Турецкие военнопленные и гражданские пленные в России в 1914–1924 гг.

Глава восьмая Заболеваемость и смертность

Несмотря на то, что в годы войны Главное управление Генерального штаба не вело учета заболеваемости военнопленных, определенное представление об этом явлении можно составить на основе терциальных отсчетов военных округов о числе пленников, находящихся в лечебных учреждениях. Полагаем, что обобщенные данные последних, представленные в Таблицах 35–37, позволяют утверждать следующее:

Таблица 35

Динамика количества военнопленных Центральных держав, находящихся на стационарном лечении в военных округах Внутреннего района (в период с 1 мая 1915 г. по 1 января 1918 г.)[500]

Примечание: В Таблице представлены данные по военным округам: Московскому, Казанскому, Омскому, Иркутскому и Приамурскому. Данные по Туркестанскому военному округу не приводятся в связи с отсутствием в этом округе турецких военнопленных.

а) На протяжении 1914–1917 гг. заболеваемость всех пленных Центральных держав неуклонно снижалась, что может указывать, наряду с прочим, на рост их «приспособляемости» (от физиологической до экономической) к российским условиям.

б) Уровень заболеваемости военнопленных оттоманской армии хотя и эволюционировал в русле общей тенденции, но, как минимум вдвое, превышал соответствующий показатель для их союзников, очевидно ввиду того, что турки хуже переносили непривычный им климат, и новую для них пищу.

Таблица 36

Динамика количества нижних чинов из числа военнопленных Центральных держав, находящихся на стационарном лечении в военных округах Внутреннего района (в период с 1 мая 1915 г. по 1 января 1918 г.)[501]

Примечание: В Таблице представлены данные по военным округам: Московскому, Казанскому, Омскому, Иркутскому и Приамурскому. Данные по Туркестанскому военному округу не приводятся в связи с отсутствием в этом округе турецких военнопленных.

в) Различия в уровнях заболеваемости военнопленных Оттоманской империи, с одной стороны, и Германской и Австро-Венгерской — с другой, были в большей степени присущи унтер-офицерам и рядовым, тогда как у лиц офицерского состава всех Центральных держав разница в данном показателе практически отсутствовала, главным образом, по причине их неучастия в трудовой деятельности.

г) Начиная примерно с весны 1917 г., доля больных среди офицеров (особенно, турецких) вопреки общей тенденции стала возрастать, вероятно, вследствие неуклонного ухудшения их материального положения.

Таблица 37

Динамика количества офицеров из числа военнопленных Центральных держав, находящихся на стационарном лечении в военных округах Внутреннего района (в период с 1 мая 1915 г. по 1 января 1918 г.)[502]

Примечание: В Таблице представлены данные по военным округам: Московскому, Казанскому, Омскому, Иркутскому и Приамурскому. Данные по Туркестанскому военному округу не приводятся в связи с отсутствием в этом округе турецких военнопленных.

Однако если в отношении заболеваемости военнопленных Оттоманской империи существует хотя какая-то определенность, то уровень их смертности оценивается в различных источниках далеко неоднозначно. Так, вскоре по окончанию войны представители шведской миссии в Хабаровске заявляли, что в России уже к октябрю 1917 г. погибло от 40 % до 50 % всех военнопленных Центральных держав, в т. ч., разумеется, и турецких[503]. Напротив, если верить российским (точнее — советским) данным, опубликованным еще в 20-х гг. минувшего столетия, из 64 500 турок, плененных в 1914–1917 гг., умерло лишь 582 человека, т. е. 0,92 % от их общего количества[504]. Причем последний показатель до сих пор считается единственным, имеющим официальный характер, хотя он и не находит подтверждения в документах Архивного фонда РФ. В частности, известно, что к 3 апреля 1922 г. в Подотделе по учету иностранных пленных статистического отдела НКВД были составлены свидетельства о смерти на 1 757 «бывших турецких военнопленных», а 19 июля 1922 г. Центрэвак направил в НКИД еще 1 034 свидетельства о смерти пленных турок[505].

