Три истории на моих поминках

Глава седьмая

Застывшая в оскале морда волчицы обрамлена массивным черным кокошником. Его гребень украшен металлическими кружевами, керамическими глазами с опухшими веками и россыпью пепельных камней. Я рассматриваю девушку, руки обнажены и кажутся особенно худыми на контрасте с надетой на нее крупной волчьей головой. На запястье девушки надет ярко-желтый бумажный браслет персонала клуба. Пальцы вслепую нащупывают выложенную перед ней на белой скатерти горсть белого винограда. Берут виноград за ветку и тянут к себе. Несколько виноградин рассыпаются по столу, сбегая. Руки гладят горсть винограда, массируют ее. Наконец отрывают несколько ягод и просовывают их между волчьих клыков. Постепенно ее кисть целиком утопает в пасти.

Рядом с волчицей трапезничает парень с лунно-бледной головой гидроцефала, сделанной из папье-маше. Перед ним по медной тарелке размазано пюре, он попеременно зацепляет пюре то ложкой, которую держит в правой руке, то вилкой, которую держит в левой, и просовывает добытую еду в ухо своей искусственной головы, за которой, видимо, прячется его настоящий рот. Затем он протирает ушную раковину ладонью, стирая попавший на нее картофель.

Все тринадцать стульев стоят по одну сторону вытянутого стола и заняты разной нечистью. Хищный дрозд льет вино из бронзового бокала себе в прорезь глаза. Справа от него ломти хлеба исчезают в ноздрях ритуальной маски, напоминающей мне лица, высеченные на храмах Ангкор-Вата.

Я делаю пару снимков перформанса и протискиваюсь сквозь разреженную толпу в темноту соседнего зала. Там шелестит эмбиент. По периметру комнаты стоят свечи, в центре раскинут шатер из тонких оранжевых полотен, подсвеченных изнутри. Я пару минут стесняюсь, не решаясь на взаимодействие, но желание узнать, что происходит внутри, пересиливает. Я аккуратно раздвигаю ткань и захожу внутрь. Ноги наступают на хаотично разбросанные по полу персидские ковры, головы касается спускающийся с верхушки плющ.

В шатре сидят две девушки. У одной из них выцветшие розовые волосы с прямой короткой челкой, пирсинг в губе, она одета в струящуюся черную сетку с золотыми стрелами созвездий. В руках колода карт непривычно большого размера. Вторая девушка сидит напротив, рыжая в этом оранжевом шатре. Ей гадают, и она сосредоточенно разглядывает вытянутую карту. Я спрашиваю, не помешала ли. Девушки приветливо улыбаются, приглашают присесть, и я приземляюсь на мягкую подушку на ковре.

Гадалка предлагает сделать расклад. Я смущенно признаюсь, что мне нравится в этом шатре, но я не верю в Таро. Она смеется и говорит, что никто не верит в Таро, включая ее саму, и что это совсем не важно. Но карты она сама нарисовала специально для этого вечера. Может быть, специально для меня. Она обещает, если так будет проще, не забивать мне голову расшифровками, просто оставить меня наедине с полученным образом.

Она просит мысленно задать какой-нибудь вопрос и вытянуть карту. Я прикрываю глаза и протягиваю ладонь к россыпи карт на столе. Трогаю края плотной бумаги, ногтями подцепляю самую закопанную карту и переворачиваю ее. Девушки с любопытством наклоняются поближе, чтобы увидеть, что я достала. На карте я вижу женский профиль. Голова опущена в воду, но не полностью. Затылок остается на поверхности, длинные волосы охвачены морскими волнами, сливаются с ними. Но все лицо — глаза, уши, нос, рот — уже в воде. Губы женщины приоткрыты, но, если она и хочет что-то сказать, изо рта выплывают только гвоздики. Картинка под водой четче, веки женщины распахнуты, она уверенно смотрит вглубь, и к ней навстречу со дна прорастает трава.

Я благодарю и говорю, что это очень красивая карта. Гадалка улыбается мне и разрешает забрать карту на память. Предлагает выйти на улицу покурить. Я соглашаюсь сходить за компанию и мысленно умоляю себя не стрелять сигареты. Спускаясь по освещенной темно-красными лампами лестнице, я узнаю, что гадалку зовут Яна, а вторую девушку — Василиса.

Мы ленимся забрать куртки из гардероба, и октябрьский вечерний воздух обжигает холодом голые руки. Мы садимся на спресованные стога сена, расставленные вокруг разведенного во дворе клуба костра. Со стороны стога выглядят уютными и шелково-мягкими, но я мгновенно чувствую, как торчащие из них сухие стебли колют ноги через джинсы. Я молча мотаю головой, когда Яна приглашающе приоткрывает передо мной пачку сигарет, Василиса соглашается. Яна зажигает сигарету о пламя костра и передает Василисе, чтобы та подкурила об уже горящий кончик.

Когда Василиса спрашивает, как я оказалась одна в клубе в будний день, я беру в руки стоящую рядом в качестве декора свечку и рассказываю, что сегодня была на кладбище, убирала могилу своей мамы, а завтра пойду на ее поминки, и это двадцатые поминки. И что двадцать — это какое-то запредельное число, которое я до сих пор не могу как-либо охарактеризовать или осознать. Что это так много, что вообще непонятно, важно ли это еще и актуально ли. Не стало ли это уже историей.

