Турецкие военнопленные и гражданские пленные в России в 1914–1924 гг.

Глава седьмая Отношение к туркам различных слоев российского общества. Взаимные претензии и конфликты. Репрессии. Побеги. Правонарушения

Отношение к военнопленным и гражданским пленным Оттоманской империи во многом определялось этноконфессиональными признаками конкретного россиянина, его социальным статусом, должностным положением, а отчасти и местом жительства. Руководствуясь названными критериями, считаем возможным выделить в российском обществе три основные категории лиц, контакты турок с которыми имели для пленников наибольшее значение и (или) составляли неотъемлемую часть их повседневности, а именно:

I. Армяне (в т. ч. проживающие как в пределах Кавказа, так и во внутренних регионах страны).

II. Российские мусульмане, вне зависимости от их местонахождения.

III. Россияне иной этноконфессиональной принадлежности, в первую очередь — православные (включая представителей военной и гражданской администрации, в чьем ведении находились пленные).

Рассматривая перечисленное подробнее, отметим, что наиболее негативно турок воспринимали армяне, проживавшие на Кавказе, и именно со стороны последних, считает Ю. Яныкдаг, пленные нередко подвергались психическому и физическому насилию[419]. Данная точка зрения подтверждается и иными источниками. Так, Х. Д. Семина свидетельствует, что в начале 1915 г. в Карском госпитале армяне-санитары вообще предлагали расстрелять раненых пленных турок, поскольку они только «хлеб наш едят, да помещение занимают»[420]. Русский офицер, служивший в 1917 г. в Трапезунде, позднее писал, что порт обслуживал рабочий батальон турецких военнопленных, охрану которых несли «русские солдаты из армян; слабые, жалкие, злые они могли только делать глупые придирки — зря разбудить людей на час-два раньше, для отправки на работы заблаговременно; за час выслать на двор; на дождь»[421]. Однако те же армяне, проживавшие во внутренних регионах России, относились к туркам гораздо терпимее. Это признает Ю. Яныкдаг[422]. Это же следует и из иных источников. Например, в списке из 15-и лиц, сделавших в октябре 1919 г. денежные пожертвования в пользу турецких репатриантов, прибывших в Киев и оставшихся здесь без средств к существованию, наряду с персами и татарами фигурируют некий «Оганесов», а также Маркус Читарьянц — владелец одной из Киевских булочных[423].

К сказанному необходимо добавить, что армянские организации России (в частности, Московский, Петроградский, Иркутский и иные армянские комитеты) проделали в ходе войны большую работу, направленную на облегчение положения в плену аскеров-армян и даже неоднократно пытались добиться от Петрограда решения об их освобождении, хотя бы частичном.

В противоположность армянам, российские мусульмане относились к туркам исключительно лояльно. Так, по данным А. Т. Сибгатуллиной, «пленных, находившихся на острове Нарген, не оставляло в беде Общество помощи нуждающимся. Члены этого общества собирали среди населения одежду, продукты, табак для пленных, пытаясь таким образом облегчить участь своих единоверцев. Такую же деятельность вели и другие имеющиеся в Закавказье общественные организации: Благотворительное общество бакинских мусульманок, Благотворительное общество кавказских мусульман, Национальный мусульманский комитет и Благотворительное общество мусульман г. Генджа, общества «Неджат», «Сафа», Благотворительное общество мусульман г. Эривани. В Баку существовало общество помощи анатолийским тюркам «Кардаш кёмеги» (Братской помощи). <…> в таких известных газетах на татарском языке, как «Иль», «Йолдыз», «Вакыт» была организована кампания помощи пленным туркам»[424]. В свою очередь, турецкий историк Б. Сёнмез указывает на то, что бакинская печать регулярно информировала общественность о положении пленных на о. Нарген, а источником сбора средств для оказания им помощи служили разного рода благотворительные вечера и благотворительные спектакли бакинских театров[425].

Со своей стороны добавим к сказанному, что администрация лагеря на о. Нарген относилась к помощи такого рода довольно снисходительно. Порой даже слишком. К примеру, в документе, датированном августом 1915 г. отмечается, что представительница одного из бакинских благотворительных обществ «мадам Гаджиева со своими родственниками, с разрешения коменданта <…> имела беспрепятственный доступ на остров и иногда целые дни до позднего вечера проводила время с военнопленными без особого надзора со стороны охраны. Были случаи, когда мадам Гаджиева на собственном баркасе приезжала на Нарген, который приставал вне указанного места и оставался там после захода солнца»[426].

Что же касается мусульманских организаций, функционирующих за пределами Кавказа, то их деятельность в рассматриваемом направлении активизировалась лишь в конце 1917 г. Например, в документах Московского мусульманского благотворительного общества за 1915 г. фигурируют только «мусульмане-беженцы». Планы общества на 1916 г. также не предусматривали никаких расходов на военнопленных и гражданских пленных Оттоманской империи[427]. Существовавший на протяжении всей войны в Москве Мусульманский народный комитет лишь 8 декабря 1917 г. создал Комиссию по оказанию помощи военнопленным туркам и провел ее первое заседание. А Национальный парламент мусульман внутренней России и Сибири только в феврале 1918 г. постановил образовать в составе Московского мусульманского национального совета Отдел помощи военнопленным туркам[428].

Переходя к вопросам, связанным с отношением к туркам представителей иных этноконфессиональных групп и, в первую очередь, русских и православных, заметим, что оно детерминировалось комплексом факторов, имевших для оттоманов как позитивные, так и негативные последствия. При этом к числу первых мы относим следующие.

