, и обо всем договорилась еще в первом сне.

В дьюти-фри я выбираю бабушке красивые духи, которые она вряд ли когда-нибудь достанет из упаковки. Может быть, передарит одной из подруг. Или предложит мне лет через пять. Они пахнут зеленым чаем. В дьюти-фри я мажу лицо жирным кремом перед самолетом. На самом деле даже больше: выдавливаю на руку из тестера пенку для лица, аккуратно несу ее на ладони в туалет и там умываюсь. А уже потом возвращаюсь и мажу лицо швейцарским кремом, упаковка которого стоит тысячу евро, и мне приятно думать, что я выдавила этого крема себе на лицо уже на стоимость билета на самолет. Я лениво разглядываю блоки сигарет. Раздражаюсь, что в Евросоюзе не продают мои любимые вишневые сигареты, раздражаюсь на себя, что скучаю по вишневым сигаретам, хотя бросила курить. Примеряю солнцезащитные очки с крупным золотым логотипом «Прада» на дужке, хотя знаю, что мне было бы неловко надеть их за пределами аэропорта.

Сев в самолет, я игнорирую бортпроводницу, показывающую, как пользоваться спасательными жилетами и кислородными масками, инструктаж я видела уже миллион раз. Вместо него я пытаюсь выжать максимум из последних минут, когда интернет еще ловит: утыкаюсь в телефон и ищу в «Телеграме» латвийские чаты. Именно сейчас, когда самолет вот-вот вылетит в Латвию, мне интересно почитать свежие истории про проход латвийско-российской границы. В самом крупном чате, с семью тысячами подписчиков, я пробиваю слово «автобус» и начинаю перебирать результаты. Бортпроводница проверяет, пристегнулась ли я, и просит полностью открыть створку иллюминатора.

Самолет начинает медленно катиться, я не отключаю интернет и продолжаю судорожно листать сообщения в латвийском чате. Очевидцы сухопутной границы пророчат пробку на подъезде к ней часов на пять. Мое внимание привлекает сообщение: «Всем привет, подскажите, пожалуйста, сколько разрешено вывозить из Латвии наличкой евро в Россию?» И ответ на него от Алекса Эл: «Ноль».

Самолет ускоряется, еще, еще, я прикрываю глаза. Самолет взлетает, и я ощущаю теплый толчок где-то в районе груди, а потом невесомость в животе, я сглатываю от перепада давления. Самолет кренится, и тепло стекает от солнечного сплетения к правому боку.

Я перевожу телефон в авиарежим. Все же, если подумать, я так и не узнала, как достать из-под кресла спасательный жилет, как его надуть, как надеть эту кислородную маску, которая непонятно откуда выпадет, и как вспомнить, что все это надо проделать, если самолет начнет падать.

Я думаю о конверте с пятью тысячами евро в рюкзаке, которые я везу в Россию. Листаю сообщения в чате, которые успели прогрузиться до того, как мы взлетели. Санкции Евросоюза. Нельзя вывозить валюту Евросоюза в Россию.

Пользователи Андрей Д. и Светлана Р. вовсю спорили, можно ли взять с собой хотя бы на личные нужды шестьдесят евро.

Андрей Д. написал:

На прошлой неделе знакомый ехал в Москву, в кармане было шестьдесят евро, они проверяли. Пропустили. За бо́льшую сумму вчера знакомого знакомых задержали, но подробностей нет пока.

Светлана Р. уточнила:

По санкциям экспорт купюр евро запрещен, но есть оговорка, что для личных нужд путешествующего можно, правда ни слова сколько. Дальше уже отсебятина каждой страны.

Алекс Л. позанудничал, что санкции запрещают не евро, а любые валюты Евросоюза.

Скриншот новости о том, как россиянина арестовали за попытку вывезти евро в Россию, не прогрузился, и в этом был плюс отсутствия связи на большой высоте. Осталась только подпись: «Вот о чем я говорил: что вчера человека арестовали, а не просто развернули и прочее».

Можно сделать закладку. Закопать где-нибудь в Риге эти деньги. И выкопать на обратном пути.

Но деньги чужие. И сумма такая… Неприятно будет ее не выкопать.

