Турецкие военнопленные и гражданские пленные в России в 1914–1924 гг.

Глава вторая Состав, структура и география размещения

Состав и структура подданных Оттоманской империи, находившихся в русском плену в 1914–1917 гг., во многом детерминировались тотальным характером самой Первой мировой войны, в ходе которой, по мнению Н. М. Жданова, «понятие пленного <…> было значительно расширено и распространено не только на комбатантов, но фактически во многих отношениях и на всех, оказавшихся во власти государств пленения, лиц враждебной нации»[64]. Справедливость такой оценки полностью подтверждается данными Таблицы 4. При этом надо заметить, что в рамках русско-турецкого противостояния контингент пленных складывался и эволюционировал под влиянием некоторых особенностей, главнейшими из которых мы считаем следующие:

а) На сухопутном театре военных действий турками широко использовались иррегулярные воинские формирования с присущими им собственными представлениями как о допустимых способах ведения войны, так и о внешних отличительных признаках своего личного состава, что во многом затрудняло отграничение последнего от мирного населения.

б) На морском театре военных действий борьба велась преимущественно за контроль над коммуникациями Порты, имевшими для нее жизненно важное значение (особенно в части, касающейся перевозок собственного угля и румынской нефти). Другими словами, Россия стремилась здесь к экономическому «удушению» Турции, что, в сочетании с иными факторами, влекло за собой и неуклонное расширение круга лиц, подлежащих военному плену.

Воссоздавая в деталях основные структурные элементы рассматриваемого контингента, надо отметить, что хотя «состоящие на действительной военной службе комбатанты и нонкомбатанты» образовывали ключевую и вполне универсальную подкатегорию военнопленных, применительно к туркам она отличалась некоторыми специфическими чертами, а именно:

Таблица 4

Основные структурные элементы контингента турецких военнопленных и гражданских пленных, поступавших в Россию в 1914–1917 гг.[65]

— высокой долей представителей иррегулярных формирований;

— исключительно «мужским составом» (во всяком случае, нами не выявлено фактов пленения русскими войсками оттоманских сестер милосердия или «женщин-воительниц», как это имело место, например, в период Русско-турецкой войны 1877–1878 гг.);

— наличием мальчиков-добровольцев, начиная, как минимум, с 12-летнего возраста, состоящих в рядах иррегулярных частей[66].

Несколько сложнее структурировать гражданских лиц, задержанных в районах боевых действий и на оккупированных территориях (гр. 1 и гр. 2 Таблицы 4). Формально признание таковых военнопленными или военнообязанными, подлежащими интернированию, основывалось на нормах Положения о полевом управлении войск в военное время от 16 июля 1914 г. (ст. ст. 415, 507 и др.), наделявших военачальника от командира корпуса и выше правом высылать из района, занятого вверенными ему войсками, всех, чье присутствие в названном районе он сочтет «вредным». При этом определение степени вреда и причисление конкретного лица к той или иной категории обычно зависело от субъективных факторов. В этой связи более или менее определенно можно говорить о том, что значительную часть «задержанных с оружием в руках» составляли как курды, нередко ведущие в отношении частей Кавказской армии полупартизанскую войну, так и этнические турки, в т. ч. и лица преклонного возраста (до 80 и более лет), что во многом объясняет большое число последних в лагерях военнопленных в России.

Следует обратить внимание также и на то, что «обнаружение в ходе обыска оружия (боеприпасов к нему)» почти неизбежно влекло за собой пленение обыскиваемого без учета его возраста и любых иных обстоятельств. Так, в ноябре 1914 г. 50-летний Исмаил Годжа Осман оглы — мулла и одновременно учитель турецкого языка одной из сельских школ Эрзерумского вилайета, был признан военнопленным после того, как на полу его мечети было найдено четыре боевых патрона. При этом объяснения муллы, основанные на том, что накануне в мечети ночевали турецкие солдаты, которые вполне могли эти патроны там и обронить, во внимание приняты не были. Осталось без проверки и следующее его заявление: «нас задержали армяне (т. е. бойцы одной из добровольческих армянских дружин, входивших в состав Кавказской армии — В.П.) из-за двух-трех человек, которые скрывали курдов и награбленное ими имущество. Лица эти, неизвестные мне по фамилиям, откупились, дав взятку, а нас задержали»[67].

Пленение «в целях пресечения возможной шпионской деятельности», по нашим данным, не получило на Азиатском ТВД широкого распространения. В качестве одного из немногих примеров можно сослаться на постановление Главнокомандующего Кавказской армией от 22 июля 1917 г. В этом документе приведены имена 11 жителей с. Арник Эрзерумского вилайета, которые, «по показанию муллы того же селения и двух других свидетелей, являются аскерами[68], выбывшими из рядов турецкой армии по разным причинам». Исходя из того, что нахождение названных лиц «в войсковом районе Кавказской армии является опасным для армии в виду возможного с их стороны содействия неприятельским разведчикам», Главнокомандующий постановил «упомянутых 11 лиц в качестве военнопленных (здесь в смысле — «военнообязанных» — В.П.) выслать на все время войны из войскового района в глубокий тыл, в гор. Тифлис, о чем и объявить им»[69].

«Недоказанная причастность к шпионажу» как основание для пленения практиковалась гораздо чаще. Так, из 95 турок — гражданских лиц, доставленных 12 декабря 1914 г. на Сарыкамышский этапный пункт вместе с пленными военнослужащими противника, «шпионами» числились 27 чел., или 28,4 % от их общего числа. Правда, офицер штаба КВО, проводивший в отношении «шпионов» дознание, установил, что к их изобличению «не добыто на месте никаких решительно фактических данных, как, например, имение при себе карт, планов, писем, снимков, средств для передачи условных сигналов и пр., а равно не сделано ссылок на свидетелей, которые могли бы подтвердить, что такое-то лицо занималось шпионством»[70]. Тем не менее, все эти люди были доставлены в Тифлис, и 10 января 1915 г. Заведующий военно-судной частью при управлении Главнокомандующего Кавказской армией сообщал о них помощнику Главнокомандующего генералу от инфантерии А. З. Мышлаевскому: «в помещении военных арестантов Тифлисского комендантского управления содержится 27 турецких подданных, названных в списке «шпионами». О двенадцати из них произведено дознание. Причем, никаких данных к обвинению их в шпионстве не добыто, а в отношении остальных пятнадцати никаких сведений, изобличающих их в том же преступлении, в переписке не содержится, и кем именно и по каким основаниям они задержаны, остается неизвестным (Курсив наш — В.П.)». Обрисовав таким образом ситуацию, Заведующий военно-судной частью пришел к довольно интересному для юриста выводу: «в виду того, что скопление столь значительного числа турецких подданных в упомянутом месте заключения является во всех отношениях крайне обременительным, и, при отсутствии данных к возбуждению уголовного дела, — бесцельным, а между тем, освобождение их как лиц подозрительных, — опасным, я полагал бы целесообразным причислить их к категории военнопленных и выслать вместе с последними, а равно поступать также с другими турецкими подданными мусульманами, если таковые окажутся задержанными без всяких о них сведений в местах заключения в Александрополе, Карсе и др. (Курсив наш — В.П.)»[71].

