Три истории на моих поминках

Глава вторая

Чтобы сделать первое сальто назад, нужно обмануть тело. Мы не собираемся прыгать назад, рискуя сломать себе шею, мы вообще не собираемся прыгать, просто перетаптываемся с одной ноги на другую, подпрыгиваем чуток на месте, а прыгать и в прыжке назад пытаться перевернуться — не собираемся, не собираемся прыгать, мы не собира… И в этот момент, когда мы уже в трансе и убедили себя, что ничего глупого делать не собираемся, надо резко оттолкнуться ногами и просто сделать это сальто.

Я не покупаю билеты в Россию заранее, откладываю решение до последнего. Вроде бы можно и съездить. Вроде бы многие ездят, и ничего.

Когда я говорю начальнику, что собираюсь в отпуск в Россию, он задает мне самый европейский вопрос: «А ты уверена, что это безопасно в текущей политической обстановке? Может, пропустишь этот год, да и следующий лучше тоже. А там все успокоится, поедешь домой».

Он не зря занимает свое место, он хорошо умеет просчитывать риски. Бюджетируя проект, он всегда закладывает чуть больше времени, чем требуется, на случай непредвиденных обстоятельств. Назначая инженера на проект, он заранее думает о том, кто сможет довести дело до конца, если с этим человеком что-то произойдет. Мой отпуск в России для него фактор, который нужно учесть.

На следующий день он перезванивает мне рано утром, словно всю ночь думал о том, как меня схватят на границе, и просит не брать с собой визитки, футболки с нашим логотипом, ничего, что могло бы свидетельствовать, что я работаю в американской компании.

Я искренне благодарю его за заботу обо мне в восемь утра. После звонка я смеюсь. О том, что я работаю в американской компании, написано в моем паспорте, в визе, дающей мне право жить в Германии. Потеряешь работу — собирай вещи домой, ласково предупреждает голубая наклейка. Какие уж тут визитки? След американской корпорации в документах пугает меня меньше всего.

— Я бы даже к Латвии не приближался сейчас. Пока все не закончится. — Это говорит мне уже другой коллега, в то время как мы в командировке запиваем вином посредственную пиццу за двадцать франков на веранде швейцарского города.

— Ну куда ты едешь? Пересиди это время здесь.

Я спрашиваю, а как он проведет свой отпуск? Он рассказывает, что давно потерял вкус к путешествиям, так что просто поедет к дочке в гости, будет сидеть с внуками.

— Ну понятно, — отвечаю я. — Планируешь отпуск с семьей.

— А что, родители твои не могут к тебе приехать?

Я пожимаю плечами и забиваю рот куском пиццы с тунцом. Не люблю портить атмосферу прямыми ответами.

Однажды в Москве мне попался разговорчивый таксист. Я села на заднее сиденье, наискосок от водителя, говорят, им комфортнее, когда садишься назад, но так, чтобы тебя было видно. И он действительно стал рассматривать меня через зеркало. Спросил:

— Откуда ты?

— Из Москвы.

— А приехала откуда?

Я всегда знаю, к чему ведут эти вопросы, но упрощать не пытаюсь.

— Я родилась в Москве.

— А родители?

— Папа из Азербайджана.

— Во-о-от! Ну я же вижу. А мама?

— Мама относительно русская.

Таксист тоже оказался азербайджанцем. Назвал меня землячкой.

— Ну какая из меня землячка? Я не была никогда в Азербайджане. И отец не рассказывал мне ничего ни о нем, ни об азербайджанской культуре.

— Это плохо. А сама не пыталась спрашивать?

— Мы не общаемся. Отец лишен родительских прав и вообще человек так себе. Очень много нам бед принес.

— Грустно такое слышать. Про папу. Папы должны быть другими. Но зато с мамой ты, наверное, очень близка?

— Она умерла, когда мне было девять.

Вот такие получаются светские беседы, если я отвечаю прямо и честно.

Я добавила, что отец не учил меня азербайджанскому. Попросила таксиста научить меня слову «спасибо». На прощание улыбнулась ему, сказала выученное «саголун» и оставила кататься по городу с осадком от нашего разговора.