Я везу деньги Мие, она немка, но последние пять лет работает в Москве. Ее зарплата приходит на европейскую карту, но снять деньги из-за санкций невозможно. А хозяйка квартиры, которую она снимает, требует платить за аренду в валюте. Перевести деньги мне в Германию, попросить их обналичить и привезти в Россию проще, чем объяснить хозяйке, что в последние годы что-то произошло. Мия сказала, что привезти ей наличные — это опционально, только если мне нетрудно. Я согласилась. Мне совсем не трудно.

Было. До тех пор, пока я не задумалась, где буду копать землю так, чтобы меня никто не увидел. И чем буду копать? Ногтями?

Пилот объявляет, что мы идем на снижение, и просит пристегнуть ремни безопасности.

Я не удерживаюсь и возвращаюсь к латвийскому чату, хотя знаю, что это меня только накрутит. На удивление, где-то между спорами о том, глупо или не глупо врать пограничникам, находится дельный совет.

Доллары. Можно вывозить доллары. Осталось успеть поменять их на пересадке в Латвии.

Самолет врезается колесами в асфальт, нас немного встряхивает, слышатся редкие аплодисменты.

Пилот объявляет, что в Риге плюс восемнадцать.

Я забираю чемодан, вызываю такси. Пытаюсь угадать по имени водителя, на русском мне с ним поздороваться или на английском, но его зовут Александр, и это мне ни о чем не говорит. Поэтому я политкорректно (неловко, глупо и невоспитанно) молчу вместо приветствия. Он первый говорит «здравствуйте», и я запоздало здороваюсь в ответ. Александр не спрашивает меня, откуда я прилетела, где я родилась, ему ничего обо мне не интересно, и это радует. С пятью тысячами евро в конверте и билетом на автобус Рига — Москва кажется, что, если спросить меня, кто я, я отвечу, что я контрабандистка.

Меня высаживают у вокзала: я хочу закинуть чемодан в камеру хранения, чтобы не таскаться с ним по городу следующие пять часов. Еще на вокзале есть обменник. Я поменяю свои евро на доллары и перестану быть нарушительницей правил Евросоюза.

Чтобы сдать вещи в камеру, нужна монетка в два евро. Монетки у меня нет, только купюры. Я иду в обменник, в нем два окошка, я выбираю девушку в правом окошке. Я здороваюсь с ней на русском языке. «Извините, вы не могли бы разменять десять евро? Автомат принимает только монетки». Она дружелюбно улыбается и достает из кассы мелочь. Мы облучаем друг друга волнами симпатии: она всем видом показывает, что ей совсем не сложно мне помочь, я в ответ показываю, что она сделала огромное одолжение и вообще спасла мою жизнь. Я благодарю ее и обещаю вернуться минут через пять, чтобы на этот раз действительно обменять деньги.

Но когда я, избавившись от чемодана, возвращаюсь, она уже занята другим клиентом. Поэтому я подхожу к соседнему окошку, где сидит парень в белой рубашке и с прической андеркат. Я посылаю ему улыбку, которую только что отработала на его коллеге, и говорю: «Здравствуйте».

Ему мое «здравствуйте» не нравится. Он отвечает на русском языке, но смотрит на меня с отвращением. Или я себя накручиваю. Может быть, у него болит живот. Или тяжелый день. Он не обязан мне улыбаться.

— Я бы хотела поменять пять тысяч евро на доллары.

— Ваше гражданство?

— Россия.

Он вздыхает и немного морщится. Может быть, у него болит живот. Или тяжелый день.

— Ваши документы, — просит он.

Я передаю ему за стекло свой бордовый паспорт. Он листает его — видимо, ищет визу. Я молча просовываю в щель еще и вид на жительство. Парень говорит:

— Гражданам РФ можно максимум полторы тысячи.

— Ну хорошо.

— Документы будем оформлять.

— Ладно.

— Долго будем оформлять. Полчаса минимум. Уверены?

— Да, давайте.

Он смотрит на меня, и по его взгляду я понимаю, что если его день и не был тяжелым до этого, то сейчас он точно становится тяжелым. И в этом виновата я.

Он достает анкету, анкета бесконечна. Бесконечна на все четыре страницы мелким шрифтом.

Чтобы поменять деньги, он переписывает мое имя. Мою дату рождения. Номер моего паспорта. Телефона. Домашний адрес. Он спрашивает, еду ли я в Россию, я от неожиданности даже не додумываюсь соврать, что не еду. Он просит мой билет на автобус и записывает номер рейса и время отправления.

— Вы не врите, могут проверить, — говорит он.