Уже на следующий день это предложение получило одобрение со стороны А. З. Мышлаевского, став, по сути, правовым основанием для распространения статуса военнопленного (военнообязанного) практически на любого турецкого подданного, находящегося на театре военных действий… Очевидно, что реализация такого подхода не могла не повлечь за собой ошибок и злоупотреблений, на которые ясно указывают и данные Таблицы 5, и сохранившиеся документы штаба Кавказской армии, не без сарказма озаглавленные современниками: «Список лиц, неизвестно кем арестованных и за что», «Турецкие подданные, неизвестно кем, когда и за что арестованные» и т. п.[72]

Турки ответили потоком жалоб на незаконное задержание, который возник уже в ноябре 1914 г. и не иссякал вплоть до конца войны. Жалобы исходили как от самих пленных, так и их родственников и адресовались во все инстанции, вплоть до канцелярии Наместника его императорского величества на Кавказе (Наместника). Некоторым даже удавалось заручиться полуофициальной поддержкой со стороны должностных лиц российской военной и гражданской администрации (порой довольно высокопоставленных), которые, руководствуясь, в общем-то, понятными мотивами, активно выступали в защиту прав и интересов отдельных турецких подданных.

Все это не позволило органам военной юстиции полностью устраниться от рассматриваемой проблемы. Однако восстановление справедливости во многих случаях выглядело уже проблематичным, поскольку в хаосе войны было практически невозможно не только выявить подлинные причины пленения того или иного турецкого подданного, но и, зачастую, … даже установить его местонахождение (особенно, если жалоба исходила от родственников). В одном лишь Тифлисе гражданский турок мог оказаться в распоряжении и воинского начальника, и смотрителя военных арестантов, и коменданта города и др. Он мог числиться и за штабом Главнокомандующего армией, и за ее военно-судной частью, и за прокурором одного из корпусов и т. д. Наконец, пленный мог быть отправлен к месту интернирования, …будучи вообще нигде и никем не зарегистрированным.

Таблица 5

Список турецких подданных, задержанных без указания конкретных причин в ходе проведения Трапезундской операции (январь-май 1916 г.) и содержавшихся в сентябре 1916 г. при Михайловской крепости на положении интернированных военнообязанных[73]

Примечания: 1. В Таблице приведена часть списка из 70 турецких подданных в возрасте от 10 до 82 лет, в отношении которых в сентябре 1916 г. были возбуждены ходатайства об освобождении и возвращении в места постоянного жительства.

2. Места и обстоятельства «пленения» указаны в соответствии со стилистикой и орфографией документа.

Сказанное во многом объясняет тот факт, что поток «мирных жителей», эвакуируемых в тыл вместе с «настоящими» военнопленными, уже с первых дней войны приобрел значительные размеры. Так, 9 ноября 1914 г. из Тифлиса было отправлено в глубь России 113 пленных, в т. ч. 77 гражданских лиц. 12 декабря 1914 г. на Сарыкамышском этапном пункте числилось 103 турецких подданных, из которых лишь 8 являлись военнослужащими, а остальные фигурировали в документах как «простые сельчане», направленные на пункт «разновременно из занятых нашими войсками турецких селений». 20 декабря 1914 г. в Тифлис была доставлена для последующей отправки во внутренние регионы страны партия военнопленных в составе 24 человек, 14 из которых составляли «мирные жители» и т. д.[74] Впрочем, здесь необходимо иметь в виду, что приведенные примеры относятся к периоду Сарыкамышского сражения (декабрь 1914 г. — январь 1915 г.), когда масса аскеров попала в плен будучи еще в гражданском платье, т. к., прибыв по мобилизации в части в разгар боев, эти люди не везде успели получить обмундирование. Данное обстоятельство, разумеется, первым делом обращало на себя внимание газетных репортеров и зафиксировано в целом ряде периодических изданий: «в Тифлис прибыл второй большой транспорт с турецкими пленными, в количестве более 1 200 чел., <…>. Только несколько десятков из них имело облик солдат в форме, остальные производили впечатление голодной и нищей орды»[75]. «Через Карс проследовал поезд с пленными турками. В каждом из 28 вагонов поезда находится более 50 пленных. Поражает отсутствие намека на какое-либо обмундирование, заставляющее предполагать, что имеешь дело не с турецкими солдатами, а с мирными жителями. Однако сопровождающий пленных конвойный объясняет, что это — редиф[76]. Когда их забирали в плен, ни на одном из них не было формы»[77].

Поскольку речь зашла об обмундировании, хотелось бы обратить внимание и на такой вопрос, как пленение турок, использующих русскую военную форму. Немногочисленные факты такого рода отмечены в ходе того же Сарыкамышского сражения, когда страдающие от холода аскеры надевали на себя шинели, снимаемые ими с русских убитых и раненых. Оканчивался такой способ согревания, как правило, тем, чем и должен был оканчиваться — расстрелом на месте, хотя вполне очевидно, что турки действовали по недомыслию, а не в целях введения противника в заблуждение. Что же касается последнего, то единственная информация, которой мы на этот счет располагаем, относится к 25 ноября 1914 г., когда вблизи Одессы было взято в плен 25 (по другим данным — 24) турецких кавалеристов, высадившихся на побережье с целью совершения диверсии на железной дороге. Как сообщала тогда же отечественная периодическая печать, «все высадившиеся были одеты в русскую военную форму, 2 офицера в офицерскую, а остальные в солдатскую»[78]. Уже в наши дни данный факт неоднократно находил подтверждение в трудах столь авторитетного историка, как А. Б. Широкорад[79].

Между тем, в XVIII–XIX вв., насколько нам известно, турки не проявляли заметной склонности к столь низкому коварству. Пожалуй, один лишь И. П. Дубецкий, участник Русско-турецкой войны 1828–1829 гг., указывает в своих мемуарах на использование оттоманами в бою около роты некрасовцев[80], переодетых в русскую форму[81]. Последнее сегодня вряд ли можно подтвердить или опровергнуть. О событиях же 25 ноября 1914 г. такого не скажешь, ибо сохранились фотографии всех кавалеристов, в т. ч. и обоих офицеров, сделанные тогда же в Одессе и представленные на вклейке настоящей книги… Форма на турках определенно не русская… Полагаем, приведенных иллюстраций достаточно для того, чтобы навсегда поставить в данном вопросе точку. А заодно и смыть с оттоманской армии это грязное пятно.