1.1. Если пленных австрийцев и немцев в России не видели со времен нашествия Наполеона, то турки были достаточно хорошо знакомы представителям старшего поколения, т. к. в ходе войны 1877–1878 гг. свыше 60 тыс. османов оказались расквартированы практически во всех губернских и во многих уездных центрах Европейской части страны. В указанный период военнопленные оттоманской армии, по единодушному мнению современников, «вели себя смирно», и если даже не оставили о своем пребывании в России доброй памяти, то уж во всяком случае — не снискали себе здесь худой славы.

1.2. В силу своей малочисленности, Кавказская армия не имела столь тесной связи с народом, как армии, действующие против Австро-Венгрии и Германии. При этом она чаще других доставляла удовлетворение обществу своими победными реляциями (при относительно ничтожных потерях в личном составе). К тому же Азиатский ТВД считался единственным, где вплоть до 1918 г. еще «воевали по-настоящему», без применения отравляющих веществ и прочих «немецких выдумок», что укрепляло имидж Турции как единственной из Центральных держав, которая гуманно ведет войну.

1.3. Российские газеты были заняты ни столько антитурецкой пропагандой, сколько подчеркивали низкий уровень тылового обеспечения действующей на Кавказе оттоманской армии, чем вызывали скорее сочувствие к туркам, нежели неприязнь к ним.

1.4. На Кавказе территория и население собственно Российской империи оказались практически не затронуты бедствиями войны, а к драматическим событиям, связанным с массовым исходом армян из Турции в 1915 г., большая часть россиян осталась равнодушна.

1.5. Накануне и в ходе войны турецкие подданные никак не ассоциировались с понятием «немецкое засилье» и не составляли серьезной конкуренции отечественным предпринимателям. Возможно по этим причинам турки, в отличие от гражданских пленных Австро-Венгрии и Германии, практически никогда не становились объектами шовинистических настроений и не подозревались в противоправной деятельности, в т. ч. в шпионаже или стремлении причинить ущерб обороноспособности России каким-либо иным способом. Во всяком случае, за годы работы в отечественных архивах нам удалось обнаружить лишь один документ такого рода, да и тот анонимного характера. Речь идет о заявлении, автор которого в декабре 1914 г. потребовал выслать из Острогожского уезда Воронежской губ. турецкого подданного И. А. Золотарева как лицо, подозреваемое в неблагонадежности. В ходе проверки заявления было установлено, что И. А. Золотарев, грек, православный, родился в России и в Турции никогда не был; в уезде жил с 1913 г., занимая должность управляющего одним из имений, а все его неблагонадежность состояла в том, что он запрещал крестьянам пасти скот на землях помещика[429].

1.6. Отношение к пленным большинства россиян (особенно сельских жителей) формировалось на основе хотя и суеверного по своей сути, но вполне естественного стремления «подкупить добрым делом судьбу». Проще говоря — проявить участливое внимание к пленнику в расчете на последующее воздаяние. Названное явление, тесно связанное с институтом всеобщей воинской обязанности, а точнее — с наличием родных и близких в рядах действующей армии, широко проявило себя уже в ходе Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. «Нужно сказать, что отношение к пленным (туркам — В.П.) работавших вместе с ними местных наших селян — украинских дивчат и мужчин, — были вполне дружелюбными, — вспоминал З. Г. Френкель, живший в 1878 г. в г. Козелец Черниговской губернии. — Пленных жалели, часто высказывая при этом, что и нашим, находящимся в плену, на чужбине будет легче, если их пожалеют»[430]. Через 38 лет старший лейтенант Мехмет Ёльчен услышал то же самое в первом же селении Московской губ., через которое ему пришлось проезжать в группе пленных турецких офицеров: «Вдали показалась деревня. Когда наши повозки медленно приближались к ней по пыльной дороге, мы заметили, что толпа людей <…> поджидает нас. Мы предположили, что они собрались побить нас камнями, как это делали греки во время Балканской войны или забросать тухлыми яйцами и помидорами. Когда деревня стала совсем близко, толпа двинулась нам навстречу. Мы припали к днищам повозок. Мужчины, женщины и дети обступили телеги и стали совать нам хлеб и çörek. Повозки наполнились едой. "Не давайте нам больше ничего. Этого достаточно", — сказали мы. Но они отвечали: "Нет, у вас долгий путь. Позвольте уж дать вам то, что мы имеем, и тогда Бог сделает так, чтобы ваши матери и отцы дали то же самое нашим пленным сыновьям"[431].

В совокупности, все перечисленное не могло не принести свои плоды, о чем свидетельствуют мемуары самих пленных. Тот же Мехмет Ёльчен, проделавший путь от Москвы до г. Варнавина Костромской губернии гужевым транспортом и благодаря этому сумевший достаточно детально познакомиться с жизнью русской глубинки, называет крестьян не иначе как «великодушными», «гостеприимными», «щедрыми», «сердечными» и подчеркивает, что «люди были очень дружелюбны в каждой деревне, в которой мы останавливались». Особенно трогательно в описании Мехмета Ёльчена выглядит сцена того, как пожилая крестьянка, в доме которой провели ночь трое турецких офицеров, наутро, прощаясь, сказала им: "Извините, моих дочерей не было дома, а я сама не смогла толком вас угостить"[432]. Многие мемуаристы хотя и не акцентируют внимание на межличностных отношениях именно в диаде «русские-турки», но ясно дают понять, что опыт общения с россиянами оставил у них, в целом, позитивные впечатления. Например, Ийбар Тахсин особо подчеркивает такие качества русского народа, как «смиренность, невозмутимость и терпение»[433]. Интересны наблюдения Ахмета Гёзе, которому в 1917 г. пришлось проехать в поезде, «состоящем из грязных убогих вагонов, набитых дезертирами <…>. Хотя вокруг голод и нищета, можно встретить и мужиков, сохранивших чувство человечности. Запасы дезертиров неуклонно сокращаются, и время от времени мужики делятся с теми продуктами, предлагая дезертирам разделить с ними две-три вареные картофелины»[434].

