Турецкие военнопленные и гражданские пленные в России в 1914–1924 гг.

Глава четвертая Обеспечение в местах интернирования: квартирное, финансовое, продовольственное, вещевое, медико-санитарное

Обеспечение содержащихся в России военнопленных и гражданских пленных Центральных держав различными видами довольствия мало зависело от их государственной принадлежности, т. к. осуществлялось на основе норм действующего законодательства, носивших, как правило, универсальный характер. Правда, на протяжении 1914–1918 гг. последние неоднократно менялись. Однако, анализируя названные нормы в динамике, нельзя не прийти к выводу, что их эволюция неизменно базировалась на трех принципах, предполагающих, что уровень обеспечения иностранных пленников должен:

1) совпадать, в целом, с обеспечением русских пленных, находящихся во власти противника (причем общее правило, восходящее к ст. 7 IV Гаагской конвенции, согласно которому военнопленные пользуются такой же пищей, помещением и одеждой, как войска правительства, взявшего их в плен, уже в 1915 г. частично отступило на второй план);

2) исключать условия, при которых качество жизни подданных враждебных России держав может превзойти качество жизни русских рабочих, а в более широком смысле — населения тех губерний, в которых расквартированы военнопленные и гражданские пленные;

3) соответствовать объективным возможностям, в первую очередь — экономическим, как государства в целом, так и его конкретного региона.

При этом соблюдение первого принципа являлось предметом особого внимания со стороны военного ведомства, регулярно напоминавшего работодателям, в распоряжении которых находились военнопленные, что «всякое доходящее до правительств враждующих [с нами] стран известие о тяжелом положении у нас пленных чинов их армий, тотчас же отзывается самым нежелательным образом на положении пленных чинов нашей армии»[225].

Полагаем, что данный принцип существовал независимо от подданных Оттоманской империи, поскольку в силу причин, о которых уже говорилось ранее, «положение пленных чинов нашей армии» в Турции мало занимало российское Военное министерство. Пожалуй, единственный известный нам факт трений на этой почве имел место на рубеже 1916–1917 гг., когда Порта потребовала вывезти пленных турок из Сибири в европейскую часть страны, угрожая в противном случае переводом всех «русских пленных в местности с тяжелым климатом». Петроград ответил встречной угрозой лишить в таком случае военнопленных Оттоманской империи «права пользования тем режимом, коему они подчинены ныне на общем основании с военнопленными остальных вражеских армий»[226]. На этом вопрос был навсегда исчерпан.

В отличие от первого принципа, на страже второго стояла вся российская власть и, пожалуй, все российское общество. В этой связи целый ряд предписаний и распоряжений, особенно Министра внутренних дел и губернаторов, изданных в 1914–1917 гг., включал в себя требования содержать пленных «в условиях отнюдь не лучших, чем те, в кои поставлены русские рабочие»; «иметь наблюдение, чтобы в смысле жизненных удобств они (пленные — В.П.) пользовались лишь самым необходимым, ибо всякий комфорт представляется совершенно неуместным» и т. п.[227]

Однако по нашим оценкам, названный принцип также не имел к подданным Оттоманской империи прямого отношения, поскольку:

— к 1914 г. турки считались самыми малоимущими из всех проживавших в России иностранцев, что подтверждается рядом документов, в которых подчеркивается их «крайняя бедность», «нужда» и «несостоятельность»[228] (Впрочем, «несостоятельность» турок российскими должностными лицами нередко преувеличивалась. Например, в декабре 1914 г. из 222 турецких подданных, водворенных в Ярославскую губернию, 84 человека отказались от приискания себе заработка, заявив, что они способны существовать за счет как собственных средств, так и помощи родственников[229]);

— в силу своего недостаточного профессионализма они использовались в экономике страны, как правило, на малоквалифицированных и, соответственно, низкооплачиваемых работах.

Тем не менее, надо признать, что в поле зрения особо «бдительных» россиян турки иногда все-таки попадали. Так, один из русских офицеров, служивший в 1917 г. в Трапезунде, позднее вспоминал: «Отличные рабочие — пленные турки, вели они себя хорошо, но кормили их плоховато, они получали паек для пленных, правда, небольшой (это справедливо). Но в Трапезунде их надо было кормить хорошо — не как пленных, а как рабочих, от успешности работы которых зависит благополучие армии. Было время, когда благодаря распорядительности заведующего и стараниям самих турок, обслуживающих кухни, пленные турки, получая меньше денег, ели лучше, чем наши русские солдаты; была "полная измена" — своих держат хуже, чем турок. <…> Пустое, но трудное дело, надо было турок, как хороших рабочих, "беречь" для успеха работ нашей армии; но для "публики" их надо было прижимать — они пленные <…>. Турки же слабеют от недоедания и присланные 2 500 человек тают и тают»[230].

Наконец, что касается третьего, вполне универсального для всех военнопленных принципа, то он до некоторой степени смыкался с предыдущим. Например, в сентябре 1916 г. Тобольский губернатор в письме Министру внутренних дел упрекал пленных офицеров в том, что они «производят свободно и бесконтрольно покупки разных вещей и продовольственных продуктов. Располагая значительными денежными средствами, повышают на все цены, платя без торга, что запрашивают торговцы и крестьяне на базарах. Благодаря этому местные городские обыватели часто остаются без тех продуктов, которыми они привыкли обычно пользоваться»[231]. Причем письмо это носило далеко не случайный характер, ибо нормы питания для пленных офицеров начали устанавливаться уже в 1916 г. и, как это видно из данных Таблицы 20, во многом зависели от состояния экономики конкретного региона.