Переходя к лицам из числа членов экипажей и пассажиров турецких судов, считаем необходимым обратить внимание на специфику данной подгруппы, предопределенную следующими факторами:

1. Уже упомянутым выше неуклонным расширением круга субъектов, признаваемых пленными, что отражено в данных Таблицы 6. Причем в этом процессе, видимо, далеко не всегда использовались достаточно четкие критерии. Например, в феврале 1916 г. ряды турецких военнопленных в России пополнили рыбаки Осман Сулейман, 82 лет, и Сали Осман, 85 лет. Вместе с тем, несколько месяцев спустя, в ноябре 1916 г., более молодой матрос — 80-летний Али Мехмед Муртоза оглы, был признан не подлежащим плену[82].

2. Неполным совпадением взглядов морского и сухопутного командования в вопросе о том, кого именно следует считать пленным, и к какой именно категории пленников должно быть отнесено то или иное лицо. В результате, принимая турок от флота, органы армейского управления в одних случаях сохраняли их статус, в других — изменяли. Так, помощник капитана парохода «Иттихад» Хусейн Исхан Эдхем бей и пассажир того же парохода, майор запаса Джевад Мазхар бей, плененные в июне 1916 г. и отправленные из Севастополя в Екатеринослав «в качестве военнопленных на офицерском положении», похоже, на каком-то этапе оказались «переаттестованы» и сначала попали в группу пленных нижних чинов австро-венгерской армии, а затем, после подачи ими соответствующей жалобы, были интернированы в Рязань, вместе с турецкими военнообязанными[83].

Таблица 6

Эволюция круга лиц, из числа членов экипажей и пассажиров турецких судов (в т. ч. и рыболовных), признаваемых военнопленными, военнообязанными и военнозадержанными на Черноморском театре военных действий в 1914–1917 гг.[84]

3. Последовательным вступлением в войну Болгарии и Румынии, сделавшим практически невозможным реэвакуацию на родину турок, задержанных флотом, но по действующему законодательству плену не подлежащих. К примеру, передавая 1 сентября 1917 г. очередную группу пленников военно-сухопутному командованию, представитель МИД при штабе Черноморского флота писал: «что касается женщин турчанок <…> с малолетними детьми, являющихся женами и родственниками некоторых пленных турок, то они, в виду невозможности отправить их за границу по проходным свидетельствам, подлежат отправке вместе со всеми пленными в глубь страны»[85].

Некоторые сложности возникали тогда, когда среди пленных оказывался ребенок, но не оказывалось женщины, которой его можно было бы передать под опеку. В этом случае, поскольку «в Севастополе детей некому поручить», штаб флота признавал «за лучшее оставить их при отцах» или иных родственниках-мужчинах. Так, в марте 1917 г. с капитаном шхуны «Файзи-Худа» был отправлен в плен его 7-летний племянник[86].

В свете изложенного нельзя не обратить внимания на то, что нами не выявлено ни одного факта участия крымских татар в дальнейшей судьбе пленных турок (хотя бы женщин и детей), что резко отличало таковых, например, от членов греческой общины Крыма, как правило, изъявлявших готовность взять на поруки любого доставленного в Севастополь грека. Однако вряд ли это может служить основанием для упрека крымским татарам в равнодушии к своим единоверцам, тем более, что в годы предыдущих вооруженных конфликтов между Турцией и Россией крымские татары подобное участие демонстрировали. Так, в период Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. житель Симферополя генерал-майор в отставке Муфти-заде (Муфтизаде)[87] «и многие другие почетные и зажиточные лица из мусульман» получили, в ответ на свое ходатайство, высочайшее разрешение «взять на поруки и полное содержание женщин с их семействами», в количестве около 30 человек, плененных 13 декабря 1877 г. в Черном море при захвате турецкого судна «Мерсина» (в списке из более чем 700 пленных фигурировали «12 женщин с 3 детьми и 16 молодыми людьми»[88]).

Что касается германских военнослужащих, прикомандированных к турецким воинским частям и соединениям, то, поскольку количество таких лиц в составе пленных исчислялось единицами, мы считаем возможным в своем дальнейшем исследовании не принимать их во внимание. Сошлемся лишь в качестве примера на тот факт, что в ноябре 1917 г. в русском плену находился майор 14-го пехотного полка оттоманской армии Теодор Эргард[89].

Завершая обзор данного аспекта рассматриваемой проблемы, хотелось бы обратить внимание на обособленное положение турецкого врачебного и санитарного персонала. Детерминировалось оно тем, что по смыслу ст. ст. 9 и 12 «Конвенции для улучшения участи раненых и больных в действующих армиях» от 6 июля 1906 г. (далее — «Женевской конвенции»), а равно им корреспондирующей ст. 10 X Гаагской конвенции «О применении к морской войне начал Женевской конвенции» от 18 октября 1907 г., перечисленные лица не подлежали военному плену. Однако, оказавшись во власти противника, они должны были продолжать исполнение «своих обязанностей, пока это будет необходимо», и могли быть возвращены на родину лишь «по миновании необходимости в их содействии».

Очевидно, что в условиях глобального вооруженного конфликта, когда в медицинской помощи постоянно нуждалось большое число людей, необходимость в содействии врачей вряд ли могла когда-нибудь миновать. Впрочем, все это прекрасно понимали и сами врачи. За исключением, кажется, лишь одного — Махмеда Тайзин Ибрагим оглы, который, будучи плененным 21 декабря 1914 г. и направленным для работы по специальности в госпиталь кр. Карс, спустя месяц подал рапорт с просьбой «отпустить в Стамбул к семье» (!?), обосновывая это тем, что во время Балканских войн врачи враждующими сторонами не задерживались… Рапорт, естественно, удовлетворен не был, а просителю, похоже, дали понять, что в то время, когда все лечебные учреждения Кавказа от Сарыкамыша до Ставрополя забиты его ранеными, больными и обмороженными соотечественниками, демонстрация врачом своей приверженности семейным ценностям выглядит не вполне уместно[90].

В географии размещения турецких военнопленных можно выделить три основных этапа, определенное представление о которых позволяют составить данные Таблицы 7. Рассматривая их подробнее, отметим следующее.

Таблица 7

Примерное распределение турецких военнопленных по военным округам России в 1914–1917 гг.[91]

Примечания: 1. Данные за 1915 г. приведены по состоянию на 1 мая в связи с тем, что в начальный период войны основная масса турок была пленена в ходе Сарыкамышского сражения (декабрь 1914 — январь 1915 гг.) и на 1 января 1915 г. находилась на различных этапах эвакуации.

2. В Таблицу включены и лица, умершие по различным причинам в ближнем тылу действующей армии, на этапах эвакуации и в местах интернирования, а также иным путем утратившие статус военнопленных до 1 января 1918 г.