Достаточно глубокую и обобщенную характеристику россиянам приводит в своих воспоминаниях Мехмед Асаф. «Россия — наш исторический враг», — констатирует этот офицер, но тут же оговаривается, что к русским людям, «с точки зрения их национального образа жизни и моральных качеств, стоит присмотреться. Кем бы вы ни были, столкнувшись с вами, они проявят сочувствие и сочтут своим долгом вам помочь. За два с половиной года жизни в городе (в г. Ветлуге Костромской губ. — В.П.) мы не были свидетелями ни одного случая убийства или сколько-нибудь крупной кражи. Злонамеренные ложь, мошенничество и обман здесь редкость. Совершенно очевидно, что никакие уголовно-правовые санкции, сами по себе, не могли обеспечить такого количества добродетелей в их образе жизни. Истоки здесь следует искать в национальной морали и национальном характере <…> Русские мягкие и скромные люди и названными добродетелями обладают большинство представителей как интеллектуалов, так и невежественных слоев»[435].

Хайри Гёкчай хотя и не дошел до столь глубоких обобщений, но, судя по его воспоминаниям, добродетелями «невежественных слоев» указанный мемуарист пользовался при каждом удобном случае. Это видно из описания того, как он воровал «çorni» хлеб в крестьянской избе или, экономя на покупке табака, «предпочитал угощаться mahorga у бедных и старых русских выпивох. Обычно я останавливал такого человека и учтиво говорил ему: "Что, если я освобожу вам руки на несколько минут, а вы угостите меня за это mahorga?" Мне передавали какую-нибудь рухлядь. Как правило, я обращался к mujik постарше, многие из которых были бедняками»[436].

Изложенное выше подтверждается и отечественной мемуарной литературой. Так, Н. М. Любимов, проживавший в 1917 г. в г. Перемышль Калужской губернии, позднее вспоминал: «По улицам ходили странно одетые мужчины с серповидными носами. Мне объяснили, что это пленные турки и что они у нас в своих подбитых ветром шинелишках очень мерзнут. Я слышал разговоры матери с няней, что туркам непременно надо дать работу: попросить их наколоть дров, заплатить им и хорошенько накормить. Смуглые, серпоносые люди улыбались: "Карош урус!"[437].

Вместе с тем, отношение русских и православных к туркам детерминировалось и рядом факторов, имевших для пленных преимущественно негативные последствия, а именно:

2.1. У части россиян вызывал отторжение один только внешний вид турок. Замеры уровня толерантности российских крестьян и мещан, проводимые на исходе XIX столетия (пусть даже и в формах, самых примитивных с точки зрения современной социологии), свидетельствуют о том, что респонденты хотя и не считали Турцию врагом России (что, кстати, само по себе не может не вызывать удивления), но о самих турках отзывались «по большей части нелестно»: «турки некрасивы и грязны, и вид их ненавистный, суровый и притом же немилостивый, настоящие кровожаты», «турки народ некрещеный и они очень злы и напрасливы» и т. п.[438].

2.2. Не меньшее отторжение вызывала и особая манера турок держать себя, которую английский дипломат Вильям Этон, наблюдавший за поведением пленных оттоманов в Херсоне еще в 1790 г. (т. е. в период Русско-турецкой войны 1787–1791 гг.), назвал демонстрацией «оскорбительного варварского высокомерия» («barbarous insolence»)[439]. Названное явление бросалось в глаза, разумеется, не только британцам, и всегда резко отличало турок от их союзников, что очень точно, на наш взгляд, подметил еще в ходе Крымской войны 1853–1856 гг. студент физико-математического факультета Харьковского университета. Н. Ф. Леваковский: «Провезли, куда-то, несколько человек пленных. Обыватели бегали смотреть, как на чудо. Бывшие среди них турки как-то особенно свысока относились к нам; французы с удовольствием курили предлагаемые им папиросы и заверяли покровительственным тоном, что они против нас ничего не имеют; англичане упорно молчали»[440].

2.3. Отчуждению способствовали глубокие этнокультурологические различия, отягощенные самим фактом состояния войны. Так, Моршанский полицмейстер, столкнувшись с жалобами обывателей на то, что интернированные в город турки ведут праздную жизнь и по вечерам «делают неуместные замечания женщинам», уже в декабре 1914 г. ввел для них что-то вроде «комендантского часа», предписав постовым городовым «немедленно представлять всех шатающихся без дела турок как днем, так и по вечерам, в полицейскую часть», а помощникам приставов и участковым городовым «каждый вечер в 17 час. поверять их по месту жительства»[441]. С проблемой различий в культуре повсеместно сталкивались и военные власти. Например, представляя в апреле 1917 г. Отделу о военнопленных МИД материалы для ответа на ноту оттоманского правительства по поводу того, что в лагере на о. Нарген турецкие «нижние чины постоянно подвергаются жестокому обращению и оскорблениям со стороны охраны», Начальник Генштаба объяснял это тем, что «некультурность пленных турок вызывает необходимость принуждать их к соблюдению порядка»[442].