Я представляю, что, как только мы попрощаемся, он позвонит латвийским пограничникам и скажет им повнимательнее присмотреться к автобусу, который едет этой ночью в Москву, и обыскать меня. Он спрашивает, откуда у меня деньги. Я отвечаю, что работаю в Германии. Он спрашивает мое место работы, адрес офиса, просит указать зарплату и дату выхода на работу.

— Вы не врите, могут проверить, — еще раз говорит он.

Он спрашивает, что я буду делать с деньгами. Везу ли я их кому-то. На каждый мой ответ он делает пометку в анкете.

— А теперь распишитесь, что ни разу мне не солгали.

К тому моменту, когда он наконец-то обменивает мне полторы тысячи евро, ему известно обо мне больше, чем моей семье. Он смотрит на меня недовольно, и я жду, что, как только уйду, он кому-нибудь позвонит и скажет: «фас». Хватайте ее. Я поймал. Или, может быть, у него болит живот.

Но на всякий случай я ему больше не улыбаюсь. Я хочу, чтобы мое лицо стало незаметным и он никогда обо мне больше не вспоминал. Я думаю, что надо было сказать ему не «здравствуйте», а «хеллоу». Меня сбил с пути таксист, который сам заговорил со мной на русском. И эта дружелюбная девушка из соседнего окошка. Я слишком расслабилась.

Я ухожу с вокзала подозрительно быстрым шагом. И с подозрительными деньгами. Надо что-то делать. Срочно. Я чувствую, как времени до посадки на автобус становится все меньше. В автобусе я буду заперта с деньгами. Можно найти еще три обменника и пройти через эту унизительную процедуру еще три раза.

Радио в следующем обменнике напоминает мне о существовании Ираклия Пирцхалавы. Кроме меня, в помещении нет других посетителей, только сотрудница за стеклянной перегородкой. Ей ближе к пятидесяти, ее губы выделены фиолетовой помадой, подходящей под завитые на бигуди баклажановые волосы. На груди к ее темно-синему платью в белый горошек приколот бейджик, на нем игривым курсивом написано: «Надежда».

Ее имя вдохновляет меня попробовать.

— Здравствуйте. Мне нужно поменять на доллары три тысячи пятьсот евро.

— Девушка, у нас правило: до полутора тысяч евро — без оформления документов.

— О, значит, если оформим документы, то можно все три с половиной тысячи поменять?

Надежда изгибает синеватую татуажную бровь и протяжно артикулирует:

— Я вам еще раз повторя-а-а-аю: до полутора тысяч евро — без оформления документов.

Начинаю раздражаться: я у нее одно спрашиваю, а она мне про другое.

А потом я догоняю. И вторю ее заклинанию:

— До полутора тысяч евро — без оформления документов.

Она сияет: я оказалась не такой тупой, как она уже успела подумать.

— Я и говорю: до полутора тысяч евро — без оформления документов.

Я нерешительно на нее смотрю, я мнусь, я неуклюже спрашиваю:

— А если мы… ну… три раза…

— Да ради бога. — Она благосклонна и величественна. Украдкой кивает на камеру наблюдения: — Только не подряд три раза. Один раз меняем, и потом идите погуляйте минут пятнадцать. Насладитесь историческим центром. Брусчаточкой. И возвращайтесь, лапушка.

Она меняет мне полторы тысячи евро, я, не пересчитывая полученные купюры, быстро засовываю их в поясную сумку, без конверта, просто так. Комкаю деньги, боясь, что все это окажется шуткой и их отнимут.

Я выхожу из обменника и ставлю на телефоне таймер на пятнадцать минут. Надежда, наверное, выбрала эту цифру от балды, но мне хочется выполнять ее указания четко, будто готовлю яйцо пашот и важна каждая секунда. Я не иду гулять по центру, а начинаю наматывать круги вокруг здания, но на пятой минуте мне приходит в голову, что камеры могут быть и снаружи и по ним будет видно, что я из обменника вышла, пятнадцать минут вокруг него бродила, а потом зашла обратно. И я ухожу путать следы по дворам. Хорошо, что Надежда меня не видит. Она бы пожалела, что связалась со мной.

Обменяв деньги в три захода, я пытаюсь пообедать: прихожу в ресторан, заказываю пасту. Ее приносят почти сразу. Макароны красиво плавают в грибном соусе, а я медленно гоняю их вилкой по тарелке и не могу уговорить себя поесть.