Однако как бы то ни было, обобщая изложенное, мы приходим к выводу, что нормы обеспечения различными видами довольствия содержащихся в России военнопленных и гражданских пленных Центральных держав формировались и изменялись практически без учета турецкого контингента.

Таблица 20

Максимально допустимые суточные нормы приобретения продуктов питания пленными офицерами Центральных держав в регионах Западной Сибири и в Рязанской губернии во второй половине 1916 г.[232]

Переходя к отдельным видам довольствования пленных, и, в частности, — квартирному, надо заметить, что, как это видно из Таблицы 21, названному вопросу российская власть на протяжении всей войны уделяла самое серьезное внимание. Но даже те грандиозные масштабы казарменного строительства, которые развернулись в России в 1914–1917 гг., не могли в полной мере обеспечить выполнение двухуровневых правил о проживании военнопленных, предполагающих их разделение сначала «по армиям», а затем, внутри каждой армии, по национальностям. Иными словами, квартирные условия большинства «пунктов водворения» не позволяли выделить изолированные помещения даже для малочисленных, как правило, представителей оттоманской армии в целом, не говоря уже об обеспечении раздельного проживания входящих в состав этой армии турок, арабов, армян, греков и т. д.

Таблица 21

Расходы российского бюджета на строительство помещений для военнопленных 1914–1917 гг. (в военных округах Внутреннего района)[233]

Примечание: К военным округам Внутреннего района относились: Московский, Казанский, Омский, Иркутский, Приамурский и Туркестанский.

Изложенное выше представляло собой одну из ключевых особенностей обеспечения турецких военнопленных жилыми помещениями, которой российское командование длительное время просто не придавало значения. Некоторые изменения в данном вопросе наметились лишь на рубеже 1916–1917 гг., когда Депутат Госдумы М. И. Пападжанов возбудил ходатайство «об отделении пленных армян от враждебно к ним относящихся турок и курдов». В рамках реализации данного требования в ПриамВО, к примеру, все аскеры-армяне в течение нескольких месяцев были сосредоточены в лагере при п. Шкотово[234], а находившиеся там турки переведены в иные места[235].

Правда, в чем именно выражалось «враждебность» турок и курдов, и почему эта проблема вообще возникла лишь на исходе 1916 г., а не ранее, остается неясным. Более того, по нашему глубокому убеждению, «квартирный вопрос» портил отношения не столько между турками и армянами, сколько между оттоманами и их союзниками. Внимание на это было обращено еще в ходе Крымской войны. Так, А. В. Мещерский, руководивший процессом обмена военнопленными в Одессе в 1855–1856 гг., позднее вспоминал: «Для пленных турок был нанят особый дом, так как, по причине их нечистоплотности, остальные пленные (т. е. англичане, сардинцы и французы — В.П.) не хотели с ними вместе жить, вследствие чего между ними часто завязывались ссоры, и дело доходило до драк, которые принимали иногда довольно серьезный размер»[236]. В годы Первой мировой войны до драк дело, к счастью, не доходило, но австрийская сестра милосердия Нора Кински, посетив один из офицерских лагерей ПриамВО, записала 29 ноября (16 ноября ст. ст.) 1916 г. в своем дневнике: «Турки очень любезны, они никогда не жалуются, хотясамые худшие помещения всегда отводятся именно им (Курсив наш — В.П.). Например, находящийся сейчас среди них <…> турецкий офицер в возрасте 70 лет, помещен в галерее над залом (лагерь располагался в бывшей гостинице — В.П.) под предлогом, что там ему никто не будет мешать молиться»[237].

Крайне маловероятно, что подобное «распределение» помещений было делом рук исключительно лагерной администрации, которой, по большому счету, должно было быть все равно, офицеры какой армии занимают ту или иную комнату. Надо полагать, что этому явлению турки были во многом обязаны своим союзникам, неизменно превосходящих османов количественно, а значит — способных настоять на реализации нужного им решения. В этой связи нам трудно отделаться от мысли, что русские и турецкие офицеры уживались друг с другом гораздо лучше. Во всяком случае, на главной гарнизонной гауптвахте в Тифлисе они на всем протяжении 1915 г. отбывали наказание совместно и, главное, бесконфликтно. И лишь в январе 1916 г. был поднят вопрос о переводе турок в иное помещение. Да и то лишь потому, что некуда стало «сажать» своих (к примеру, по состоянию на 20 января 1916 г. в четырехместной камере для младших офицеров содержались одновременно пять русских и два турецких «узника»[238]).

Впрочем, рассматриваемая особенность в любом случае не распространялась на Кавказский военный округ, лагеря военнопленных в котором комплектовались турками если и не исключительно, то уж во всяком случае — преимущественно. В качестве примера можно обратиться к самому известному из них — лагерю, расположенному на о. Нарген близ Баку. Строительство последнего началось уже в марте 1915 г. и было окончено в рекордные сроки. Лагерь мог принять до 9 тыс. пленных[239], размещаемых в 60-и полувкопанных деревянных бараках («шалашах») с земляным полом, без боковых окон, на 150 чел. каждый. В зимнее время помещения отапливались печами. При лагере имелись карантин на 1 000 чел. (4 барака по 250 мест) и госпиталь на 410 коек, а также пекарня, склады, погреб (правда, без ледника), баня, прачечная, лавки и иные вспомогательные подразделения.