В общем, коллеге я ничего не объясняю. У него и без того уже коленка трясется от одного упоминания моей страны. Я не объясняю коллеге, что в Москве у меня не родители, а бабушка с дедушкой, которым уже под восемьдесят, не объясняю, что у меня, может быть, нет в запасе лишней пары лет на это «пересидеть». Не объясняю, что не верю, что пережидать придется всего пару дет. Не объясняю, что бабушка будет накрывать стол на двадцатые поминки моей матери. И не то чтобы мне по почте приходило официальное приглашение, но я сама знаю, что мне надо там появиться.

Так что я выбираю билеты домой. Вбиваю маршрут Франкфурт — Москва в «Скайсканер». Ноль результатов и приписка:

Понятно, спасибо. Я тоже искренне надеюсь.

Перехожу на «Авиасейлс». Сервис по покупке дешевых авиабилетов предлагает билеты за сто пятьдесят тысяч рублей, причем ночью еще придется перебираться из одного аэропорта в другой.

Я покупаю билет на самолет до Риги и билет на семнадцатичасовой автобус Рига — Москва. Самолет прилетит в Ригу утром, автобус отъедет вечером. Успею пообедать где-нибудь в центре.

Звоню бабушке.

Я провела опрос среди друзей в «Телеграме». Спросила: «Как часто вы звоните родителям?», потом подумала и дописала: «(ну или тому, кто у вас за них)».

Пятьдесят шесть друзей ответило на мой вопрос. Лидировали восемнадцать человек, звонящих домой раз в неделю. Еще двадцать три человека звонили родителям чаще раза в неделю. Я скромно присоединилась к трем другим друзьям, звонящим домой раз в несколько месяцев. И порадовалась, что есть еще три человека, звонящих и того реже.

Не знаю, как я попала в эту точку.

В школьные годы бабушка заставляла меня писать ей эсэмэски каждый раз, когда я доезжала до школы. Если я забывала отправить эсэмэс, она приезжала проверять, не сбила ли меня машина, пока я переходила дорогу. Иногда она отбирала у меня телефон в наказание за забывчивость.

Когда мне было семнадцать, во время первой сессии я на неделю переехала в санаторий-профилакторий, находящийся в соседнем от университета здании. Хотела сэкономить время на дорогу. Под конец недели бабушка позвонила мне, и по ее тону я сразу поняла, что где-то накосячила. Оказалось, не отзванивалась каждый вечер. Бабушка тогда сказала: «Ты съедешь и вообще про нас не вспомнишь, мы тебе совсем не нужны». Я возмущенно огрызалась в ответ, но ее фраза виноватой пульсацией билась у меня в голове. Уедешь и не вспомнишь. Мы тебе не нужны. Не вспомнишь. Не нужны.

В девятнадцать лет я переехала в отдельную квартиру. Первый год мы созванивались каждый день. Бабушка намеренно звонила на домашний телефон, чтобы проверить, что я у себя. Как-то вечером мы поболтали, я сказала, что планов на вечер у меня нет, буду смотреть дома сериал. После разговора я пошла в душ. Из душа вылетела с остатками пены на плечах и за ушами: мобильник и домашний телефон визжали одновременно. Я схватила трубку, бабушка была в панике: я пропала. «Ба, я в душе была, да и куда я могла пропасть, я же с тобой только что из дома говорила! Что, меня инопланетяне похитили?» — «Да, может, и инопланетяне», — отвечала бабушка.

Бабушка приучала меня звонить. Если я не звонила, то она звонила сама, заставая меня врасплох, и сам факт ее звонка уже был намеком на то, что я слишком долго не звонила и теперь меня надо разыскивать. Тревога заполняла ее, выплескивалась на меня, смешивалась с моей, и мы обе боялись своих телефонов. Бабушка — из-за того, что телефон не звонил; я — что мой телефон зазвонит в неудобный момент.

Когда мы обнимались на прощание, наши тревоги вцепились друг в друга и поменялись местами. Бабушка перестала звонить, и меня пугал молчащий телефон. Когда я звонила бабушке, ей становилось страшно и казалось, что со мной что-то произошло.