Впрочем, откровенно заниженный официальный показатель изначально вызвал недоверие к нему со стороны не только зарубежных, но и отечественных специалистов. Стремясь получить более достоверные результаты, известный советский демограф Б. Ц. Урланис пошел по пути экстраполяции на Россию уровня смертности османов в английском плену (9,3 %) и, тем самым, определил число погибших турецких военнопленных в 6 045 чел. (при общем их количестве 65 тыс. чел.)[506]. Однако вряд ли такие расчеты можно считать приемлемыми для серьезного исследования.

Из зарубежных авторов наиболее убедительно выглядит точка зрения А. Рахамимова, полагающего, что в Россию было интернировано около 51 тыс. турецких военнослужащих (в т. ч. 950 офицеров), из которых 10 тыс. чел. (около 20 %) не пережили войну[507]. Однако ценность такого подхода во многом снижает очевидная округленность приводимых данных и не соответствующая действительности численность турецких пленных, в особенности офицеров, которых, по документам российского учета, к 1 января 1918 г. только во внутренних военных округах страны насчитывалось 1 389 чел.[508]

Между тем, все эти оценочные подходы вызывают обоснованное недоумение хотя бы уже потому, что сведения, необходимые для расчета уровня смертности турок, всегда были доступны исследователям. В частности, по данным Центропленбежа, к 1 мая 1918 г. на территории бывшей Российской империи находилось 47 614 турецких военнопленных[509]. Практически о том же количестве пленников (47 687 чел.) российская сторона уведомила и турецкую делегацию, прибывшую в мае 1918 г. в Москву для организации обмена военнопленными. Более того, как утверждает Д. Кутлу, с приведенным показателем, в целом, солидарны и большинство турецких историков[510].

Всецело разделяя данную точку зрения, мы дополнительно аргументируем ее следующими рассуждениями, основанными на округленных данных Таблицы 7 и Таблицы 35:

а) До 1 января 1918 г. в округа Внутреннего района было интернировано 27 200 турок, тогда как налицо к указанной дате оставалось лишь 16 900 чел., т. е. за время войны с учета было снято 10 300 военнопленных, в т. ч.:

— до 1 мая 1915 г. 7 100 чел. (15 300–8 200);

— после 1 мая 1915 г. еще 3 200 человек (10 300–7 100).

При этом второй из приведенных показателей (3 200 чел.) мы считаем более репрезентативным, поскольку первый (7 100 чел.) отражает число военнопленных, погибших на рубеже 1914–1915 гг. вследствие событий и явлений, носивших, преимущественно, временный характер (см. Главу 3). Отсюда следует, что после 1 мая 1915 г. убыль турецких военнопленных в округах Внутреннего района составила:

[3 200: (27 200–7 100)] × 100 % = 15,9 %

б) Презюмируя, что убыль турок в пределах КВО была примерно равна указанной выше, мы приходим к выводу, что на Кавказе, куда было интернировано 37 300 османов, их число могло сократиться к 1 января 1918 г. на:

(37 300 × 15,9 %):100 % = 5 930 чел. (округляем до 5,9 тыс.)

в) Таким образом, к 1 января 1918 г. количество турецких военнопленных в России уменьшилось на 16 200 чел. (10 300 + 5 900), из которых до 15 000 чел., как мы полагаем, умерло, а еще до 1 200 чел. могли составить османы, переданные от военного ведомства МВД, совершившие удачный побег, а также освобожденные из плена в силу признания их инвалидами; лицами, неподлежащими плену; либо российскими подданными[511].

г) Обобщая изложенное, мы приходим к выводу, что уровень смертности турецких военнопленных в России в 1914–1917 гг. составил:

(15 000: 64 500) × 100 % = 23,3 %

Как следует из данных Таблицы 38, выведенный нами показатель является наиболее высоким среди военнопленных Центральных держав и в какой-то степени подтверждает мнение Эльзы Брёндштрем о том, что, хотя в русских лагерях турки составляли самую маленькую группу пленников, смерть собирала наибольший «урожай» именно среди них[512].