Слабым местом лагеря было его обеспечение водой. Первоначальные предположения, что запасы таковой имеются на самом острове, оказались необоснованными. Проблема должна была решаться за счет трех опреснительных установок суммарной производительностью 1 800 л в сутки. Еще до 2 400 л предполагалось ежедневно доставлять на судах из Баку. Однако на практике из трех опреснителей регулярно работали лишь 1–2, а поступлению привозной воды (также, как и всех иных припасов, в т. ч. и мазута, служащего топливом для опреснителей) часто препятствовали естественные погодные условия района Баку, когда из-за сильного ветра движение судов на рейде приостанавливается на срок до двух и более суток. Таким образом, в отдельные дни до 7,5 тыс. человек вынуждены были довольствоваться 600 л. воды, полученными от одной опреснительной установки. Причем воду эту русские врачи считали «непригодной для питья и вызывающей поносы»[240].

25 октября (7 ноября) 1916 г. посольство Испании в Петрограде направило МИД России ноту оттоманского правительства о тяжелом положении турецких пленных на Наргене. Характерно, что на этот раз российская сторона во многом признала претензии Порты, сообщив Стамбулу в апреле 1917 г., что «возведенные на острове постройки — шалаши для военнопленных не удовлетворяют своему назначению, т. к. благодаря почти беспрерывно дующим холодным ветрам, эти шалаши плохо держат тепло. В настоящее время они обмазаны слоем глины, а поверх последней слоем цемента. За отсутствием на Наргене пресной воды, таковая частью привозится из города Баку, частью получается из имеющихся опреснителей <…>. До последнего времени матрацы и одеяла отпускались только для инвалидов, <…>, а также и мастеровым, в настоящее же время все военнопленные имеют подстилку»[241].

Нами не установлено, была ли в действительности произведена обмазка бараков глиной, а тем более — цементом, однако уже в ноябре 1917 г. Военно-санитарный инспектор КВО докладывал Главнокомандующему армией, что на острове «бараки со щелями», а печи в них «требуют ремонта и плохо держат тепло <…>. Отсутствие питьевой воды, тепла и приспособленного жилища вызывает усиленные заболевания всевозможными болезнями, среди которых преобладают гастроэнтериты, малярия, туберкулез, общее истощение, и только благодаря принимаемым медицинским персоналом мерам, острозаразные заболевания ограничиваются единичными случаями брюшного, сыпного и возвратного тифов. Ежедневно в госпиталь на амбулаторный прием является человек 200–300 <…>. Довольствие больных неудовлетворительное. <…>. Не хватает молока. Вместо 600 затребованных кружек привозят 60–100. Белого хлеба нет. Черный из комендантской пекарни (т. е. тот, который ежедневно употребляли в пищу русские солдаты охраны лагеря — В.П.) часто бывает сырым. <…>. При таком положении дел борьба с болезнями не имеет успеха, и за последнее время наблюдается до 48 смертей в сутки <…>. На основании всего вышеизложенного я полагаю, что при ныне существующих неблагоприятных условиях жизни на о. Нарген оставление на нем в дальнейшем лагеря военнопленных нарушит все основы человечности <…>, а потому прошу Вашего ходатайства, не будет ли признано возможным перевести военнопленных с о. Нарген в другое место <…> или устранить хотя бы водяной голод»[242]. (Однако здесь нельзя упускать из виду того обстоятельства, что лагерь на о. Нарген представлял собой скорее неудачное исключение из общего правила, порожденное внезапной приостановкой эвакуации пленных с Кавказа в феврале 1915 г. и стремлением командования КВО как можно быстрее изолировать турок, обеспечив тем самым безопасность государства, местного населения и действующей армии[243]).

Что касается порядка и условий расквартирования военнообязанных, то таковые, в целом, ничем не отличались от принятых ранее в отношении подданных Австро-Венгрии и Германии. Главы губерний доводили соответствующее распоряжение МВД до полицмейстеров и уездных исправников, предписывая им «по прибытии во вверенные им местности военнопленных, (читай «военнообязанных» — В.П.) водворять их под надзор полиции на общем основании со всеми остальными поднадзорными в тех частях города или уезда, где полицейский надзор за ними может быть наиболее обеспечен <…>. Проживать они должны на свой счет и помещаться, по возможности, группами». Одновременно губернатор запрашивал о количестве интернируемых, которых может принять каждый уезд и город[244].

ГАВоронО. Ф. И-19. Оп. 1. Д. 2993. Л. 53.