3. Офицеры интернировались преимущественно в пределы Московского (Вологодская и Костромская губернии) и Иркутского (Енисейская и Забайкальская губернии) военных округов.

I. Первый этап охватывал период с октября 1914 г. и примерно до февраля-марта 1915 г. В основу его реализации был положен т. н. «политико-национальный принцип», суть которого состояла в дифференциации пленников на представителей «дружественных» и «недружественных» национальностей. При этом к первым относили славян, румын, итальянцев, эльзасцев и др. Ко вторым — венгров, немцев и турок, которые, в отличие от лиц «дружественных» национальностей, подлежали интернированию в наиболее отдаленные регионы страны (в Восточную Сибирь и на Дальний Восток).

В свете изложенного нельзя не подчеркнуть, что в 1914 г. турки были направлены за Урал… впервые за всю многовековую историю вооруженного противостояния между Россией и Портой (!!!). Это выглядит особенным контрастом на фоне того обстоятельства, что, начиная уже с Русско-турецкой войны 1768–1774 гг., Петербург откровенно воздерживался от интернирования оттоманов даже в Архангельск, Карелию и Прибалтику, считая названные регионы неподходящими для них по климату[92]. Впрочем, чудовищный уровень смертности турок на этапах эвакуации и в военных округах Сибири зимой 1914–1915 гг. заставил российские власти быстро отказаться если не от самого «политико-национального принципа», то уж во всяком случае от его применения к подданным Оттоманской империи.

II. Ко второму этапу мы относим период с марта по декабрь 1915 г., когда в географии распределения пленных на первое место выходят Московский и Казанский военные округа, считавшиеся до этого исключительно «славянскими». Как видно из данных Таблицы 7, до конца года численность турок здесь выросла более чем в 13 раз. И хотя их интернирование в округа Сибири продолжилось, темпы этого процесса заметно снизились.

III. Третий этап, продолжавшийся от начала 1916 г. вплоть до конца войны, самим своими возникновением и существованием обязан исключительно субъективному фактору, а точнее, не вполне проясненными нами мотивам и целям великого князя Николая Николаевича (младшего). Будучи смещенным в августе 1915 г. с поста Верховного Главнокомандующего и назначенным Наместником и, одновременно, Главнокомандующим Кавказской армией, он просто приказал впредь оставлять всех лиц, плененных на Азиатском ТВД, в пределах КВО (за исключением офицеров)[93]. В итоге, как следует из данных Таблицы 7, к концу войны почти 60 % турецких военнопленных было расквартировано непосредственно на Кавказе, тогда как их доля в регионах Сибири упала с 82 % до 29 %. Впрочем, эти изменения во многом детерминировались и тем, что, как это видно из Таблицы 8, свыше 90 % всех турок были пленены на Азиатском ТВД и почти 60 % — лишь в 1916 г.

Таблица 8

Динамика поступления турецких военнопленных в Россию с морского и континентальных театров военных действий в 1914–1917 гг.[94]

Примечание: Все турки, плененные в ходе Сарыкамышского сражения (декабрь 1914 г. — январь 1915 г.), отнесены к 1915 г.

К сказанному можно добавить, что в структуре турецких военнопленных основную массу составляли те, кто служил в пехоте. На втором месте со значительным отрывом следовали саперы, затем пограничники. Крайне редко в списках можно обнаружить кавалериста, еще реже — артиллериста.

Достаточно сложно определить в составе военнопленных долю «мирных жителей». Данные на этот счет крайне фрагментарны и противоречивы. В одних списках гражданские лица вообще отсутствуют, в других они составляют от 1–2 % до 10–12 %[95], а в третьих явно доминируют над военными, как это видно, например, из Таблицы 9. Кроме того, отдельные документы, вызывают серьезные сомнения. К примеру, в докладе Комиссара Временного правительства по делам Кавказа от 26 августа 1917 г. говорится буквально следующее: «анкета, произведенная Московским армянским комитетом среди военнопленных, размещенных в лагерях Иркутского военного округа, выяснила, что из 313 пленных армян, содержавшихся в названном округе, 161 (т. е. 51,4 % — В.П.) оказались не солдатами, а случайно захваченными во время военных действий мирными жителями»[96].

Таблица 9

Список турецких военнопленных, находившихся в августе 1917 г. на строительство 3-го участка железнодорожной линии Волхов-Рыбинск[97]

К сожалению, мы не располагаем материалами указанного анкетирования. Вместе с тем, в нашем распоряжении имеется довольно подробная ведомость, составленная на исходе 1916 г. штабом соседнего ПриамВО и свидетельствующая о том, что из группы в составе 268 аскеров-армян, содержащихся в округе, лишь 8 чел. (3 %) были признаны мирными жителями[98]. Сопоставляя приведенные показатели и принимая во внимание тот факт, что пленные турецкие армяне интернировались в оба округа одновременно, в массе своей — на рубеже 1914–1915 гг., без какой-либо дифференциации, мы склоняемся к мнению, что «анкета, произведенная Московским армянским комитетом», доверия не заслуживает. Примерно то же мы вынуждены сказать и об отчете Испанского консула в Тифлисе от 15 (28) июня 1917 г., на который ссылается в своем исследовании турецкий историк Д. Кутлу. Как видно из названного документа, летом 1917 г. в пределах консульского округа находилось 39 867 пленных турок, из которых военнослужащие составляли менее 7 тыс. чел. (117 офицеров и 6 795 солдат)[99]. На наш взгляд, эти данные, с одной стороны, неполны, поскольку, скорее всего, не учитывают военнопленных, расквартированных в ближнем тылу Кавказской армии, т. е. вне границ консульского округа, на территории собственно Турции, а с другой — могут включать в себя тех представителей местного населения, которое привлекалось российским командованием к выполнению дорожных и иных работ, но пленными при этом, естественно, не признавались.

В целом же, обобщая содержание различных источников, мы полагаем, что доля «мирных жителей» в составе военнопленных могла достигать 12–15 % от их общего количества (64,5 тыс.), т. е. примерно 8–10 тыс. человек.

Завершая обзор исследуемого вопроса, заметим, что контингент турецких военнопленных эпизодически пополнялся лицами, не подлежащими включению в данную категорию, но отнесенными к таковой на более или менее продолжительное время вследствие разного рода недоразумений, недостаточной компетентности отдельных представителей российских органов военного управления, расширительного понимания ими предписаний вышестоящих штабов и иных причин. Например, в числе военнопленных порой оказывались россияне, выехавшие до войны по своим делам в Турцию (в основном, на заработки) или скрывавшиеся на ее территории от русского правосудия[100]. Обнаруживались среди них и русские перебежчики, а также дезертиры, первоначально задержанные сторожевым охранением частей оттоманской армии, а в ходе последующих боев… попавшие уже в русский плен. Так, 4 ноября 1914 г. Тифлисскому коменданту были доставлены «для содержания под стражей до особого распоряжения семь наших дезертиров, задержанных в турецкой армии и прибывших с партией военнопленных». Как следует из прилагаемого списка, все они были рядовыми 153-го Бакинского, 154-го Дербентского и 156-го Елисаветпольского пехотных полков (Левон Абкаров, Оганес Мурадянц, Абрам Степанов, Карапет Погосов, Галуст Погосов, Варос Галустов и Зура-Бабил Крикоров)[101]. В качестве другого примера можно назвать «османского» поручика М. В. Сазонова (Созамова), который попал в плен весной 1915 г. и 16 сентября того же года «за государственную измену» был приговорен к смертной казни[102].