Таблица 38

Уровень смертности военнопленных Центральных держав в России в 1914–1917 гг.[513]

В то же время нельзя не заметить, что уровень смертности турок в 1914–1917 гг. не только превышал аналогичный показатель среди австро-венгерских и, особенно, германских военнослужащих, но и не имел ничего общего с периодом Крымской войны 1853–1856 гг., что ясно видно из сопоставления данных Таблицы 38 и Таблицы 39.

Рассматривая причины столь высокой смертности турок, мы считаем необходимым назвать в их числе следующие.

1. Недостаточное питание в период, предшествующий плену. В деятельности тыловых служб оттоманской армии на всем протяжении 1914–1917 гг. продовольственное обеспечение личного состава оставалось «узким местом», что подтверждается бесчисленными свидетельствами и турецких, и российских военнослужащих, и представителей нейтральных держав: «На сутки роте дают 3 барана и чечевицу. На отделение выдают всего 650 драхм проса (около 2,4 кг. — В.П.). Хлеба не дают»; «На роту дают ежедневно 2 барана. Хлеба не видели 13 дней, его не подвезти. Вместо хлеба получаем по горсти пшена»; «На сутки дают по две горсти ячменя»; «10 дней назад выдали по куску хлеба величиной с кулак <…> и по ¼ фунта (100 г. — В.П.) баранины, а потом ничего не давали»[514]; «В моем желудке неделю не было горячего чая. Мы питались только лепешками. Наполовину испеченные на листах железа в деревнях, они набивались в мешки, грузились на осликов и направлялись на фронт. К тому времени, как лепешки попадали к нам, они замерзали. Мы пытались разморозить их, пряча на груди и подмышками. Оттаивая, они крошились и рассыпались. Если появлялся кусочек мяса, у нас был праздник»[515]; «Турецкий солдат зачастую довольствовался лишь ломтем хлеба и горстью маслин»[516]; «Накануне у них (турок — В.П.) был горячий ужин, но [все равно] они сидели голодные как звери. И немудрено, проголодались за свою службу в турецкой армии»[517] и т. п.

Таблица 39

Уровень смертности военнопленных в России в период Крымской войны 1853–1856 гг.[518]

Примечание: в Таблице не учтены сведения по гарнизону крепости Карс, изнуренному голодом и болезнями вследствие продолжительной осады, а значит — не являющиеся репрезентативными.

2. Недостатки эвакуации с Кавказского ТВД зимой 1914–1915 гг. (см. Главу 3); низкая эффективность медицинского обеспечения в пределах КВО (см. Главу 4), а также указанный выше высокий уровень заболеваемости турок, в первую очередь тифом, дизентерией и туберкулезом легких.

3. Непривычный климат в местах интернирования и производства работ. Данную причину Эльза Брёндштрем считала наиболее фатальной для турок[519]. Е. Ю. Бондаренко также ставит ее на первое место[520]. Собственно говоря, априори все это выглядят вполне логично, особенно, при сопоставлении данных Таблиц 38 и 39, а также с учетом того обстоятельства, что в годы Первой мировой войны османы интернировались в регионы Сибири впервые за всю историю русско-турецкого вооруженного противостояния.

Вместе с тем, ситуация здесь не кажется нам столь однозначной, поскольку, во-первых, до 60 % турок было все-таки расквартировано непосредственно на Кавказе, т. е. в климатических условиях вполне им привычных, а во-вторых, данные Таблицы 40 указывают на то, что в Сибири и на Дальнем Востоке османы болели… в 1,5–2 реже, чем в Европейской России (!) Не исключено, конечно, что последнее обстоятельство нуждается в дополнительном междисциплинарном исследовании, однако тот факт, что в годы Первой мировой войны Сибирь не стала местом массовой гибели турок, можно считать практически установленным.