Ответы, правда, были неоднозначными. Так, Рыбинский полицмейстер донес Ярославскому губернатору, что «в гор. Рыбинск в Зачеремушной части может быть размещено по частным квартирам до 300 человек турецких подданных мусульман. Если же для той же цели обратить и ночлежный дом Рыбинского биржевого общества, то в последнем может быть размещено казарменным порядком еще 100 чел.»[245]. Однако гораздо чаще власти сталкивались с более или менее откровенным нежеланием домовладельцев «пускать к себе турок» — явлением, хорошо известным в XVIII–XIX вв. и особенно ярко проявившимся в период Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. К примеру, Угличский уездный исправник вынужден был в декабре 1914 г. запросить у Ярославского губернатора разъяснений, «как поступать в том случае, если владельцы квартир не желают отдавать свои квартиры под военнопленных даже и за плату, что и оказывается в Большом Селе, где имеются помещения, но владельцы категорически отказались предоставить свои помещения для военнопленных даже и за плату; затем, как поступать в случае, если у присланных военнопленных не будет средств не только для оплаты квартиры, но и к существованию, следует ли в этом случае отводить им квартиры и на чьей обязанности будет лежать оплата квартиры»[246]. Еще больше вопросов тогда же возникло у Мологского уездного исправника, обратившего внимание Ярославского губернатора на то, что «большим затруднением в деле рассылки турок и расселения их по уезду в зимнее время может явиться отсутствие у них, как у жителей юга, теплой одежды, необходимой в нашей холодной местности (большая часть прибывших под надзор полиции турок явилась одетой только в пиджаки с башмаками на ногах), а равно малая приспособленность крестьянских домов для квартир, ибо крестьяне в зимнее время целыми семействами проживают в одной избе, соблюдая большую экономию в топливе, а большие усадьбы, как, например: князя Куракина, графов Мусиных-Пушкиных и нашего посла в Вене г. Шебеко стоят необитаемыми, да и владельцы их на квартиры турок не пустят, при этом и крестьянское население также будет неохотно пускать к себе на квартиры турок, требуя с них высокой квартирной платы, что для большей части их явится невозможным, ибо они представляют элемент очень несостоятельный»[247].

В свете изложенного необходимо подчеркнуть, что хотя действующий Устав о земских повинностях и допускал принудительный отвод помещений по требованиям органов власти, последние всемерно избегали применять данное право. Во всяком случае нам известен лишь один факт принудительного отвода дома для военнопленных, имевший место в сентябре 1916 г. в г. Кирсанов Тамбовской губ.[248] Однако это было, конечно же, исключением, т. к. становые, участковые и прочие приставы, как правило, находили с домовладельцами общий язык, не доводя дело до крайности. Особо же непримиримых приглашали в кабинет полицмейстера, где после непродолжительной беседы те навсегда избавлялись от предубеждений в отношении турок. Таким образом, Ярославский губернатор мог уже в декабре 1914 г. с полным основаниям доложить в МВД, что «все выселенные в губернию турецкие подданные размещены группами на частных квартирах, нанятых ими за свой счет»[249].

В финансовом обеспечении турецких военнопленных в России мы не обнаруживаем сколько-нибудь заметных особенностей. Аскерам, как и всем нижним чинам стран Тройственного союза, выдача жалования вообще не производилась. Впрочем, его отсутствие вполне компенсировалось заработной платой, анализируя размеры которой, А. Н. Талапин пришел к совершенно обоснованному выводу, что «еще до Октябрьской революции военнопленные оказались во многом приравненными к русским рабочим»[250]. В 1918 г. этот факт получил официальное закрепление в актах Центропленбежа, неоднократно указывавшего губернским коллегиям о пленных и беженцах (губпленбежам), что «оплата труда военнопленных должна быть поставлена в совершенно одинаковые условия с оплатой труда наших граждан»[251].

Что же касается офицеров, то с начала войны и до 1 февраля 1918 г. их жалование оставалось неизменным и составляло ежемесячно: обер-офицеры — 50 руб., штаб-офицеры — 75 руб., генералы — 125 руб. (ст. 73 Положения о военнопленных). При этом получение турецким офицером, находящимся в плену, очередного воинского звания на его финансовом положении никак не отражалось. Так, в июле 1917 г. расквартированные в ИркВО капитаны Ахмед эфенди Бин Нури, Мухлис эфенди Бин Сулейман, Али Риза эфенди Бин Гуссейн и Измаил Хаки эфенди Бин Торсун после присвоения им очередного воинского звания «майор», были переведены «на штаб-офицерское положение», но денежное содержание продолжали получать как обер-офицеры[252]. Впрочем, и это продолжалось недолго: с 1 февраля 1918 г. всех пленных офицеров, в т. ч. и турецких, уравняли с рядовыми и вообще перестали им что-либо платить[253]. Причем в оценке последнего факта нам близка позиция А. Н. Талапина, считающего такую «унификацию» закономерной, т. к. согласно ст. 17 IV Гаагской конвенции пленные офицеры приравнивались к соответствующим офицерским чинам армии держащей в плену державы, а держава эта упразднила и офицерские чины, и офицерское содержание[254].

Финансовое обеспечение турецкого врачебного и санитарного персонала также подчинялось универсальным требованиям. С ноября 1915 г. пленные врачи довольствовались наравне с русскими врачами. Несколько позже, в январе 1916 г., пленные санитары были также приравнены к русским санитарам. Небезынтересно отметить, что советская власть поначалу пыталась уклониться от этой обязанности, и двукратное повышение в 1918 г. жалования военным врачам было распространенно на пленных врачей лишь после вмешательства Правового отдела Центропленбежа, указавшего Наркомвоену на нарушение им ст. ст. 9 и 13 Женевской конвенции[255].

Что касается военнообязанных, то выплата им (но не членам их семей) денежного пособия формально предусматривалась ст. ст. 34–38 Положения о полицейском надзоре, учрежденном по распоряжению административных властей. Правда, нам не удалось выявить ни одного случая применения приведенных норм к подданным Оттоманской империи. Однако по данным А. В. Тихонова, в Калужской губ. до 1915 г. такие пособия назначались[256].