К сказанному необходимо добавить, что, как будет показано нами ниже, турки совершали в русском плену преступления примерно в 4 раза чаще, чем их германские союзники, и в 6 раз чаще, нежели австро-венгерские[443].

2.4. Часть османов и в плену продолжала испытывать к России ту неприязнь и неуважение, о которых уже говорилось ранее. В этой связи весьма характерно выглядят стихи одного из пленников, в которых тот даже обратился к анимализму, уподобляя себя воину, оказавшемуся не в руках таких же солдат, как и он сам, а в «когтях мужиков» («mujikleri pençesine»)[444].

Однако далеко не всем туркам удавалось подыскать для выражения своих чувств нужные поэтические образы. Так, 16 июня 1915 г. исправник Козловского уезда представил Тамбовскому губернатору материалы дознания по фактам хулиганских действий «военнообязанных турецких подданных Ибрагим Хамиль Чаушев оглы и Осман Чилу оглы», проживавших в с. Староюрьево и работавших там же в чайной лавке крестьянина И. М. Каретина. Как следует из показаний владельца лавки, находясь в помещении чайной, названные турки «не стесняясь произносят скверно матерные слова несмотря и на присутствие там женщин. На требование быть более корректными и не забывать, что они как военнопленные должны быть покорными и тихими, они, не обращая на это никакого внимания, еще более стараются всячески надсмеяться и над тем, что вот их, русских, на войне бьют как свиней <…>. Словом, эти два пленных турка открыто и постоянно распространяют слухи, оскорбительные для всех русских, чем вызывают к себе чувство отвращения. Высказывают даже, что вот с ними никто и ничего не может сделать и что они хотят, то и делают. Свидетель С. Г. Сутормин показал, что оба турка "над всеми русскими смеются, высказывая, что вообще русские никуда не годны и т. п. <…>. Словом, пленные открыто стараются вызвать какую-либо, да неприятность. Они слишком злы, и если кто-либо их обидит словами, не говоря уже действием, то они в состоянии до убийства включительно довести дело, почему их все боятся. Находясь у него, Сутормина на службе по пекарне и чайной, они неоднократно учиняли скандалы. Были случаи, что одна из прислуг его Сутормина едва не была зарезана военнопленными, если бы не вмешательство других рабочих. Благодаря такого нахальства и отчаянного характера, пленные с работ от него были удалены". Свидетель Д. Т. Маврин: "турки эти неоднократно дрались между собой, ругаются, бродят по селу, распространяют небылицы. Говорят, что русские свиньи, почему их и бьют на войне и мучат как попало. Они своим поведением наводят страх на население. Если какой-либо из этих двух турок что-либо коснется критики русского, то уж русский православный человек не говори пленному, иначе он будет если не убит, так сильно избит". Семнадцатилетний свидетель Р. С. Мишин показал, что его ударил один из турок и он какое-то время был без сознания. "Все служащие Сутормина очень боятся турок, т. к. они очень злы и опасны, и постоянно дерутся".

В ответ на все эти безобразия Тамбовский губернатор постановил подвергнуть обоих «денежному штрафу в размере 50 руб. каждого, при несостоятельности аресту каждого на 2 недели»[445]. О чрезмерной мягкости примененного наказания говорит уже то, что точно такая же мера («50 руб. или 2 недели ареста») применялась в Тамбовской губ. к лицам, впервые появившимся в общественном месте в состоянии опьянения.

2.5. Часть россиян демонстрировала османам примерно такое же «оскорбительное варварское высокомерие», о котором уже говорилось выше. Так, в 1917 г. турки, расквартированные в г. Моршанске Тамбовской губ., жаловались не только на нужду, болезни и высокую смертность, но и на «нелояльность населения»[446]. Еще ранее, в 1915 г., военнообязанные, размещенные в г. Зарайске Рязанской губ., утверждали, что вынуждены жить «ненормальною жизнью среди чуждого народа, где приходится много терпеть всякого рода обид, насмешек и издевательств»[447]. Старший лейтенант Халил Атаман вспоминал, как на одной из железнодорожных станций в центральной России к группе османов приблизилась веселая компания, состоящая из девушки и двух молодых людей. При этом последние, явно рисуясь перед своей спутницей, зашли за спины пленным и демонстративно принялись искать у них… хвосты, приговаривая с деланным удивлением: «Kak naşı çelevek», «Они такие же люди, как и мы» и т. п.[448] В свою очередь, курсант Раджи Чакырёз отметил, что его хвостом русский санитарный персонал заинтересовался уже в карантине, почти сразу же после пленения[449]. Свое цивилизационное превосходство над турками порой демонстрировали и представители интеллигентных слоев. Так, старший лейтенант Мехмет Ёльчен не без обиды вспоминал, как русские гимназистки, которым он помог решить задачу по геометрии, никак не могли поверить тому, что он турок, а не немец, и даже не инженер по образованию, а кадровый офицер-пехотинец[450].