Я звоню бабушке, и она долго не отвечает. Я знаю, что ее не украли инопланетяне, просто дома всегда включены три телевизора в разных комнатах. Сначала бабушке нужно услышать телефон, потом дойти до него. Возможно, еще вымыть руки, скорее всего, она что-то готовит. Она всегда что-то готовит: яичницу с помидорами на завтрак; закрутки с протертыми помидорами, чтобы приготовить яичницу с помидорами на завтрак; огромную кастрюлю супа, чтобы есть его с дедушкой на обед еще неделю; овощи жареные, сразу побольше, чтобы потом расфасовать их по вымытым пластиковым лоточкам от плавленого сыра или сметаны и затолкнуть в отдельную морозилку, стоящую в моей бывшей комнате, туда же — ягоды на зиму. Бабушка добирается до телефона, когда я звоню во второй раз.

— А, это ты, Жужа? А я «Голос» смотрю.

— Ба, я не слышу тебя, можешь громкость на телевизоре убавить?

— Да, сейчас, сейчас. — Она на минуту пропадает. Становится чуть тише. — Тут твой любимый! Антон Беляев. В жюри теперь. Хорошенький.

Антон Беляев нравился мне, когда сам участвовал во втором сезоне «Голоса». Тогда я еще жила с бабушкой и дедушкой, и все передачи по телевизору мы смотрели вместе.

— Прикольно, и как он?

— Еще не знаю, он только команду набирает. Да ты сама в «Ютубе» набери, посмотришь на него.

Я обещаю обязательно набрать Антона Беляева в «Ютубе». Не говорю, что не вспоминала о нем уже лет десять, а теперь сам факт того, что ему до сих пор можно выступать на Первом канале, меня только расстраивает.

— А ты чего звонишь?

— Да просто.

— Да, ты молодец, что звонишь, ты умничка.

— Как дела у вас?

— У нас? Да потихоньку. Ну какие у нас могут быть дела?

— А я билеты в Москву купила.

Бабушка молчит.

— Ау!

— Подожди, подожди, тут такая девочка поет!

Я жду.

— Что ты говорила?

— Билеты в Москву купила.

— А. Хорошо. Что-то случилось?

— Э-э, да вроде нет. Типа, к вам еду.

Бабушка снова молчит.

— Ба!

— А-а-а, да я «Голос» смотрю.

— Это я поняла. В другой раз тогда поговорим?

— Давай, Жужа, давай, мой хороший.

Наши разговоры не всегда проходят так. Но иногда так. Я не каждый день говорю, что приеду в Москву. Но и «Голос» не каждый день по телевизору показывают.

Я очень, очень плоха в объявлении важных вещей.

Три года назад мне пришло электронное письмо от Госуслуг.

Я кивнула своему сосредоточенно уткнувшемуся в ноутбук Саше, нажала на кнопку «к заявлению» в конце письма и что-то там заполнила.

Позвонила домашним, пригласила в загс. После росписи пообещала посиделки в ресторане узким семейным кругом.

Их удивил этот звонок. После семи лет в отношениях, семи лет, в течение которых я злилась и отмахивалась на вопрос «А вы не хотите расписаться?», во всей семье что-то всколыхнулось.

Бабушка по ночам посылала мне сообщения.

Мы с тобой так и не поговорили по душам. Кроме хи-хи да ха-ха, ничего. Теперь пора как-то потихонечку сближаться с родителями будущего мужа, называть их мамой и папой, сначала хотя бы в третьем лице, а потом будет легче. Ты им нравишься, будь помягче, контактнее. Надо уже выпить на тохтершафт и перешагнуть этот порожек. Тохтершафт — это я сама придумала.

Я отмалчивалась.

Началась стадия переговоров.

— А какое платье у тебя будет? Пышное? Длинное?

— Довольно короткое. Но зато белое. С цветочной вышивкой на груди.

— А на ногах что будет? Большой каблук тебе нельзя, но, может, маленький? Только не говори, что будешь в кроссовках.

— Обижаешь. Какие кроссовки! У меня для таких праздничных случаев «конверсы» есть. Я их всего шесть раз носила, они еще почти белые.