Отдельного внимания заслуживают этнические турки и армяне — жители Карской обл., которые в период вторжения оттоманской армии в Закавказье (декабрь 1914 г.), выражаясь словами официального документа: «забыв присягу (на подданство России — В.П.), присоединились к турецким войскам, получили оружие, служили проводниками, грабили оставленное бежавшими армянами имущество и лавки и оказывали неприятелю иные услуги»[103]. После установления таких фактов названные лица, разумеется, лишались статуса военнопленных и передавались соответствующим органам, где в ходе допросов турки обычно перекладывали всю вину на армян, а армяне на турок. Однако военно-полевые суды Кавказской армии неизменно оказывались выше национальных и религиозных предрассудков и за государственную измену «давали» всем поровну: по 12 лет каторги[104].

Некоторые документы дают основания предполагать, что в рядах военнопленных могли числиться даже… турецкие парламентеры, которым по каким-то причинам не было позволено вернуться в расположение своих частей. На это указывает, например, следующая радиограмма Командующего 3-й турецкой армией, принятая 21 июня 1917 г. радиостанцией 1-го Кавказского корпуса: «Господину Главнокомандующему русской Кавказской армией. 24 мая нового стиля с. г. на участке 17-го Туркестанского полка два наших офицера с солдатом-переводчиком, отправлявшиеся для переговоров на нейтральную полосу, соблюдая все правила законов и обычаев сухопутной войны, принятых международными конвенциями, были приглашены в штаб полка и предательски задержаны командиром означенного полка армянином Осипьянцем. И по последним сведениям отправлены в Трапезунд, а потом в Батум. Хотя предвечная правда вполне возместила эту несправедливость, заставив снизиться один весьма сносный русский аэроплан с летчиком и наблюдателем-офицерами за наши позиции, но нам все-таки весьма обидно видеть, чтобы какой-нибудь проходимец-армянин из-за своей мелочной мстительности запятнал честь благородной нации с безупречным прошлым, с светлой моралью в настоящем. Храним надежду, что русская армия, никогда не переступавшая сознательно границ человечности, поспешит смыть это пятно бесчестия, возвратив наших парламентеров и наказав как следует нарушителя международных прав и основ гуманности»… В достоверности изложенного лишний раз убеждает (а заодно и вызывает сложные чувства) приписка на приведенном документе, оставленная тогда же, вероятно, кем-то из высокопоставленных офицеров штаба Кавказской армии и адресованная ее Командующему: «не признаете ли возможным, разрешить послать турецкому командующему радиограмму, которой сообщить ему, что мы согласны на возвращение двух турецких офицеров и солдата в обмен [на] наших офицеров летчика и наблюдателя вместе с аппаратом (Курсив наш — В.П.)»[105].

Что касается военнообязанных и военнозадержанных (гр. 2 и гр. 3 Таблицы 4), то в дополнение к тому, что уже было сказано о лицах данных категорий ранее, считаем необходимым подчеркнуть, что, по смыслу норм действующего законодательства, интернированию во внутренние регионы страны подлежали турецкие подданные, как правило, из числа мусульман и иудеев, в возрасте от 17 до 50 лет[106], годные к военной службе по состоянию здоровья и застигнутые началом войны в местностях, объявленных на военном положение и вообще входящих в округа, находящиеся «на театре военных действий». Кроме того, было признано целесообразным выселить таких людей и из Приморья, Туркестана и обеих столиц.

Однако в действительности круг военнообязанных, интернированных во внутренние регионы России, оказался намного шире, т. к. нередко вбирал в себя и значительную часть военнозадержанных. К примеру, если в Калужской губернии к августу 1915 г. в числе почти 2 тыс. турок (1 981 чел.) не оказалось ни одной женщины и ни одного ребенка[107], то, как это следует из письма Рязанского губернского комиссара во Временное управление по делам милиции от 16 мая 1917 г., вопреки распоряжениям, отданным в отношении турецких подданных еще в октябре-декабре 1914 г., из Закавказья в Рязань в самом начале войны «были высланы старики в возрасте свыше 60 и даже 70 лет, а также женщины и дети. В особенности их [количество] увеличилось в начале текущего (1917 — В.П.) года, когда в Рязань прибыли из Сухумского округа 2 большие партии — одна в 486 и другая в 615 чел., состоявшие в большинстве из женщин, детей и дряхлых стариков»[108].

Вряд ли все это можно с исчерпывающей полнотой объяснить эксцессами начального периода войны и (или) некими региональными особенностями, т. к. практически то же самое происходило и в иное время, и в иных губерниях. Например, в апреле 1916 г., в связи с объявлением города и порта Мариуполь на военном положении, Екатеринославский губернатор потребовал от Мариупольского полицмейстера и исправников прилегающих к городу уездов «немедленно выслать <…> в Уфимскую губернию подданных обоего пола воюющих с нами держав начиная с 17-и летнего возраста (Курсив наш — В.П.) за исключением <…> турподданных, доказавших документально исповедание ими одной из христианских религий»[109]. Впрочем, ни одна из христианских религий, как уже отчасти говорилось ранее, сама по себе не обеспечивала турподданному избавление от высылки. Например, из того же Мариуполя в августе 1916 г. были отправлены в Уфимскую губернию турецкие христиане Сероп Окосьянц, Мекирдич Окосьянц и Телемак Какулиди, «зарегистрированные жандармской полицией в неблагонадежности»[110].