Сопоставляя две приведенные выше группы фактов, мы склоняемся к выводу, что первые из них в большей степени претендуют на универсальный характер, а значит — в полной мере могут служить основанием для широких обобщений, тогда как вторые представляют собой скорее частные случаи, а также субъективные ощущения отдельных лиц в сочетании с элементами традиционализма, переживавшего в условиях глобального вооруженного конфликта начала XX в. серьезный кризис. Иными словами, мы считаем, что отношение основной массы россиян к туркам отличалось достаточно высоким уровнем терпимости, не слишком соответствующим ни взаимному статусу национальных, исторических и религиозных врагов, ни тому «шовинистическому одичанию», которое в 1914–1918 гг., по мнению Н. М. Жданова, охватило народы всех воевавших государств[451].

В пользу сказанного говорит и то, что за все годы войны российская сторона лишь единожды наложила репрессию на турецких пленных. Предыстория этого события такова: 20 октября 1916 г. отряд черноморских эсминцев совершил набег на якорную стоянку угольных транспортов противника в устье р. Терме, близ Самсуна. Одновременно на Анатолийское побережье были высажены диверсионные группы, одна из которых задержала и доставила на корабли несколько гражданских лиц из числа, что говорится, «подвернувшихся под руку». В ответ Порта заявила протест и арестовала 20 русских гражданских пленных. Уладить этот вопрос внешнеполитическим ведомствам обеих стран так и не удалось, и 8 мая 1917 г. Министр внутренних дел по согласованию с МИД и ГУГШ потребовал от Уральского областного комиссара «применить в виду репрессии такую же меру ареста к 40 турецким подданным гражданским лицам, выбрав из общего числа их наиболее зажиточных». К 28 мая в Уральске были арестованы и водворены в областную тюрьму 40 турецких гражданских пленных. Небезынтересно отметить, что в числе арестованных оказался и Мустафа Субхи — впоследствии один из основателей и первый руководитель Коммунистической партии Турции (КПТ). Считая себя не пленником, а политическим эмигрантом, М. Субхи тут же направил телеграфный протест главам МИД, МВД и военного ведомства, а также Председателю Совета рабочих и солдатских депутатов, в результате чего быстро добился своего освобождения. (Правда, вместо него тут же арестовали другого турка). Впрочем, репрессия эта ни к чему так и не привела и вопрос оставался неразрешенным вплоть до конца войны[452].

Небезынтересно также отметить, что в декабре 1917 г. Порта, обеспокоенная революционными событиями в России, выразила опасения по поводу возможных репрессий в отношении турецких подданных. Однако нотой от 12 января 1918 г. НКИД заверил Стамбул, что «народное правительство <…> никогда не позволит себе актов мести, по отношению к военнопленным»[453].

Согласно официальной статистике, представленной в Таблице 32, доля турок, бежавших из русского плена в годы Первой мировой войны, была значительно ниже соответствующей доли австрийцев, венгров и, особенно, германцев, что может свидетельствовать либо о несклонности оттоманов к побегам, либо об их неумении таковые готовить и совершать. На первый взгляд, и неумение, и несклонность находят подтверждение в целом ряде источников. «Бежать они (турки — В.П.) могли когда и сколько угодно, — вспоминал русский офицер, служивший в 1917 г. в Трапезунде. — Работали ночью, охрана на 100–200 пленных один-два армянина с неисправными ружьями, но беглых было мало (Курсив наш — В.П.)»[454]. Практически тоже говорят и сами турки. Например, лейтенант Мехмет Бинлер, плененный в 1916 г., признавал, что вполне мог совершить побег еще из карантина в Сарыкамыше. Но почему же в таком случае не бежал, а отправился в Сибирь, объяснять не стал[455]. В свете рассматриваемого вопроса особое значение приобретает то обстоятельство, что осенью 1917 г., при подготовке пленными Центральных держав вооруженного выступления в Красноярском лагере (несостоявшегося), в штаб восстания вошли порядка десяти германских и австрийских офицеров, но ни одного турецкого[456] (Впрочем, венгров в этот орган тоже не пригласили)[457].

Вместе с тем, иные источники заставляют усомниться в исчерпывающей полноте данных официальной статистики, а заодно и в неспособности (нежелании) турок обрести свободу. К примеру, согласно отсчетам штаба Кавказского военного округа, только за три осенних месяца 1917 г. из этого территориального объединения бежало не менее 100 турецких военнопленных[458]. Еще ранее, в период с 6 ноября 1916 г. по 18 января 1917 г., в одном лишь 27-м Кавказском рабочем батальоне были зарегистрированы побеги 28 пленников[459]. В целом же, многие документы говорят о том, что возможность бежать, особенно из регионов, входящих в состав КВО, турки реализовывали достаточно часто. Так, в октябре 1916 г. главный инженер строящейся железной дороги Батум-Трапезунд настойчиво просил Военного министра предоставить ему военнопленных любой другой государственной принадлежности, кроме турок, ссылаясь на то, что последние, «хорошо зная местность и пользуясь услугами местного мусульманского населения, разбегаются с дорожных работ»[460]. Турецкий дипломат Э. Д. Пакер, работавший в годы войны в Швеции, утверждал, что в эту страну шел «непрерывный человеческий поток. Пленные турки, которым удалось бежать из России, группами (Sic! — В.П.) прибывали в Швецию и оттуда направлялись на родину»[461]. Характерно, что российский офицер А. Г. Емельянов описывает совершенно другую границу почти теми же словами: «одиночками, небольшими партиями переходили русско-персидскую границу военнопленные турки и австрийцы. Они пробирались из Закаспийской области, убегая из русского плена»[462].