(Перед свадьбой подруги подарят мне абсолютно новые белые «конверсы», и я обрадую бабушку, что кеды будут чистыми, но она почему-то не разделит мой восторг.)

— Ну а волосы уложишь?

— Волосы уложу. И даже подкрашу перед свадьбой, чтобы цвет был свежий.

— А в какой цвет?

— В бирюзовый. Под цветы на платье подойдет.

— Ну да, бирюзовый — это красиво. Молодец.

Я хотела, чтобы Саша был на свадьбе в черных шортах, белой майке и потертой темно-серой джинсовке из «Толмана» вместо пиджака. С распущенными длинными кудрявыми волосами. Шорты и джинсовку семья была готова потерпеть, но на майку договориться не получилось: наденет майку, и на фотографиях будет видно татуировку с мандалами на груди, а фотографии потом еще показывать родственникам, которые про татуировку не знают. Сошлись на белой футболке. Но фотографии родственникам потом все равно никто не стал показывать из-за распущенных длинных кудрявых волос.

Сложнее всего было с кольцами. Мы оба их никогда не носили. Решили, если в будущем где-нибудь увидим красивые, то купим. Но однажды я все же дошла до ювелирки в торговом центре у метро. Все кольца уродовали мои пальцы, после пяти неудачных попыток я вернулась домой, уничижительно бормоча под нос про пальцы-сосиски.

Отсутствие колец расстроило всех, абсолютно всех.

Даже сотрудницу в загсе. Когда мы вдвоем зашли в кабинет проверить документы, она спросила, есть ли у нас кольца. Надо отдать кольца ей, чтобы их вынесли во время церемонии. А колец не было. Мы постарались заверить ее, что все хорошо, все в порядке, ничего страшного не происходит. Мы вышли в зал ожидания, где уже собрались наши семьи.

На меня набросилась крестная — она приехала в загс прямо с дачи, и цветы у нее в руках тоже были дачные, герберы вперемежку с флоксами. В детстве мы с подружкой играли с их раскрывшимися бутонами как с куклами: венчики становились пышными бальными платьями, а основания — тонкими талиями принцесс. Мы старались не срывать цветы, собирать опавшие и больше всего ценили белые флоксы с розовой серединкой. Я все-таки иногда намеренно их срывала, а потом врала, что нашла на земле. И вот крестная срезала их для меня сама.

— Ох, какая ты красотка! — сказала она, потом повернулась к Саше, окинула его взглядом с головы до ног, от футболки до старых кед. — Ну а тебе просто привет.

Мы начали со всеми фотографироваться. Спустя пять минут сотрудница загса подошла к нам.

— Ребята, вы не передумали, может, у вас все же есть кольца? — спросила она громко, явно надеясь на родственников: вдруг кто-нибудь внезапно достанет кольца из кармана и прокричит: «Сюрприз!»

Мы снова принялись объяснять, что колец не будет. Даже бабушка подключилась, сказала: «Все нормально, они дурные просто». Это не помешало гостям широко улыбаться и утирать слезы во время бракосочетания. Не помню, когда в последний раз видела свою семью такой счастливой. Когда выпускалась из школы, может быть? Не так много больших событий я позволяла разделить со мной.

На улице я рассматривала припаркованный у загса для кого-то другого лимузин: вытянутый розовый «хаммер», обвешанный пластиковыми венками расцветки российского флага, с красными ленточками и золотистыми надписями «молодожены». Потопталась по разбросанному по асфальту для кого-то другого рису и фальшивым банкнотам и начала вызывать старшим родственникам такси в ресторан. Вдохновившись роскошью чужой свадьбы, я выбрала в приложении опцию «Комфорт плюс» вместо привычного «Эконома». Мы с мужем проконтролировали, чтобы все расселись по машинам с правильными номерами, потом вызвали такси и себе: тут моя рука дрогнула, и за нами приехал привычный «Хендай-Солярис».

В машине мы тихо переговаривались. «Не говори ничего конкретного, — предлагал Саша. — Давай будем вводить их в курс дел постепенно, не надо им пока знать, что сроки уже поджимают. Скажи между делом, что ну вот, пока это просто все в воздухе витает как идея. Минутку это обсудим, потом продолжим поднимать за нас бокалы как ни в чем не бывало».