Таблица 40

Сравнительная динамика количества турецких военнопленных, находящихся на стационарном лечении в военных округах Европейской России, Сибири и Дальнего Востока (в период с 1 мая 1915 г. по 1 января 1918 г.)[521]

4. Регулярное употребление в плену непривычной пищи, в первую очередь, — ржаного хлеба, приводящего, в лучшем случае, к желудочно-кишечным расстройствам.

5. Недостаточный уровень санитарного обеспечения и противоэпидемиологических мероприятий в местах расквартирования. К примеру, И. Э. Зубаров и Б. И. Ниманов одновременно приводят в своих диссертационных работах вопиющий факт того, что из 399 турецких военнопленных, прибывших 10 января 1915 г. в г. Алатырь Симбирской губ., уже к началу февраля погибло 160 чел., а еще 89 числилось больными (главным образом различными видами тифа и дизентерией)[522]. Правда, с другой стороны, данный случай скорее всего представляет собой эксцесс. На это указывает и приказ Командующего войсками Казанского военного округа от 24 января 1915 г. № 76, в котором Алатырскому уездному воинскому начальнику был объявлен «выговор» «за непринятие должных мер по размещению и устройству прибывших в Алатырь партий военнопленных турок»[523].

Впрочем, справедливости ради надо признать, что недостаточный уровень санитарного обеспечения зачастую усугубляли сами же турки. Например, 5 апреля 1918 г. глава Тамбовского уездпленбежа в своем докладе о приеме военнопленных сообщал в губпленбеж (стилистика оригинала сохранена): «В самом ужасном состоянии находились и находятся турки, которые, несмотря на некоторую обеспеченность в материальном и продовольственном отношениях мусульманским комитетом, люди эти от своей природной неряшливости и болезней, происходящих от разницы климата, совершенно не следят за собой, потому и находятся в болезненном состоянии»[524].

6. Относительно позднее начало (сентябрь 1917 г.) обмена с Турцией пленными, признанными негодными к дальнейшей военной службе вследствие тяжелой болезни, увечья и т. п. Кроме того, сам процесс такого обмена развивался крайне медленно, в результате чего до 1 января 1918 г. из России было репатриировано всего 277 турецких инвалидов[525]. Наряду с этим, во второй половине 1916 г. в одном только лагере военнопленных Ачинского гарнизона (Енисейская губ.) скончалось, так и не дождавшись возвращения на родину, 67 инвалидов, в т. ч. 55 — от туберкулеза легких, 2 — от плеврита, 2 — от дизентерии, 1 — от нефрита, 1 — от порока сердца, 1 — от воспаления мозга и т. д.[526] Возможно, что какие-либо сходные диагнозы были поставлены и тем пяти турецким военнопленным, которые, находясь в распоряжении Новосильского уездного воинского начальника (Орловская губ.), были госпитализированы 6 июля 1917. г. и оставались на больничной койке, по меньшей мере, до конца июля 1918 г., т. е. на протяжении свыше года[527].

7. Использование труда турок преимущественно на тяжелых физических работах (см. Главу 5).

8. Уже отмечаемое выше наличие среди турецких военнопленных большого числа лиц старших возрастных групп, что, в сочетании с невзгодами плена, ускоряло наступление их естественной смерти. Так, из 19 турецких рыбаков в возрасте от 55 до 85 лет, захваченных в январе 1916 г. в акватории Черного моря и признанных военнопленными, к апрелю 1917 г. в живых оставалось лишь 13 чел.[528] 23 декабря 1917 г. в Туапсинском тыловом продовольственном магазине Кавказского фронта умер от сердечного приступа работавший там пленный Фегин Омер, 58 лет[529].

9. Убийство (причинение смерти) в силу различных причин, в т. ч. при конвоировании в ближнем тылу армии (см. Главу 3), вследствие самосуда, в целях пресечения побега и т. п. К примеру, в ночь на 30 октября 1917 г. в 29-м Кавказском рабочем батальоне при покушении на побег был застрелен часовым военнопленный Ахмет оглы Осмин. 20 декабря 1917 г. у работавшего на Меджинкертском складе топлива Кавказского фронта военнопленного Абрахмана Ибрагима оглы были обнаружены вещи, ранее похищенные у российских солдат, служивших на том же складе, а также около 16 кг сахара. Турку были причинены побои, от которых он на следующий день скончался[530].