Василиса с Яной покачивают головой, кивая в такт моим словам, им это кажется понятным ответом. Как в детском лагере, я по кругу передаю свечку у костра Василисе.

Василиса рассказывает, что осенью 2022 года она внезапно поняла, что ей срочно нужно получить образование в Великобритании. В связи с этим она почувствовала, как в ней пробуждается еврейская кровь. Василиса старательно выцеживала эту кровь по каплям, но консул Израиля сказал, что ее недостаточно. Тогда она начала присматриваться к своему мужу. Через экран «Зума», потому что муж перебрался в Армению. Муж оказался евреем по покойной прабабушке и сказал Василисе, что если ей это важно, то подтверждающие документы придется искать в архивах Кемерово самой. Василиса укуталась в самый теплый пуховик и отправилась в Сибирь. Трижды. За последние два года она обошла пять кемеровских заводов, на которых работала прабабушка мужа, — разыскивала в архивах трудовую книжку прабабушки, в которой могла быть указана национальность. Поскандалила в десяти отделениях полиции, чтобы у нее приняли заявления на поиск копии паспорта еврейской прабабушки. Все это время Василиса продолжала жить в Москве, а муж — в Ереване. Квест выполнен, документы собраны. Завтра она вылетает к мужу.

Василиса передает свечу Яне, а Яна в ответ передает Василисе вторую сигарету. Мы разглядываем небо, но из-за светового шума на нем не видно звезд. Луна находится во втором дне второй четверти своего роста.

Яна устроилась работать менеджером проектов в американскую корпорацию в начале февраля 2022 года. У нее не было опыта, но обещали всему научить. За первые три недели Яна успела получить доступ к почте, ко всем внутренним системам и разобраться, где лежат нужные эксельки. На четвертой неделе всему российскому офису заблокировали доступ к внутренним системам, почте и чатам. Головной офис в Техасе притаился и выжидал. Яна девять месяцев продолжала получать зарплату. Вместо работы, которая была, но которой не было, она своими руками делала ремонт в квартире, не понимая, зачем вообще его начала. Сам процесс ее успокаивал, но с каждой новой положенной плиткой в ванной комнате Яна все больше привязывалась к дому. Когда компания наконец приняла решение распустить российское отделение, Яна добавила в резюме запись, что работала в международной компании с громким именем, округлив стаж до полного года. В российских корпорациях Яне стали предлагать более высокие позиции. Развивать «VK Видео», разрабатывать голосовой робот-коллектор для модного банка или заниматься кибербезопасностью. Яне соглашались дать ту зарплату, которую она называла, а она называла слишком большую, по ее представлениям, сумму, чтобы эти компании сами от нее отвалили. Яна смотрела по сторонам. Мир рушился, а карьера неожиданно развивалась. Иногда Яна просыпалась ночью из-за кошмаров и пыталась уговорить мужа спать в ванной комнате. Иногда Яна сравнивала условия ипотек в разных банках. Яна каждый день делала расклады на свой жизненный путь. Она выбирала карту, смотрела на нее, а потом ей казалось, что вот это сейчас она вытянула как-то не так. Решала, что надо попробовать еще раз. Это повторялось, повторялись карты, ей не хотелось ничего выбирать, и каждый раз она думала, что выбирает неправильно. Тогда Яна решила гадать всем встречным в клубе, отдавая им выпавшие карты, а последнюю забирать себе.

Ветер раздувает пламя свечи, и теплый воск стекает на раскрытые ладони Яны, почти сразу застывая на холоде. Я спрашиваю у Яны, что убеждает ее оставаться. Она швыряет бычок в огонь. Встает со стога сена и машет головой в сторону клуба, обещая показать ответ. Василиса тоже выбрасывает свой окурок, и мы трусцой добегаем до входа, вспоминая, как же холодно без куртки и не у костра.

Яна проводит нас мимо охранников на верхний этаж, на главную сцену. Я ожидаю услышать агрессивное безличное техно и увидеть под стробоскопами ритмично повторяющую одни и те же движения толпу. Я готова встроиться в ряды. Вместо этого я попадаю в помещение, где музыка нежно обволакивает меня. Глицерин испаряется в воздухе, его подкрашивают снизу желтым светом. Бывший завод превращается в джунгли на рассвете. Стереосистема делает каждый звук объемнее.

В зале много людей. Музыка раскрывает внутри воспоминания о том, как в детстве облака казались съедобными и упруго-мягкими. Никто не пытается разговаривать, все слушают молча и внимательно, стараясь не отвлекать друг друга лишними движениями. В первых рядах у сцены некоторые люди лежат прямо на деревянном полу, закрыв глаза и закинув руки за голову. Остальной зал занят десятками кругов, побольше и поменьше, из сидящих на коленях или по-турецки людей. Все они держатся за руки.

Яна приводит нас к самому большому кругу, люди с готовностью раздвигаются и освобождают место, почувствовав наши шаги. Яна хватает нас с Василисой за руки, и мы занимаем пустующее место в круге.

В одной ладони я держу Янину руку. Она еще холодная после улицы и немного пахнет сигаретами, по которым я тоскую.

Я закрываю глаза и протягиваю вторую руку сидящему справа от меня незнакомцу.