Продовольственное обеспечение турок в 1914–1918 гг., на первый взгляд, просто не могло не отличаться специфическими особенностями, т. к., с одной стороны, традиционная культура питания османов была, пожалуй, наиболее далека от российской, а с другой, такая специфика детерминировались всем опытом многовекового вооруженного противостояния между нашими странами. Например, уже в период Русско-турецкой войны 1768–1774 гг. Петербург окончательно пришел к выводу, что пленные «по перемене в пище впадают в болезни», в связи с чем выдача им продуктов в натуре была тогда же заменена денежной компенсацией («почему они желаемое покупая пищей себя пропитать смогут»). По сути своей, указанный порядок, с некоторыми изменениями, просуществовал вплоть до конца Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., получив закрепление в законодательстве[257].

Вместе с тем, масштабы Первой мировой войны, ее тотальный характер, беспрецедентно большое количество интернированных в Россию военнопленных, неуклонно ухудшающаяся ситуация на отечественном рынке продовольствия и иные факторы объективно вели к тому, что в 1914–1917 гг. Петрограду удалось придать питанию турок некоторую позитивную специфику лишь отчасти, да и то во многом благодаря Главнокомандующему Кавказской армией генерал-адъютанту И. И. Воронцову-Дашкову, который в июне 1915 г., после очередного снижения в стране нормы выдачи мяса для всех военнопленных Центральных держав с ½ до ¼ ф., т. е. с 200 г. до 100 г., своим приказом[258] сохранил для турок, расквартированных в пределах КВО, прежнюю норму в размере ½ ф. «ввиду гуманного ведения войны турецкой армией (Выделено нами — В.П.)»[259].

В свете изложенного, определенный интерес приобретают данные Таблицы 22, анализ содержания которой позволяет говорить о следующем:

1. В России питание турок не находились в столь резком противоречии с питанием пленных европейских государств, как это имело место в Великобритании. Причем в последнем случае контраст носил явно дискриминационный оттенок. Это видно уже из того, что в Египте турки (в отличие от своих союзников) получали необходимое число калорий, главным образом, за счет хлеба, норма которого почти вчетверо превышала «европейскую». Применительно же к России будет уместнее говорить скорее о «дискриминации» австрийцев, венгров и германцев; во всяком случае, исходя из того факта, что туркам, расквартированным в пределах КВО (а это до 60 % от их общего числа), полагалась порция мяса вдвое больше той, которая предусматривалась для всех прочих пленных Центральных держав (и, кстати, равная той, которая выдавалась русскому солдату до 1905 г.).

Таблица 22

Суточные нормы продовольственного обеспечения военнопленных в России и Великобритании в середине 1916 г.[260]

2. Недельная норма довольствия турок, содержащихся в КВО, превышала предусмотренную для их товарищей в Египте: по овощам — вдвое, по маслу — втрое, а по свежему мясу — в пять раз. Кроме того, рацион турецких военнопленных в России, в отличие от Британии, включал в себя рыбу, а также несколько большее количество круп и их более широкий ассортимент.

Обобщая изложенное, нельзя не прийти к выводу, что в годы Первой мировой войны Россия обеспечила турецким пленным уровень питания вполне приемлемый и, во всяком случае, превосходящий тот, который им обеспечила Великобритания. При этом подчеркнем, что выше речь идет, с одной стороны, о Египте, расположенном в узле морских коммуникаций Англии, а с другой — о Кавказе, находящемся на периферии России, практически лишенной на тот момент внешней торговли и оказавшейся, по мнению генерала Н. Н. Головина (пусть даже и несколько преувеличенному), «блокированной» в большей степени, нежели Германия»[261].

В то же время надо признать, что реальная ситуация зачастую отличалась от представленной выше. Во-первых, потому, что приказ Главнокомандующего Кавказской армией о довольствии турок был построен на несколько иных принципах, нежели приказ Верховного Главнокомандующего о довольствии пленных европейских государств. В итоге такого несовпадения начальник Тифлисской местной бригады уже в июне 1916 г. вынужден был с удивлением констатировать, что «продовольственная дача» для турок оказалась «по стоимости меньше, чем для остальных пленных», в результате чего дискредитируется сама мысль о «гуманном ведении войны» Турцией[262]. Во-вторых, в питании пленных многое зависело от местных цен, с которыми, как это видно из Таблицы 23, не смогли разобраться даже современники.

В этой связи обращает на себя внимание протест оттоманского правительства по поводу тяжелого положения турецких пленных в лагере на о. Нарген, поступивший в МИД России в январе 1917 г. В названном документе, наряду с прочим, утверждалось, что основная пища пленников «состоит из 2-х фунтов хлеба в день с одним блюдом жидкого рыбного супа». Причем МИД России в своем довольно пространном ответе вопрос с «рыбным супом» никак не прокомментировал, что можно расценивать, как признание данного факта[263]. Хуже того, после Февральской революции негативные тенденции в питании пленных заметно усилились. Так, уже в апреле 1917 г. общее собрание солдат на о. Нарген приняло решение об уменьшении порции хлеба для военнопленных на ½ ф. Спустя месяц в Баку были введены карточки на хлеб, в связи с чем офицеры, содержавшиеся в лагере на о. Нарген, стали приобретать его в комендантской пекарне «по норме для военнопленных солдат за плату»[264]. В иных регионах ситуация складывалась еще хуже. К примеру, старший лейтенант Мехмет Ёльчен отмечал, что в г. Варнавино Костромской губ. уже к марту 1917 г. из продажи исчезли чай, сахар и белый хлеб, а цены на молоко и растительное масло выросли так, что эти продукты стали просто недоступны[265]. В свою очередь лейтенант Халил Атаман вспоминал, что летом 1917 г. ежедневно получал в лагере в Красноярске лишь 125 г. черного хлеба и тарелку каши из кукурузной муки[266].