Характерно, что изложенный выше порядок полностью распространялся и на этнических русских православного исповедания. Так, в октябре 1914 г. в г. Кустанай Тургайской обл. оказались высланы братья Вагнер (Федор Яковлевич и Андрей Яковлевич), уроженцы Екатеринослава, всю жизнь прожившие в этом городе и «унаследовавшие» турецкое подданство от отца. А поскольку из документов невозможно понять, в чем именно состояла неблагонадежность этих людей, остается лишь предположить, что братьев «подвела» немецкая фамилия[111]. У точно таких же турецко-подданных — брата и сестры Самойловых (Алексея Марковича и Елизаветы Марковны) — проблем с фамилией не возникло, но, по данным полиции, они оказались «связаны с прусской подданной <…>, заподозренной в военном шпионстве», почему и были высланы из Севастополя в Уфу тогда же в октябре 1914 г.[112]

Кроме перечисленных лиц, в состав военнообязанных также входили представители турецкой гражданской администрации, оказавшиеся на оккупированных русскими территориях. Так, в декабре 1914 г., по решению Наместника, в Рязань были интернированы чиновники г. Баязет (но только лица призывного возраста)[113]. К военнообязанным относились и те, кто ходе войны отбывал по приговорам российских судов наказания, не связанные с лишением свободы, как, например, турецкий подданный Т. К. Аветисянц, приговоренный 4 ноября 1913 г. Эриванским окружным судом «к отдаче в исправительные арестантские отделения сроком на 2 года с последующей ссылкой» и проживавший в 1917 г. в г. Никольске Вологодской губ.[114]

В географии размещения турецких военнообязанных, отраженной в Таблице 10, можно выделить как сходные с географией размещения военнопленных, так и особенные черты. В первую очередь надо подчеркнуть, что МВД в данном вопросе пошло по традиционному пути и, в отличие от военного ведомства, приняло во внимание возможные последствия своих решений для здоровья и жизни интернируемых, водворив турок в регионы с относительно умеренным климатом. Причем, уже на исходе ноября 1914 г. даже Ярославская губ. была признана министерством «неподходящей для поселения в ней турецких подданных» «по климатическим условиям местности»[115].

Однако, если места расквартирования турецких военнопленных были определены Военным министерством еще 6 сентября 1914 г., т. е. за полтора месяца до начала войны с Турцией, то для МВД это почти неизбежное в тех условиях событие наступило до некоторой степени неожиданно. Во всяком случае, первые, оперативно принятые этим ведомством решения пришлось дополнять и изменять уже через 3–4 недели после начала военных действий (не говоря уже о том, что на рубеже 1914–1915 гг. приведенный перечень дополнили Уральская обл. и Уфимская губ.). К тому же данные Таблицы 10 дают основания предположить, что осенью 1914 г. российское МВД просто не располагало полной и (или) достоверной информацией о количестве турецких подданных, находящихся на подведомственных ему территориях, и поэтому изначально недооценило их численность.

Таблица 10

Эволюция географии интернирования турецких военнообязанных в России в октябре-ноябре 1914 г.[116]

Наконец, говоря о географии размещения исследуемого контингента, невозможно обойти молчанием тот факт, что именно в годы Первой мировой войны российские власти впервые стали смотреть сквозь пальцы на интернирование пленных турок в регионы, населенные этническими мусульманами — явление для XVIII–XIX вв. практически немыслимое. (Правда, некоторые шаги в этом направлении наметились еще в ходе Русско-турецкой войны 1877–1878 гг.). Характерно, что хотя Совмин в октябре-ноябре 1914 г. посвятил данному вопросу целых три заседания (!), в итоге он ограничился лишь тем, что рекомендовал Министру внутренних дел как можно быстрее освободить «от подозрительного турецкого элемента» «те местности России, в коих имеется значительное количество мусульманского населения», «дабы предупредить развитие среди ныне вполне лояльной мусульманской массы опасной панисламистской пропаганды»[117].

О том, как эти рекомендации были претворены в жизнь, свидетельствует размещение турецких военнопленных непосредственно на Кавказе, а военнообязанных — не только в Ярославской и Уфимской губерниях, но даже в Уральской области, где мусульмане составляли на тот момент почти ¾ населения. В пользу сказанного говорит и тот факт, что, в ходе сбора материалов, нам удалось выявить лишь один случай протеста, последовавшего со стороны российского должностного лица на планы размещения в его ведении турецких военнообязанных. Исходил этот протест от Рыбинского полицмейстера, уже в ноябре 1914 г. сумевшего убедить Ярославского губернатора исключить Рыбинск «из числа мест, предназначенных к водворению турецких подданных-мусульман», поскольку «между местными мусульманами найдутся и такие, которые, входя в общение с военнопленными («военнообязанными» — В.П.), будут оказывать им тайно всякое содействие и уследить за ними не представляется никакой возможности»[118]. (В свете изложенного небезынтересно отметить, что в период Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. в том же Рыбинске было расквартировано больше турок, чем в годы Первой мировой войны во всей Ярославской губернии. Однако тогда этот факт почему-то никого не обеспокоил). Впрочем, «скрытый» протест был, конечно же, гораздо шире, и исходил он как от уездных властей, нередко предпочитавших уклоняться от приема военнообязанных под предлогом отсутствия в их распоряжении свободных помещений, так и от домовладельцев, наотрез отказывавшихся сдавать эти помещения в аренду для турок.

Все перечисленное во многом предопределило и различия в характере размещения военнообязанных в регионах, что видно из данных Таблицы 11.

Так, если калужские власти предпочли оставить большую часть турок в губернском городе, то в Тамбове их оказалось менее 10 % от общего числа, а в Ярославле вообще ни одного. Если в Калужской и Тамбовской губерниях они в массе своей были размещены как в уездных городах, так и в сельской местности, то в Ярославской — лишь в границах уездных центров. Наконец, только в Калужской и, отчасти, Ярославской губерниях турок удалось равномерно распределить между уездами, тогда как в Тамбовской губ. этот показатель, к примеру, для Борисоглебского уезда, с одной стороны, и Темниковского или Лебедянского, с другой, вообще несопоставим.

Таблица 11

Распределение турецких военнообязанных по населенным пунктам и уездам Калужской, Тамбовской и Ярославской губерний на рубеже 1914–1915 гг.[119]

Что касается количества военнообязанных, а также военнозадержанных, находившихся в пределах России в 1914–1917 гг., то в литературе на этот счет фигурируют разные цифры: от 10 тыс. чел. до 400 тыс. и более[120]. К сожалению, такой разброс является неизбежным, поскольку существующие на сей счет данные крайне разрозненны. Например, известно, что к середине 1917 г. в Уральской обл. находилось до 2,5 тыс. военнообязанных турок; что максимальное число их в Воронежской, Рязанской и Тамбовской губерниях составляло около 10 тыс. и т. д.[121] В конечном итоге есть основания утверждать, что в ходе войны в названные выше Воронежскую, Калужскую, Рязанскую, Тамбовскую, Уфимскую и Ярославскую губернии, а также в Тургайскую и Уральскую области было «водворено» в общей сложности до 15–17 тыс. турецких подданных. Однако приведенная цифра мало о чем говорит в виду следующих обстоятельств.