Таксист высадил нас у грузинского ресторана. Однажды я приглашала семью на сырное фондю, дедушка ушел голодным. С японской доставкой произошло то же самое. Попробовал пару суши из вежливости, а дальше ждал человеческой еды. А вот с грузинской кухней у всех случилась любовь. Кроме меня: я не ем мясо и не люблю хачапури с сулугуни.

Разговоры в ресторанах у нас всегда идут неловко. Нужно время привыкнуть к обстановке. И понять, о чем говорить, когда вино подают в тонких бокалах, а официанты обращаются услужливо-вежливо.

Мы заказали хинкали, пхали, хачапури, от жадности набрали явно слишком много пирогов. Я отказалась от вина, сказала, что не хочу выглядеть оплывшей на свадебных фотографиях.

Постепенно все пообвыклись. Обсудили церемонию в загсе, поглядывали на соседний стол, там девчонки заказали «маму-хинкалину», и официант принес им хинкалину размером с большой торт, подождал, пока они начнут снимать происходящее на телефон, и сделал маме-хинкалине кесарево сечение: во все стороны потек околоплодный бульон, запахло кинзой, и объективам камер показались маленькие хинкалята. Родители Саши посетовали, что мы не догадались заказать себе такое шоу. Я все никак не решалась рассказать о наших новостях, хотела выждать еще немного. Смену блюд, например. Чай? Десерт? Если на них место будет. Или бутылку вина?

Приятный темно-желтый свет сменился на клубно-синий. Я посмотрела на часы: восемь вечера. Пятница в Китай-городе. Я отвлеклась от общей беседы, прикидывая, как именно мне сказать невзначай. Над нашим столом зафонила колонка, все вздрогнули.

— О, смотрите! — Бабушка махнула головой в сторону противоположной стены, чтобы не показывать пальцем.

Пока мы праздновали, официанты успели раздвинуть столы и вынести на освободившееся место синтезатор и микрофон.

— Добрый вечер, дорогие гости! — У микрофона стоял мужчина лет сорока: черная короткая борода, костюм, слишком официальный для такого места, и даже галстук.

Начала играть аранжировка, громкость выкрутили на максимум, музыка полностью перехватила внимание. Я обменялась растерянным взглядом с мужем. У меня что-то спрашивали, я не слышала ничего, кроме певца, переключившегося с репертуара Стаса Михайлова на песни на грузинском.

Мы попросили пересадить нас от колонки, но свободных мест не осталось.

Певец сделал паузу между песнями, чтобы сказать: «А сегодня в этом зале среди нас есть молодожены! Поздравляем их с этим прекрасным событием, и давайте вместе все прокричим: ГО-ОРЬКО-О-О!»

Следующая песня была для нас. Наши семьи сидели выпрямив спины и не знали, куда себя деть: танцевать никто не начинал, подпевать тоже было как-то неловко, есть уже не было сил, уезжать рано.

Наконец певец вставил микрофон в держатель, объявил пятиминутный перекур и вышел на улицу. Ушам полегчало.

Я почему-то принялась извиняться за слишком громкую музыку.

Боковым зрением я увидела через стекло двери, как певец выбрасывает бычок в мусорку. Надо было решаться.

— Слушайте, я хотела сказать кое-что. — Про эту фразу Саша мне потом будет говорить: «Ты бы еще на табуретку встала и постучала вилкой по бокалу». — Я прошла собеседование на позицию в Германии. Там еще не точно! Но если сложится, минимум два года…

И музыка включилась обратно, оборвав меня на середине оправданий. Я начала вглядываться в лица, все смотрели кто куда — в тарелки, в стену, но не на меня. Слушали музыку. Бабушка начала покачивать головой в такт и подпевать одними губами: «Помолимся-а за родителе-ей». Следующие сорок минут выступления никто даже не пытался разговаривать. Когда оно закончилось, я предложила заказать десерт, но бабушка уже поправляла помаду на губах, глядя в маленькое зеркальце, крестная осматривалась в поисках своей сумки, а от Сашиных родителей доносилось: «Что ж…» и «Ну, пора…»

Спустя три дня бабушка позвонила и сказала, что за все эти ночи она не сомкнула глаз. Думала о том, как я уеду в Германию и там меня съедят.