Таблица 23

Эволюция средней стоимости набора продуктов питания для иностранного военнопленного в России в 1914–1918 гг. по расчетам различных органов бывшего Военного министерства[267]

Примечания: 1. Военно-хозяйственный комитет Наркомвоена — бывшее Главное интендантское управление военного ведомства.

2. Цэнтрэвак НКВД РСФСР создавался на базе бывшего Отдела эвакуационного и по заведыванию военнопленными ГУГШ.

Что касается роли российского государства в продовольственном обеспечении военнообязанных, то по смыслу отдельных актов Министра внутренних дел, до 1918 г. эти люди (но не члены их семей) могли рассчитывать на получение «арестантской дачи» в «совершенно исключительных случаях крайних лишений», «бедственного положения» и «полной невозможности добывать средства существования личным трудом»[268]. Однако фактов получения таких «дач» подданными Оттоманской империи нами не установлено.

После Октября 1917 г. вопросы нормирования продовольствия для пленных Центральных держав утратили и свои национальные особенности, и всякую зависимость от принадлежности конкретно- го лица к той или иной категории пленников. Кроме того, вопросы эти перешли в ведение органов местной власти и теперь всецело зависели от политической и социально-экономической ситуации, сложившейся в том или ином регионе. В качестве примера здесь можно сослаться на данные Таблицы 24, хотя, конечно же, приведенные в ней нормы во многом «условны». На практике бывшие турецкие пленные нередко сами беспокоились о своем питании и могли рассчитывать разве что на содействие со стороны органов власти. Так, 12 июня 1918 г. Рязанский губпленбеж выдал «гражданскому турецкому подданному христианского исповедания Александру Никитову» документ, удостоверяющий его право на провоз по железной дороге «муки в количестве не более 4-х пудов, картофеля и других продовольственных продуктов (Так в тексте — В.П.) для расквартированных в гор. Рязань больных турецких подданных»[269].

Таблица 24

Суточные нормы продовольственного обеспечения, «бывших вражеских пленных», находящихся на территории Кубано-Черноморской области (с 1 января 1922 г.)[270]

В вещевом обеспечении оттоманских военнопленных нами не выявлено никаких особенностей. Подобно своим союзникам, они продолжали носить в России то обмундирование, в котором попали в плен, и часто испытывали затруднения с его заменой и пополнением отдельными предметами. Связано это было со следующим:

а) Обмундирование пленных особенно быстро приходило в негодность в процессе выполнения ими работ, поскольку работодатели в целях экономии не всегда обеспечивали их специальной одеждой. К примеру, 24 декабря 1916 г. Начальник штаба Петроградского военного округа сообщал в Министерство земледелия, что у возвращенных округу по окончанию полевых работ военнопленных «белье, одежда, обувь в плохом состоянии. Встречаются пленные совершенно без белья <…>. Верхняя одежда очень рваная (лохмотья), обувь у многих отсутствует, башмаки рваные, ходят в лаптях, деревянных подставках, есть и босые»[271].

б) Нормы IV Гаагской конвенции и российского Положения о военнопленных, предусматривающие обеспечение последних обмундированием наравне со своими войсками, на практике реализовывались не в полной мере. Кроме того, они регулярно сокращались и изменялись, а их выполнение обусловливалось новыми обстоятельствами, продиктованными реальными экономическими возможностями страны. Так, в середине 1915 г. вещевое довольствие военнопленных включали в себя: шинель — 1, суконная рубаха — 1, шаровары — 1, фуражка — 1, сапоги — 1 пара, нательная рубаха — 2, исподних брюк — 2[272]. Однако уже в феврале 1916 г. Военный министр распорядился «совершенно прекратить отпуск военнопленным кожаных сапог, носимых в армии, удовлетворяя [их] исключительно обувью, непригодной для похода, как-то ичиги, опанки, паступы и лапти»[273].

Впрочем, к концу войны в России даже лапти стали недоступны. Так, в начале сентября 1917 г. Начальник особого пункта военнопленных при 276-м лазарете Петрограда предлагал «лаптями снабжать только тех военнопленных, которые совершенно не имеют годной к носке обуви»[274]. А один из приказов, отданный по МВО 8 января 1918 г., предусматривал, что «теплые вещи отпускаются исключительно по числу действительно нуждающихся в них по условиям своей работы военнопленных <…> сообразуясь <…> с наличием и состоянием у каждого из них собственной одежды, белья и обуви <…>. Вещи исключаются из наличия части не ранее как по признании их безусловно негодными к дальнейшей носке, даже при починке (Курсив наш — В.П.)»[275].

Правда, справедливости ради заметим, что виновниками всего перечисленного, отчасти, являлись сами военнопленные, которые нередко либо продавали местному населению получаемое ими обмундирование (а также, кстати, и часть своего хлебного пайка), либо умышленно портили его «с целью уклонения от работы под предлогом неимения обуви и одежды»[276]. Отдельные лица даже превращали это занятие в своего рода бизнес. Так, 21 января 1916 г. глава Рязанской управы просил полицмейстера «вновь подвергнуть строгому аресту военнопленного турецкой армии Тауфек Гусейн за то, что, вернувшись из-под ареста, тайком ушел из казармы на рынок, очевидно вновь с целью продать свою одежду (Курсив наш — В.П.) и был задержан»[277]. Впрочем, и порча, и промотание пленниками предметов вещевого довольствия было явлением старым, как мир, а о трудностях борьбы с ним говорит уже то, что в ходе Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. власти вынуждены были установить… для россиян (!) административную ответственность за покупку у военнопленных казенного обмундирования и белья.