1. Турецкие военнообязанные интернировались не только в специально отведенные для них губернии (области), но на практике могли оказаться в любом регионе России. Так, по данным Е. Ю. Бондаренко, 114 подданных Оттоманской империи, задержанных осенью 1914 г. в Приморье, были высланы в Якутскую обл.[122] В качестве другого примера можно сослаться на военнообязанных Мустафу Реджиба Кади оглы и Иосифа Какши оглы, проживавших до войны в Подольской губ. и интернированных почему-то… в Курскую губ., хотя она числилась в составе Киевского военного округа и, подобно Подольской, считалась относящейся к театру военных действий[123].

2. Период выдворения турецких подданных во внутренние регионы страны не ограничился осенью 1914 г., а продолжался фактически на протяжении всей войны. Выше уже говорилось о том, что процесс выселение турок-мусульман из Сухумского округа активизировался лишь весной 1917 г., а из Мариуполя — весной 1916 г. В Севастополе — главной базе флота, ведущего борьбу с Турцией (!), на этот вопрос по-настоящему обратили внимание только в ноябре 1916 г., когда отсюда было одновременно выдворено 173 турецких армянина (не считая членов их семей)[124].

3. Пребывание интернированных турецких подданных в России не препятствовало их трудовой миграции, определенные представления о характере и масштабах которой дают данные Таблицы 12.

4. Наконец, последнее и, пожалуй, самое главное: основная масса турецких подданных никогда не подвергалась в России принудительному переселению и вплоть до конца войны продолжала находиться в тех губерниях, в которых их застало начало военных действий. Достаточно очевидно, что не было никакого смысла перемещать куда-либо турок, которые проживали в регионах Сибири, Урала или Поволжья. Например, по данным А. В. Калякиной, все военнообязанные-подданные Оттоманской империи (21 чел.), оказавшиеся к 20 октября 1914 г. в Саратовской губ., так и остались в местах своего постоянного жительства[125].

Таблица 12

Изменение численности турецких военнообязанных в г. Тамбове и уездах Тамбовской губернии в период с декабря 1914 г. по август 1915 г.[126]

В еще большей степени сказанное относилось к лицам из числа турецких христиан. К примеру, с началом войны было разрешено не покидать Москвы турецкому подданному Герману Радину «в виду его благонадежности и христианского вероисповедания»[127]. По той же причине в Приморье были оставлены 159 турецких греков[128]. В пределах Керчь-Еникальского градоначальства на протяжении всей войны проживало несколько сот армянских и греческих семей — турецких подданных[129]. Что же касается Севастопольского градоначальства, то хотя Командующий флотом еще в августе 1915 г. запретил пребывание в его границах «всем иностранным подданным воюющих с нами держав независимо от их национальности, религии и рода занятий»[130], запрет этот начал претворяться в жизнь, да и то частично, лишь в ноябре 1916 г. Причем приводимый нами выше факт выселения из пределов градоначальства 173-х семей турецких армян мало изменил общую ситуацию, ибо, как это видно из справки Севастопольского полицмейстера от 3 декабря 1916 г., в городе тогда остались «не выселены все турецко-подданные армяне, обслуживающие флот, порт, портовые учреждения и сооружения, а также крепость и городское управление»… О характере этого обслуживания свидетельствует хотя бы то, что на исходе 1916 г., в разгар войны с Оттоманской империей, 11 турецко-подданных армян продолжали трудиться на севастопольской «макаронной фабрике и пекарне Кеворкова», поставляющего макароны и хлеб для Черноморского флота[131]. Здесь мы уже не упоминаем массу частных случаев, а также разного рода деликатных моментов. Например, на протяжении всей войны в Севастополе проживали три турецко-подданные армянки: теща одного офицера флота, а также теща и свояченица другого. Причем вопрос о выселении этих женщин, разумеется, даже не поднимался[132].

Обобщая изложенное, мы приходим к выводу, что количество турецких подданных, находившихся в пределах России в 1914–1917 гг. и относившихся к категориям военнообязанных и военнозадержанных, могло достигать 40–60 тыс. человек, что, в совокупности с военнопленными, составляло около 105–125 тыс. чел.

Переходя к дифференциации турецких подданных по признакам национальности, вероисповедания, гражданской специальности и т. п., нужно признать, что и здесь зачастую приходится опираться на разрозненные и неполные данные. Вместе с тем, мы полагаем, что имеющиеся в нашем распоряжении материалы позволяют раскрыть перечисленные вопросы хотя бы в самых общих чертах. Так, если начинать с возраста, то военнослужащие, в массе своей, находились в возрастной категории 18–40 лет, хотя среди офицеров порой встречались и лица значительно старше. К примеру, в октябре 1916 г. в г. Валуйки Воронежской губ. находился капитан Халил оглы Измаил Хафиз, 62 лет.[133] В пределах Московского военного округа (МВО) по состоянию на 1 мая 1917 г. числились: полковник Олерж Дюрсун, 57 лет, военный мулла Садык Шериф, 59 лет, и подпоручик Сулейман, 70 лет[134]. Австрийская сестра милосердия Нора Кински также утверждает, что в ноябре 1916 г. сталкивалась с 70-летним турецким офицером в одном из лагерей ПриамВО[135].

Что касается гражданских лиц, то, как следует из всего изложенного, эти люди относились к самым разным возрастным категориям. При этом наиболее старым из них, по нашим данным, являлся рыбак Сали Осман (85 лет), плененный в 1916 г. в Черном море и содержавшийся в Томске[136]. Правда, в 1917 г. представители Нижегородской татарской общины утверждали, что среди пленных турок, интернированных в Нижний Новгород, находится старик… 135 лет. Однако С. Ф. Фаизов опровергает это, доказывая, что действительный возраст названного человека не мог превышать 80–90 лет[137].

Особенно разноплановым характером, как это видно из Таблицы 13, отличался возраст лиц, плененных на Черноморском ТВД. Связано это было с призывом в ряды оттоманской армии и флота значительной части профессиональных моряков, что привело к изменениям в возрастной структуре членов экипажей турецких судов в пользу лиц старше 50 и моложе 18 лет.

Если же говорить о моряках подробнее, то можно отметить, к примеру, что в феврале 1916 г. в море близ Трапезунда были пленены (и позднее интернированы в Томск) 13 рыбаков в возрасте от 55 до 85 лет (средний возраст этих людей составлял 66 лет). 23 сентября 1916 г. русские корабли сняли со шхуны «Яшили Танат» матросов Фаду Ибрагима оглы, 14 лет, и Садыка Изета оглы, 12 лет, а с потопленной в тот же день шхуны «Шахин Даря» — матроса Ахмеда Мустафу оглы, 17 лет, и его мать Малу Салы кызы в возрасте 70 лет. 16 августа 1917 г. при уничтожении парусников «Селямет» и «Даим Селямет» в плен попали два юнги… десяти лет от роду (Идрис Салик оглы и Сулейман Шукри оглы)[138]. (В целом же, все изложенное выше подтверждает результаты проведенного Н. В. Суржиковой сравнительного анализа, согласно которому турки отличались от пленников иных Центральных держав наиболее широким возрастным диапазоном[139].)