Таблица 32

Количество военнопленных Центральных держав, совершивших успешный побег из России в 1914–1917 гг.[463]

Правда, нам трудно представить себе «группы» турецких пленных, направляющихся «непрерывным потоком» в Швецию с Финляндского вокзала столицы. Полагаем, что описание Э. Д. Пакера относится, в лучшем случае, ко второй половине 1917 г., а скорее всего — к 1918 г. или даже к 1919 г., когда один из маршрутов турецких репатриантов действительно пролегал через Скандинавию. Не следует, очевидно, придавать преувеличенного значения и свидетельствам А. Г. Емельянова, ибо если австрийцы были расквартированы непосредственно в Закаспийской обл., то бегущим из Сибири туркам только для того, чтобы достичь оной, нужно было пересечь всю Среднюю Азию, и вряд ли большинству из них это было по силам.

Однако как бы то ни было, все изложенное дает основания предполагать, что в числе 306 чел., указанных в Таблице 32, по каким-то причинам фигурируют лишь те пленные, которые совершили побеги из военных округов Внутреннего района. Косвенно это подтверждается и данными Таблицы 33, из которой видно, что в 1917 г. российское МВД вообще не вело розыск турок, бежавших из пределов Кавказского военного округа.

Презюмируя верность данной гипотезы и принимая во внимание тот факт, что в военные округа Внутреннего района было интернировано лишь 27 200 турецких военнопленных, тогда как 37 300 чел. остались в КВО (см. Таблицу 7), мы приходим к выводу, что действительный уровень успешных побегов военнопленных Оттоманской империи из России следует исчислять в размере не 0,47 %, а, как минимум, 1,13 % [(306: 27 200) × 100 %)] (без учета Кавказа). Последний показатель приближает оттоманов к военнопленным австро-венгерской армии и, на наш взгляд, выглядит вполне реалистичным, особенно с учетом того обстоятельства, что далеко неславянская внешность и серьезный «языковой барьер» создавали для турок, в сравнении с их союзниками, дополнительные препятствия к побегам.

Впрочем, препятствия эти в некоторой степени компенсировались тем содействием извне, которое туркам порой оказывали:

а) Дипломаты нейтральных государств, в частности, — персидский консул в Баку, а также испанский, румынский и, возможно, сербский консулы в Одессе. По оперативным данным российских правоохранительных органов, указанные лица обеспечивали получение бежавшими военнопленными заграничных паспортов. С одним из них, выписанным на имя подданного Испании, 1 января 1916 г. на русско-румынской границе был задержан турецкий капитан Мустафа Закерия, незадолго до этого бежавший из госпиталя в Иркутске. Причем, документы капитана оказались в порядке, и он был разоблачен лишь потому, что замешкался в ответ на просьбу пограничника «сказать что-нибудь по-испански и перекреститься»[464].

Таблица 33

Перечень турецких военнопленных, совершивших побег из мест содержания и разыскиваемых органами внутренних дел Временного правительства в августе-сентябре 1917 г.[465]

Примечания: 1. Таблица составлена в результате выборки турецких военнопленных из Циркулярных писем Главного управления по делам милиции и по обеспечению личной и имущественной безопасности граждан МВД Временного правительства от 14 августа 1917 г. № Д/22200; от 9 сентября 1917 г. № Д/23520; от 12 сентября 1917 г. № Д/23622 и № Д/23624

2. Орфография подлинника в Таблице сохранена.

б) Государственные служащие российских органов управления. Так, в 1916 г., опять же по оперативным данным полиции, побегам военнопленных содействовали некоторые чиновники канцелярии Одесского градоначальника, находящиеся в сговоре с перечисленными выше дипломатами[466].

в) Нелегальные организации российских мусульман. Уже к началу 1916 г. правоохранительным органам было известно, что подобные организации функционируют в Баку, Иркутске, Казани, Оренбурге, Самаре, Томске, Уфе и некоторых других городах, о чем губернаторы были проинформированы циркуляром департамента полиции от 5 июня 1916 г.[467] При этом самым впечатляющим результатом деятельности названных организаций следует видимо считать побег из Читы в мае 1915 г. командира IX армейского корпуса оттоманской армии генерал-лейтенанта Али Исхана-паши, подготовленный и осуществленный т. н. Иркутским татаро-турецким комитетом[468].

Однако зачастую побегам содействовали вовсе не иностранцы, не чиновники и даже не мусульмане… Так, 20 августа 1916 г. пленного турка за взятку всего лишь в 15 руб. «освободил своей властью» вольнонаемный рабочий 252-й пешей Самарской дружины Дементий Харитонович Мельников, «православный, 43 лет, из крестьян Симбирской губернии». Причем особо пикантным здесь выглядит то, что Д. Х. Мельников был изобличен благодаря показаниям другого пленного аскера — Арташеса Налетова[469].

Характерно, что турки довольно редко совершали побеги совместно со своими союзниками. В качестве одного из немногих примеров можно сослаться на то, что 9 июня 1915 г. из Читинского гарнизона бежали два лейтенанта — германский Ганс Гофмейстер и турецкий Тачир Рахштулин (Тагир Рахматуллин)[470]. Кроме того, по данным В. В. Синиченко, на рубеже 1915–1916 гг. из ИркВО совершили групповой побег один турецкий, два германских и два австрийских офицера[471]. Однако если в группе с союзниками турки бежали из плена хотя бы изредка, то со своими соотечественниками-армянами — никогда! Впрочем, последние делали это и сами, причем достаточно часто. Так, 19 ноября 1915 г. из Красноярского гарнизона совершили побег два армейских врача Нишан Машеньян и Саак Алтуньян, а спустя 10 дней за ними последовал еще один врач — Яран Барсагьян[472]. В январе 1917 г. бежали аскеры Ануш Акмоян и Андроник Миханян, работавшие в одной из пекарен Екатеринодара[473]. 22 сентября 1917 г. прямо с Тифлисского сборного пункта военнопленных совершил побег аскер — Тигран Адамянц[474].