Ничуть не лучше положение с обмундированием обстояло и у пленных офицеров. Если в период той же войны 1877–1878 гг. большинство из них пошили себе в России и мундиры «на турецкий манер», и даже гражданские костюмы, то в рассматриваемых хронологических рамках ситуация стала совершенно иной. «Некоторые из пленных, понимая, что их изношенную одежду нечем заменить, шили себе широкие платья, подобные ночным рубахам, и начинали в них разгуливать, — вспоминал старший лейтенант Мехмет Ёльчен. — Таким путем они пытались сохранить свое обмундирование. Никто не обращал внимания на то, как смешно они выглядят, облачившись в широкие рубища, ермолки и башмаки на деревянной подошве. <…>. Они не понимали, что выставляют турецкую армию и народ на посмешище»[278].

Что же касается вещевого обеспечения военнообязанных, то теоретически они могли рассчитывать на «одежное пособие в мере действительной необходимости не свыше 30 рублей в год» по усмотрению губернатора[279]. Однако фактов выдачи туркам таких пособий нами не установлено.

Основную и, пожалуй, единственную особенность медицинского обеспечения турецких пленных мы видим в том, что в пределах Кавказского ТВД оно, по-видимому, не всегда отличалось должной оперативностью и эффективностью. К примеру, по мнению Заведующего медицинской частью Красного Креста при Кавказской армии профессора В. А. Оппеля, даже к исходу войны передовые госпитали армии «были плохо приспособлены к подаче правильной хирургической помощи <…> имелось большое количество запущенных ранений, особенно среди пленных турок (Курсив наш — В.П.)»[280]. Впрочем, похоже, что проблема не ограничивалась одними лишь передовыми госпиталями и одной лишь областью хирургии. Так, по данным М. Э. Комахидзе, летом 1916 г. в Тифлисском лазарете № 8 уровень смертности турецких пленных «в результате хирургических заболеваний составлял 14 %, а от терапевтических болезней — 60 %», тогда как среднее значение данного показателя по лазарету едва достигало 3,3 %[281].

Причины указанного явления, как представляется, требуют отдельного междисциплинарного исследования. Пока же мы можем сослаться на тот очевидный факт, что при лечении османов «языковой барьер» между врачом и пациентом возникал гораздо чаще и преодолевался гораздо сложнее, нежели в ходе лечения австрийцев, германцев и даже венгров. Порой наблюдались отказы пленников от спиртосодержащих медикаментов. Судя по некоторым данным, турки чаще своих союзников отклоняли предложения о необходимости выполнения хирургических операций, в т. ч. срочных ампутаций.

Определенную роль здесь сыграло и то, что из 43 пленных турецких врачей, большая часть оказалась в регионах Сибири, где османские пленники не только пребывали в меньшинстве, но и болели в полтора раза реже, чем их товарищи на Европейской части страны (см. Таблицу 40)[282]. В то же время, Главное военно-санитарное управление российского Военного министерства даже в середине 1916 г. признавалось, что «не располагает сведениями о находящемся в русском плену турецком санитарном персонале» и само просило ГУГШ «не отказать выслать сведения о врачах турармии, находящихся у нас в плену»[283]. (Впрочем, турецкие врачи трудились и на Кавказе, и именно в тех пунктах, где в них ощущалась наибольшая потребность — в госпиталях кр. Карс и лагеря военнопленных на о. Нарген. К примеру, в 1917 г. последний обслуживала «интернациональная бригада» медиков в составе шести турецких врачей, пяти русских и одного германского[284]).

В остальном же можно утверждать, что турецкие военнопленные получали в России медицинскую помощь наравне со своими союзниками. В отдельных населенных пунктах пленникам отводились конкретные лечебные заведения. Например, в Курске, эвакуируемые с Юго-Западного фронта османы, помещались на стационарное лечение исключительно в 80-й сводный эвакогоспиталь, оборудованный в здании бывшего пивомедоваренного завода А. И. Квилиц[285]. Однако уже в Рязани их могли направить практически в любой из эвакуационных госпиталей города (42-й, 43-й, 44-й, 45-й или 46-й)[286].

Примерно такая же картина наблюдалась и в лечебных заведениях гражданских ведомств. Так, «Правила применения труда военнопленных и военнообязанных», действовавшие на Рязано-Уральской железной дороге, ясно гласили, что «так как пленные рассматриваются как поденные рабочие — им предоставляется лечение в полном объеме, включая и больничное»[287]. Аналогичный порядок был предусмотрен и на строительстве Армавир-Туапсинской железной дороги, где заболевшие пленные турки госпитализировались в железнодорожную больницу г. Ставрополя[288].

Правда, изложенное выше воплощалось в реальность далеко не всегда и не повсеместно, поскольку работодатели, получающие военнопленных для выполнения работ, возвращали их военному ведомству не только в истрепанном обмундировании но и (что намного хуже) массово больными. И исключение здесь не делалось даже для занятых на строительстве такого стратегического объекта, как Мурманская железная дорога[289]. Тем не менее, в целом, уровень оказываемой пленникам медицинской помощи следует оценить как вполне приемлемый. Это признавалось даже членами делегаций Датского и Шведского обществ Красного Креста, регулярно работавших в России и обычно настроенных к ней более чем критически. К примеру, в отчете одной из таких делегаций за период с ноября 1915 г. по февраль 1916 г. указывалось следующее: «наши многочисленные посещения госпиталей в общем произвели на нас хорошее впечатление. Врачи и сестры милосердия обращаются доброжелательно с пленными и проявляют к ним много забот; пленные неоднократно просили нас выразить благодарность врачам и персоналу»[290].