Таблица 13

Возрастная структура членов экипажей отдельных турецких шхун, захваченных в Черном море в период с января 1916 по июль 1917 г.[140]

О дифференциации подданных Оттоманской империи по национальному и конфессиональному составу можно с некоторой определенностью говорить разве что применительно к военнопленным. Причем, если в первые месяцы войны дифференциация эта осуществлялась лишь в категориях «мусульмане» и «христиане», то в 1915 г. она несколько усложнилась. Теперь формализованные списки стали содержать четыре графы: «немцы», «турки», «христиане» и «евреи». Однако поскольку первая и последняя графы, как правило, пустовали, в конечном итоге это ничего не изменило, и под наименованием «турки» по-прежнему подразумевались все мусульмане, в т. ч. аджарцы, арабы, афганцы, персы, курды, лазы, татары, черкесы и др.

Ю. Яныкдаг утверждает, что вторую после турок по численности группу пленных составляли арабы[141]. У нас это не вызывает возражений, тем более, что отсутствие в действующих на Кавказе частях оттоманской армии представителей иных национальностей, кроме арабов и турок, неизменно фиксировалось в показаниях пленных и перебежчиков уже с весны 1915 г.[142]

Сложнее установить численность аскеров-армян, хотя в русский плен они, в массе своей, попадали лишь в первые месяцы войны, до своего вывода из боевого состава турецкой армии (по причине неблагонадежности). В этой связи С. М. Акопян считает (правда, не приводя никаких доказательств), что «военнопленных армян к концу 1916 г. в России насчитывалось около 3 000–3 500 человек»[143]. Мы находим это число преувеличенным, ибо хотя данные Таблицы 14 и не отличаются исчерпывающей полнотой, они дают основания утверждать, что до весны 1915 г. в русском плену могло оказаться не более 1,5 тыс. армян (даже с учетом плененных на Черном море).

Таблица 14

Движение турецких военнопленных через сборный пункт в Тифлисе в период с 4 ноября 1914 г. по 17 февраля 1915 г.[144]

Кроме того, данные Таблицы 14 дают повод усомниться в массовом добровольном переходе турецких христиан на сторону русской армии на рубеже 1914–1915 гг. И хотя явление это, безусловно, имело место, мы считаем, что его все-таки не следует гипертрофировать до той крайней степени, как это впоследствии неоднократно имело место[145].

Сказанное мы аргументируем следующим:

1. Данные Таблицы 14, скорее всего, мало чем отличаются от этноконфессиональной структуры всей действующей на Кавказском фронте 3-й турецкой армии по состоянию на конец 1914 г., ибо в ходе мобилизации она наверняка доукомплектовывалась и людьми, призванными из запаса на территории Турецкой Армении. Иными словами, христиане вряд ли составляли менее 7–9 % личного состава 3-й армии, а значит — в плену они оказывались не чаще мусульман (за исключением разве что периода с 4 по 21 ноября и, возможно, с 5 по 12 декабря 1914 г.).

2. Версия о добровольном переходе не всегда подтверждается данными о структуре пленных. Например, из 47 турок, госпитализированных в ноябре 1914 г. в лечебные учреждения Владикавказа, четверо (8,5 %) были христианами, трое из которых (2 армянина и 1 грек) попали в плен будучи ранеными, т. е., называя вещи своими именами, исполнив свой солдатский долг[146].

3. Мусульмане перебегали к противнику никак не реже христиан, особенно, в периоды интенсивных боев. Так, в ночь на 3 января 1916 г., т. е. в самом начале Эрзерумской операции, из состава одного лишь 14-го пехотного полка оттоманской армии на сторону русских перебежало пять военнослужащих. В отдельные же дни турецкий полк мог терять таким образом до 10–15 человек[147]. И хотя в периоды затишья этот «поток» заметно ослабевал, он все равно оставался внушительным, о чем говорят данные Таблицы 15. (К тому же здесь нельзя не обратить внимания на то, что 60 % перебежчиков-мусульман составили унтер-офицеры, тогда как среди пленных армян их доля, даже вместе с ефрейторами, не достигала и 6 %[148].)

Таблица 15

Перечень турецких военнослужащих, перешедших на сторону русской армии на участке 489-го пехотного Рыбинского полка в период с 6 февраля по 1 марта 1917 г.[149]

Обобщая изложенное, мы приходим к выводу, что общее число армян в русском плену вряд ли могло превысить 2 тыс. чел. Еще 500 чел., вероятно, следует распределить между остальными турецкими христианами, до 90 % которых, думается, составляли греки. Причем большая часть последних была пленена в бассейне Черного моря, тогда как число греков-военнослужащих сухопутных войск не достигало и 100 человек[150]. Основную же массу пленных, естественно, составили мусульмане (около 62 тыс. чел.).

Что касается этноконфессионального состава военнообязанных и военнозадержанных, то такого учета в России вообще не существовало. В качестве примера случайного характера можно сослаться на данные Таблицы 16, которые были в свое время собраны и обобщены властями Липецкого уезда Тамбовской губ., вероятно, по их собственному почину. Данные эти, конечно, скудны. Тем не менее, они позволяют составить определенное представление о структуре турецких военнообязанных, не признанных благонадежными и интернированных во внутренние регионы страны. В частности, указывают на то, что второй по численности группой среди них стали евреи.

Обращаясь к гражданским специальностям военнопленных, надо заметить, что при всем богатстве документов отечественного Архивного фонда, посвященных данному вопросу, выяснить профессии именно турок довольно проблематично. В первую очередь, тому препятствует сам подход к дифференциации специалистов, который проводился военным ведомством по трем группам национальностей: 1) «славяне», 2) «немцы и венгры», 3) «прочие»[151].

Таблица 16

Национальный состав турецких военнообязанных, размещенных в г. Липецке и Липецком уезде Тамбовской губернии (по состоянию на 29 августа 1915 г.)[152].

Недостаток этот мог бы быть компенсирован анализом данных учета пленных из числа лиц «интеллигентных профессий или знающих специальные мастерства» (учителя, адвокаты, музыканты, бухгалтеры, парикмахеры, маляры, мельники, токари, сапожники, шорники, садовники и т. п.). Однако обнаружение в таких списках турок мы всегда считали большой для себя удачей, ведь как это видно из данных Таблицы 17, контингент находившихся в России подданных Оттоманской империи, вне зависимости от их национальности и правового статуса, состоял, в основном, из крестьян-земледельцев (чаще именуемых для удобства «чернорабочими»).

Таблица 17

Гражданские специальности группы военнообязанных турок, содержащихся в г. Тамбове в декабре 1914 г. и группы военнопленных из числа турецких армян, содержащихся в Приамурском военном округе в январе 1917 г.[153]