Мы никогда не обсуждали с бабушкой и дедушкой, почему я решила уехать. В глазах семьи я уезжала куда-то, а не откуда. Вроде по работе и на пару лет. Уже идет четвертый год, в Германии я «на заработках».

Я не любила врать, но отлично недоговаривала и скрывалась.

Я с десятого класса курила, запшикивая волосы ядреными яблочными духами DKNY, чтобы перебить запах табака перед приходом домой. Пачки сигарет я держала в сумке, а сумку закидывала глубоко под стол, зная, что у бабушки болит спина и ей сложно нагибаться.

Когда мне было пятнадцать лет, я пыталась попросить у бабушки с дедушкой разрешения сделать татуировку, и их реакция была ужасной. Они боялись, что с татуировкой я никогда не найду работу, не выйду замуж, а во время нанесения заражусь ВИЧ.

По этому я дождалась девятнадцати лет и, переехав в свою квартиру, тайком сходила в тату-салон. Из кожи, разукрашенной бутонами садовых цветов, текла свежая кровь, я смывала ее детским мылом под проточной водой, аккуратно промакивала влажную сукровицу бумажными полотенцами, а затем перевязывала припухшие бедра детскими пеленками из аптеки. С тех пор я приезжала в гости к бабушке с дедушкой только в джинсах. Если я гуляла по городу в коротком платье, а перед встречей с ними времени заехать домой переодеться не было, я заходила в супермаркет и покупала плотные колготки. Потом я приучила себя всегда на всякий случай носить в рюкзаке легинсы.

Я начала заниматься пол-дэнсом. Когда бабушка звонила мне во время тренировок, я сбрасывала, а потом говорила ей, что хожу на фитнес. Боялась, что пол-дэнс покажется ей извращением. Боялась, что она захочет посмотреть видео с моими успехами, а там мои голые ноги с татуировками. Я поставила пилон у себя в квартире в Германии, чтобы оттачивать не дающийся мне флажок. С тех пор я не могла показывать бабушке квартиру целиком. Фотографируя новогоднюю елку, я искала ракурсы, с которых пилон не будет виден.

Я плодила тайны и старалась поддерживать покой в семье всеми силами. С каждым новым днем рождения бабушки и дедушки убеждать себя, что оберегать их душевное спокойствие — мой прямой долг, становилось все легче и легче. Сердце, давление… Не надо их беспокоить лишний раз. Я не создаю проблем.

Я переехала жить к бабушке с дедушкой на другой конец города после смерти матери, когда мне было девять лет. Две вещи произошли одновременно: я перешла в новую школу и впервые получила доступ в интернет.

В интернете было интереснее.

В новой школе приходилось выбирать, с кем сесть за парту, а все, как назло, уже распределились по парам до моего прихода.

В интернете же можно было ворваться в любую комнату к кому угодно. В онлайн-игре я спасла от гоблинов незадачливого мага, а потом дала ему мешок с золотом, кристаллический меч и номер своей аськи, чтобы он в следующий раз не гулял по лесам Язеса один и звал меня на подмогу. Выяснилось, что мага звали Андрей, ему было шестнадцать и он жил в Подмосковье. Андрей прислал свою фотографию, он показался мне одновременно Леголасом и Джонни Деппом. Я выбирала фотографию, которую можно было бы прислать ему в ответ. Отсканировала снятую бабушкой на мыльницу фотографию с первого сентября, но забраковала ее. На ней я была в купленных в детском магазине пиджаке и белой блузке, с двумя высокими хвостами, стянутыми широкими красными резинками, с букетом цветов. На ней я выглядела на свои десять лет. Такая фотография мне не подходила.

На одной из воскресно-макдоналдсных встреч отец подарил мне свой старый телефон с камерой в 0,3 мегапикселя. Дома я настроила черно-белый фильтр, подошла к окну, чтобы засветить кожу. Подобрала нужный ракурс, чуть выпятила губы. На получившемся фото я выглядела на все тринадцать. Как в результатах тестов на психологический возраст, которыми я гордо делилась в своем онлайн-дневнике.