Не менее характерным представляется и то, что после неудачных побегов османы, как правило, отказывались от повторных попыток. Одним из немногих примеров обратного может служить уже упоминаемый выше лейтенант Тачир Рахштулин (Тагир Рахматуллин), который, будучи задержанным в июле 1915 г., спустя 4 месяца бежал вторично[475].

Подобно австрийцам, венграм и германцам, большинство побегов турки совершили из мест выполнения работ, как правило, тайно, пользуясь упущениями охраны и проявляя порой заметную дерзость и изобретательность. Так, 3 января 1917 г. с т. н. «Старотаможенной» пристани г. Баку во время погрузки продуктов для лагеря на о. Нарген бежал Осман Бегри, который, «пользуясь тем, что на пристани находилась публика, улучшив момент смешался с толпой»[476]. 25 августа 1916 г. военнопленные Асан Гусейн оглы и Гусейн Мамед оглы, находившиеся в распоряжении начальника Карского отделения Кавказского округа путей сообщения, «притворившись больными, после выхода партии на работу, улучшив момент, скрылись в лесу»[477].

В то же время для турок были не типичны побеги, совершаемые путем повреждения стен, запоров и т. п. В качестве едва ли не единственного примера можно сослаться на побег группы османов с Тифлисского сборного пункта в ночь на 2 марта 1917 г., когда турками была перепилена оконная решетка[478]. Не свойственны им были и побеги, совершаемые путем нападения на конвой, а равно путем злоупотребления правом перемещения без конвоя (за исключением двух упомянутых ранее капитанов, уволенных в июле 1915 г. из лагеря военнопленных на о. Нарген в Баку «на честное слово»)[479].

ГАВоронО. Ф. И-6. Оп. 2. Д. 501. Л. 3.

О том, насколько тщательно турки планировали побеги и как часто беглецам удавалось избежать задержания, судить трудно. К примеру, 12 сентября 1915 г. из Читинского гарнизона бежал турецкий майор Суфрик Селим, а на следующий день — два германских офицера. Последние были задержаны 24 сентября. В отношении турка в материалах дела никаких данных нет, и это дает основания полагать, что его побег мог оказаться удачным[480]. В то же время рядовые Осман Мустафа Кулеш Али оглы и Фаик Мулла Осман оглы, бежавшие в ночь на 8 октября 1916 г. из Нижнедевицкого уезда Воронежской губ., были задержаны спустя три недели в Новооскольском уезде соседней Курской губ., преодолев за это время не более 120–130 км.[481]

К сказанному необходимо добавить, что удачным побегам пленников отчасти способствовали и… сами российские власти. Из данных приведенной выше Таблицы 33 нетрудно заметить, что правоохранительные органы зачастую не располагали… даже приметами разыскиваемых, а если таковые все-таки и указывались, то они наверняка подходили к каждому второму жителю России. Нельзя не отметить и то, что лишь в ноябре 1916 г. ГУГШ потребовал от губернаторов уведомлять о побегах пленников определенные департаментом полиции пограничные пункты. Причем пленные оттоманской армии поначалу оказались буквально «забыты», и только в январе 1917 г. губернаторы получили дополнительный перечень пунктов, которые «надлежит осведомлять о побегах военнопленных турок, в целях пресечения им возможности бежать в пределы Турции через Кавказ» (Новороссийск, Керчь, Херсон, Севастополь, Николаев, Таганрог и Очаков)[482]. В итоге розыск бежавших начинался обычно с более или менее значительным опозданием. К примеру, о побеге упомянутых выше Османа Мустафы Кулеш Али оглы и Фаика Муллы Осман оглы, совершенном в ночь на 8 октября 1916 г., уездный исправник донес губернатору лишь 18 октября. Последний, в свою очередь, только 25 октября уведомил об этом факте Петроград и начальников полиции городов, вверенной ему губернии[483]. Без особой спешки разворачивались мероприятия даже по розыску высокопоставленных пленников. Так, о побеге генерал-лейтенанта Исхана-паши, совершенном 11 мая 1915 г., штаб ИркВО доложил в Петроград только 18 мая (правда, «экстренной» телеграммой). Штаб же Кавказской армии получил информацию об этом событии… пять месяцев спустя, да и то лишь в виде ответа на собственный запрос[484].

Что касается турецких гражданских пленных, то они бежали из мест водворения, во-первых, гораздо реже военнослужащих, а во-вторых, здесь сразу же обращает на себя внимание довольно своеобразный национальный состав «беглецов». Так, по состоянию на 29 августа 1915 г., из 117 подданных Оттоманской империи, водворенных на жительство в г. Липецк Тамбовской губ., «в бегах» числилось четверо, в т. ч. два еврея, один армянин и один серб, но ни одного из 85 этнических турок[485].