Рапорт о смерти турецкого гражданского пленного.

ГАТО. Ф. 2. Оп. 143. Д. 489. Л. 188

Тела скончавшихся турок обычно передавались для погребения их соотечественникам (трупы умерших в госпиталях предварительно направлялись в часовню лечебного учреждения[531]). Что касается имущества покойных, то согласно п. 2 ст. 20 Положения о военнопленных, таковое подлежало передаче в ЦСБ, где должно было храниться до конца войны, поскольку Петрограду и Стамбулу не удалось достичь соглашения о взаимной пересылке наследства. Конечно, данное требование вряд ли реализовывалось повсеместно. Однако там, где российские военные и гражданские власти руководствовались приведенной нормой, она выполнялось довольно скрупулезно. Например, 15 ноября 1914 г. комендант с. Сарыкамыш писал Начальнику штаба КВО: «военнопленный рядовой 2-й роты 83-го полка Абдула Мустафа оглы, раненый в грудь и принятый от коменданта с. Сонамер <…>, 11 ноября умер от ран. После покойного остались 2 турецкие монеты достоинством по 1 меджидие, которые и представляю на усмотрение»[532]. В свою очередь, 19 сентября 1915 г. штаб Кавказской армии направил в МИД «9 руб. 21 коп. русскими деньгами и 65 пиастров турецкими деньгами, принадлежащих умершим в лагере военнопленных в с. Амамлы турецким нижним чинам», ходатайствуя «о доставлении этих денег законным наследникам умерших через посредство представителей какой-либо из нейтральных держав в Константинополе»[533]. В качестве еще одного примера можно сослаться на «жандармский протокол о смерти от 28 декабря 1916 г.». Как следует из названного документа, в этот день в железнодорожной больнице г. Петровска скончался турецкий пленный Мустафа Осман оглы, занятый на строительстве Армавир-Туапсинской железной дороги. После смерти пленника «остались вещи: 1 пара кожаных чувяк, 1 рубаха, 1 кальсоны, 1 блуза, 1 шапка, 1 штаны, поясной ремень и вязаная сумочка, в коей находились 62 коп. денег и медный значок. Вещи все оказались старые и рваные, которые после дезинфекции были розданы военнопленным туркам, а сумочка с 62 коп. была врачом передана мне, которую при сем и прилагаю»[534].

Что же касается вопроса ухода за местами захоронения умерших в плену турок, то здесь нам трудно сказать что-либо оптимистическое. Правда, 9 апреля 1919 г. Воронежский губпленебеж направлял уездпленбежам губернии срочную циркулярную телеграмму следующего содержания: «Ввиду наступления весеннего времени административный отдел губернской коллегии <…> долгом считает напомнить Вам, чтобы Вы озаботились принятием надлежащих мер к приведению в порядок могил б [ывших]. вражеских пленных, умерших [в] пределах уезда»[535]… Однако правда и то, что выше процитирован единственный документ такого рода, который нам удалось обнаружить за годы работы в отечественных архивах.

Что же касается уровней заболеваемости и смертности гражданских пленных, то, вероятно, они отличалась от всего изложенного разве что более низкими количественными показателями. К примеру, из 89 турок, интернированных в Лебедянский уезд Тамбовской губ., к исходу августа 1915 г., т. е. через 10 мес., умерло трое (3,4 %)[536]. В свою очередь, во всей Ярославской губ. к началу 1916 г. из 814 «водворенных» скончались 22 (2,7 %)[537]. Однако объективно оценить данный вопрос довольно сложно ввиду ограниченности источниковой базы и практически полного отсутствия достоверных сведений о заболеваемости и смертности среди военнозадержанных.