Через пару месяцев мы с Андреем начали встречаться. Виртуально. С планами увидеться вживую, когда я стану старше и меня отпустят гулять одну. Бабушка с дедушкой не подозревали о существовании Андрея. Мои новые одноклассники и одноклассницы тоже. Андрей обещал жениться, когда мне будет восемнадцать. Мы расстанемся, когда мне будет двенадцать, успев встретиться один раз и поцеловаться.

Андрей был гитаристом в рок-группе, и мне показалось важным написать для него текст для песни. Вдохновившись творчеством «Короля и Шута» и «Арии», а также готичными картинками, популярными в то время в интернете, в десять лет я написала свое первое стихотворение. Это была трагическая баллада о волчице, чьего сына похитил злой волк. Половину баллады волчица отчаянно выла на луну. Я перечитала получившийся текст и пришла к выводу, что это какое-то пафосное дерьмо. Чем дольше я смотрела на строчки, тем стыднее мне за них становилось. Баллада о волчице не заслуживала увидеть свет. Я спрягала ее в стопке школьных тетрадок и решила, что напишу что-нибудь другое, с нуля.

Баллада о волчице увидела свет на следующий день. Я вернулась домой после школы и заметила, что мое стихотворение лежит на столе в гостиной. Поверх моих черных чернил пристроились бабушкины красные. Бабушка перерыла мои вещи и решила стать редакторкой моего творчества.

— Я причесала твой стих, — гордо сказала бабушка.

Я бегло прошлась по строчкам. Она действительно неплохо поправила ритм. Но история о волчице оставалась банальной и нелепой даже после того, как бабушка без моего разрешения упаковала ее в идеальный трехстопный ямб. Я молча забрала листок и перепрятала его еще усерднее, боясь, как бы бабушке не пришло в голову зачитывать стихи родственникам по телефону.

Бабушка придумывала правила нашей новой жизни. Радиус, на который мне разрешено отдаляться от дома. Время, в которое мне надо возвращаться домой. С кем я могу видеться. Во сколько я должна ложиться спать. Я ненавидела правила. Мне казалось, что с мамой все было бы по-другому. Бабушка кричала, что если мне не нравятся порядки в этом доме, то я могу собрать вещи и уйти жить к отцу. Я кричала в ответ, что не могу дождаться момента, когда мне исполнится восемнадцать и я стану свободной от ее гнета. Кричала, что мечтаю свалить из этого дурдома. Потом бабушка меня бойкотировала. Наутро я молча проходила мимо нее, привыкнув, что она со мной не разговаривает. Но бабушка то ли злобно, то ли обиженно произносила, не глядя на меня, что вообще-то по утрам даже незнакомые люди здороваются друг с другом. Без каких-либо извинений мы заключали перемирие, чтобы вечером поссориться снова.

И все же я была очень хорошей девочкой. Я училась в новой школе и переживала из-за одной четверки в четверти по русскому языку.

Дедушка был очень хорошим дедушкой. Вставал в пять утра, чтобы ехать на завод и зарабатывать деньги на всю нашу семью. На заводе он всегда задерживался, бабушка говорила, что из него там варят мыло. Вечером он возвращался, ел разогретый бабушкой суп и засыпал в кресле перед телевизором. Я пыталась выключать телевизор, чтобы он не мешал дедушке спать, но дедушка бормотал: «Я смотрю, я смотрю». А потом будильник снова звенел в пять утра. Поскольку он был не на телефоне, а в электронных часах, кнопки «передвинуть на пять минут» не было. Будильник звенел в пять утра, дедушка вставал и ехал на завод.

В новой школе надо было носить форму. У девочек — белая блузка, черная юбка и колготки. Колготки рвались о зацепки на деревянных стульях. «Ну это невозможно — каждую неделю покупать по пачке колготок», — возмущалась бабушка. Она вела бюджет семьи, следила за тем, чтобы дедушкиной зарплаты хватало на все, а не только на колготки.