Сведения о правонарушениях, совершенных пленными османами в России, крайне разрозненны и отчасти противоречивы. К примеру, данные Центрэвака, отраженные нами в Таблице 34, дают основания полагать, что в годы войны подданные Оттоманской империи признавались российскими судами виновными в совершении преступлений в 4–6 раз чаще, нежели их союзники. Вместе с тем, мы не можем исключать и того, что в соответствующих списках Центрэвака могли оказаться не только и даже не столько военнослужащие, сколько гражданские пленные стран Тройственного союза. Это видится тем более вероятным, что, по документам штаба ИркВО, из 13 военнопленных Центральных держав, осужденных военными судами названного территориального объединения до 1 марта 1917 г., не значилось ни одного турка[486].

Таблица 34

Количество военнопленных Центральных держав, совершивших преступления в России и по приговору суда отбывающих наказания, связанные с лишением свободы (по состоянию на 1 января 1918 г.)[487]

Однако как бы то ни было, имеющиеся в нашем распоряжении материалы позволяют утверждать, что наиболее распространенными преступлениями, совершаемыми турецкими военнопленными и гражданскими пленными в России в 1914–1917 гг., были убийства и кражи (главным образом — продуктов питания, реже — вещей, как исключение — денег)[488]. При этом небезынтересно отметить, что деяния турецких христиан почему-то отличались гораздо более широким спектром. Так, в декабре 1915 г. лейтенант 52-го пехотного полка оттоманской армии Арташес Амирянц был привлечен к уголовной ответственности за публичное оскорбление начальника[489]. В январе 1915 г. в Липецке было возбуждено уголовное дело в отношении военнообязанного турецкого подданного Иоакима Метаксаса, подозреваемого «в оскорблении на словах священной особы ныне царствующего государя императора и изорвании портрета государя императора Александра II»[490]. В самом начале войны, в декабре 1914 г., началось следствие по делу аскеров 88-го пехотного полка Мусика Григорьянца и Мусика Микаелянца, подозреваемых в мародерстве (Правда, в марте 1916 г. названные лица были по каким-то непонятным причинам не только освобождены из Карской областной тюрьмы, но и получили разрешение… «проживать в пограничной полосе» (?)[491].

ГАТО. Ф. 4. Оп. 1. Д. 9499. Л. 2.

ГАТО. Ф. 4. Оп. 1. Д. 9253. Л. 3.

Что же касается административных правонарушений, то здесь обращают на себя внимание разного рода «манипуляции» турок с казенным обмундированием. Например, 21 января 1916 г. Рязанская городская управы обратилась к полицмейстеру с просьбой «подвергнуть строгому аресту военнопленного турецкой армии Тауфек Гусейн за то, что, вернувшись из-под ареста, тайком ушел из казармы на рынок, очевидно, вновь с целью продать свою одежду и был задержан»[492]. В апреле 1915 г. в г. Лебедянь Тамбовской губ. на военнообязанных Дурмиша Мемет оглы и Руфета Али Таукч оглы был наложен денежный штраф в размере по 10 руб. за незаконное приобретение у русского военнослужащего одной пары солдатских сапог. Такой же штраф был наложен в сентября 1916 г. и на военнообязанного Чамала Мемед Тащи оглы, задержанного в г. Козлов Тамбовской губ. в момент перепродажи двух комплектов солдатского белья[493].

Кроме того, на турок, занимающихся торговлей продуктами питания порой накладывались административные взыскания за нарушения действующих санитарных правил. Известны также и случаи привлечения их к административной ответственности за употребление спиртных напитков. Например, в г. Борисоглебске Тамбовской губ. в апреле 1915 г. был задержан пьяным на улице и арестован за это на 2 недели военнообязанный Абдул Аджи Смаил, а спустя месяц то же самое произошло здесь и с военнообязанным Али Асаном Турукчеевым, по вытрезвлении пояснившим, «что напился он пьяным от одеколона, который купил в аптеке»[494].

В период Гражданской войны в России 1918–1921 гг. характер преступлений турок, остававшихся не репатриированными, принципиально изменился. Теперь практически все они оказывались в местах лишения свободы «за контрреволюционную деятельность». В частности, названное преступление фигурирует в приговорах Рахми Заде Зия, осужденного в январе 1921 г. тройкой Особого отдела XI Армии; Офлы Заде Расим бея, осужденного в феврале 1921 г. Особым отделом Кавказского фронта; Садык Бин Мурата, осужденного в сентябре 1921 г. Дагестанским революционным военным трибуналом и др.[495] В то же время турецкий офицер Баден Хан-Атахан, работавший преподавателем афганского языка в Восточном институте в Москве и арестованный в мае 1921 г. по подозрению в шпионаже, был, в виду недостатка доказательств, лишь выслан по постановлению коллеги ГПУ в Турцию «как политически неблагонадежный элемент»[496].

Оценить в полной мере состояние преступности среди интернированных в России турецких пленных в 1914–1924 гг. вряд ли возможно, поскольку за время своего пребывания в стране они:

а) Дважды (в 1918 г. и 1921 г.) амнистировались (правда, последняя амнистия не распространялась на лиц, осужденных за убийства и кражи)[497];

б) Начиная уже с 1918 г., порой направлялись в места лишения свободы без достаточных правовых оснований (например, в июле 1918 г. Комиссар по делам военнопленных А. Л. Менциковский вынужден был потребовать от Рязанского совета рабочих и солдатских депутатов «освободить немедленно всех пленных турок, заключенных [в] тюрьму без судебного решения»[498]).

в) Не всегда могли доказать свое турецкое подданство, например, по причине утраты документов (так, в 1921 г. в Холмогорском лагере (Архангельская губерния) содержалось несколько заключенных, называющих себя турками, но не имевших соответствующих доказательств[499]).