Впрочем, точка зрения Порты на этот счет, вероятно, могла быть и несколько иной. Например, 11 (24) августа 1917 г. она направила МИД России ноту, в которой обращалось внимание на «невыносимые условия жизни турецких пленных-инвалидов», размещенных в Иваново-Вознесенске. Характерно, что МИД отреагировал на ноту с мало присущей этому учреждению резкостью: «пленные инвалиды содержатся точно также, как и больные русские, и по данным, поступающим в Министерство иностранных дел, гораздо лучше, чем пленные русские инвалиды в Турции»[291]. Еще ранее, в 1916 г., некоторый переполох в Петрограде вызвала публикация в одной из газет Стамбула писем турецких военнопленных из России, в которых те жаловались на плохое обращение в русских лечебных заведениях с ранеными турками и в этой связи сравнивали госпиталь в Карсе «с настоящей бойней»[292]. Однако в иных источниках эти сведения не находят своего подтверждения. Не обнаружил никаких признаков «бойни» и пленный лейтенант Асаф Мехмед, лечившийся в том же госпитале, в том же 1916 г. Напротив, в памяти лейтенанта сохранилось нечто прямо противоположное: «вечером нас заводят в длинный барак и выдают чистую одежду. Прежнюю я носил всего лишь одну ночь. Девушки подстригают всех желающих. Затем мы моемся. После бани мы проходим в палаты уже в больничном белье <…>. Госпиталь освещается электричеством. В нем работают одни женщины, которые называются «сестрами милосердия». Они парят вокруг нас словно ангелы, придавая нам силы. Прикосновения их рук к нашим лицам доставляет большое удовольствие»[293].

В контексте рассматриваемого вопроса следует отметить, что российским командованием принимались и профилактические меры, направленные на сохранение здоровья пленных. Так, один из жителей г. Варнавин Костромской губ. вспоминал, что в 1916–1917 гг. содержавшихся в городе турок «в летние жаркие дни <…> большой колонной строем <…> под охраной водили на Пески (наименование городского пляжа — В.П.) купаться»[294].

Что же касается турецких военнообязанных, то они с первых дней своего интернирования доставляли российской медицине и российским властям не меньше хлопот, чем больные и раненые военнопленные. К примеру, 23 ноября 1914 г. один из воронежских санитарных врачей доносил в городскую управу о том, что в ходе осмотра «325 человек пленных (военнообязанных — В.П.) турок, помещавшихся в доме Кинца», выявил 24 больных (преимущественно, чесоткой и малярией), которые были госпитализированы в губернской земской больнице. Через два дня этот же врач выявил еще 54 больных, которых направил «по распоряжению администрации в госпиталь № 62»[295].

Особенное распространение среди военнообязанных турок получил тиф. Так, по данным А. В. Тихонова, уже к началу 1915 г. в одной только Калуге 500 турок (из немногим более 1 700) находились на стационарном лечении в городских больницах и специально арендованных для них зданиях[296]. 22 января 1915 г. Рязанский губернатор собрал первое совещание «по вопросу о принятии мер к недопущению переноса (на местное население — В.П.) заразы возвратного тифа от турок, помещающихся в доме Гречищева»[297]. Но еще несколькими днями ранее, 18 января 1915 г., последовало высочайшее повеление «военнообязанных турок (но, заметим, не австрийцев, венгров и германцев — В.П.) передать в ведение Верховного начальника санитарной и эвакуационной части» «в целях объединения мер борьбы с заразными заболеваниями и для охраны санитарного благосостояния Империи»[298].

В остальном же медико-санитарное обеспечение военнообязанных турок ничем принципиально не отличалось от того, на которое могли рассчитывать военнообязанные всех Центральных держав, вплоть до получения ими квалифицированной медицинской помощи за пределами пункта интернирования. Так, 12 ноября 1918 г. турецкому подданному Халилу Идрисовичу Адабаши, на основании свидетельства о болезни, было дано разрешение на временный выезд из Рязани в Москву «для явки к специалистам врачам»[299].

Что касается претензий военнообязанных турок к медицинскому обслуживанию, то они выглядят еще менее обоснованными, нежели те, о которых говорилось ранее. Например, в июне 1917 г. гражданские пленные, интернированные в г. Моршанск, жаловались Министру внутренних дел на «болезни и отсутствие медицинской помощи». Однако реакция на эту жалобу Тамбовского губернского комиссара от 12 июля 1917 г. видится нам куда более убедительной: «Никто из военнообязанных турецких подданных, проживающих в Моршанске, в пособии не нуждается, а также и в медицинской помощи, что же касается обыкновенного лечения, то таковое им в достаточной мере оказывается Моршанской земской больницей, причем присовокупляю, что военнообязанные турки, как это выяснилось при дознании, ходатайствуют исключительно лишь о разрешении им выезда на родину в Турцию и ради этого ссылаются на несуществующие причины»[300]. Характерно также, что даже в 1922 г., т. е. после окончания массовой репатриации из России пленных Четверного союза, попытка администрации одной из больниц Новороссийска потребовать с бывших турецких пленников, как и со всех иностранных граждан, плату за лечение, была немедленно пресечена Центрэваком[301].