Бабушка научила меня штопать, с советских времен у нее остался деревянный гриб, который можно было просунуть под ткань, чтобы не зашивать на весу. В стопку с рваными колготками бабушка подкладывала мне дедушкины носки, их в конце надо было рассортировать по парам, чтобы сэкономить дедушке время с утра. Я послушно все штопала, но ходить с уродливыми швами на голенях не хотела. Тогда бабушка придумала носить гетры поверх колготок. Так она изобрела мне идентичность пятиклассницы с яркими полосатыми гетрами.

Бабушка была очень хорошей бабушкой. Она активно включалась в мое обучение. Однажды в школе задали написать доклад на тему «Моя семья в годы Великой Отечественной войны». Основную часть текста я переписала из найденных прабабушкиных воспоминаний о войне. Бабушка помогала мне написать вступление. Она диктовала: «Великая Отечественная война была для России освободительной». Я записывала ее слова на листе А4, который до этого с помощью линейки и карандаша расчертила ровными строчками. Я спросила бабушку, что это значит, что такое освободительная война. Бабушка объяснила, что это Германия первая напала на Россию, а Россия только защищалась.

Двадцать четвертого февраля 2024 года мы созвонились и спустя пять минут разговора приняли соглашение не обсуждать происходящее. Я не знала, как дальше рассказывать о своей жизни, не обсуждая происходящее. Что-то всегда всплывало. В нашей речи появились эвфемизмы: «когда все началось», «ну вот это все».

Однажды я решила написать бабушке с дедушкой бумажное письмо. Мне показалось, что в переписке мы сможем говорить свободнее. Я упомянула, что в сентябре ко мне должна будет заехать в гости подруга.

Спустя месяц бабушка позвонила и сказала, что ей очень понравилось мое письмо, что на бумаге я рассказываю гораздо больше о своей жизни, чем по телефону. Но она так на него и не ответила. Только один раз в телефонном разговоре поинтересовалась, как прошла наша встреча с подругой. В этот момент я убиралась в комнате и была сосредоточена на сортировке немецких счетов за квартиру. Наверное, поэтому я не успела собраться с мыслями и придумать какую-то полуправду. Я сказала все как было: подруга не доехала до меня, потому что объявление о мобилизации застало ее в Италии и она решила податься там на беженство, без права покидать страну. Бабушка ответила:

И я поняла, что сказала что-то, что не должно было быть произнесено. Я поспешно добавила, что это долгая история, а мне надо бежать по делам. Эту долгую историю я так ей и не рассказала. А она не попросила ее рассказать.

Когда бабушка сказала: «Ты съедешь от нас и вообще про нас не вспомнишь, мы тебе совсем не нужны», я поставила себе цель доказать, что я не буду неблагодарной, что я не исчезну. И пыталась компенсировать свое отсутствие. Заказывала торт с доставкой на день рождения дедушки. Договорилась с курьеркой, дала ей адрес. Когда она позвонила в домофон и сказала «вам подарок», дедушка подумал, что это какие-то мошенники пытаются попасть в дом. Согласился открыть дверь только со второй попытки. Я заказывала подарки экспресс-доставкой, и бабушка гадала, сколько же это стоит, когда что-то привозят вот так домой в течение часа. Современные сервисы вызывали у них тревогу. Я покупала им билеты в кино и театр, чтобы они выходили из дома.

Но им не нужны были все эти билеты, им нужно было, чтобы я была где-то рядом.

Наверное, можно сказать, что я разрушила нашу семью.

Мы никогда не обсуждали, почему я редко приезжаю в Россию. Но мне начало казаться, что этот невысказанный вопрос прилипает к каждому нашему разговору. Кажется, бабушка придумала, что у меня много работы и сложный график отпусков. Это довольно удобное объяснение. Хотя бабушка приняла его даже слишком просто. Почему она не задает этот вопрос? Может быть, все уже потеряно и нет смысла?

Я перестала понимать, ждут ли от меня, что я буду приезжать чаще.

Бабушка все-таки перезвонит мне на следующий день после нашего разговора. Она будет рада, что я собираюсь приехать. Спросит, что мне приготовить, чем меня встретить.

Я попрошу приготовить сырники.