Турецкие военнопленные и гражданские пленные в России в 1914–1924 гг.

Глава девятая Смягчение режима содержания. Освобождение из плена. Репатриация. Натурализация

I. Смягчение режима содержания, как правило, имело своей целью сокращение расходов казны, являлось следствием признания пленника не представляющим серьезной угрозы для безопасности страны и реализовывалось, применительно к подданным Оттоманской империи, в одной из следующих четырех форм:

а) возвращение военнообязанных из пунктов интернирования на прежние места жительства в России;

б) передача военнопленных из числа «мирных жителей» от военного ведомства органам Министерства внутренних дел;

в) освобождение военнопленных армян от содержания под стражей с переводом их в категорию «трудообязанных»;

г) передача военнопленных армян на поруки лицам, «заслуживающим доверия».

Непосредственно к перечисленному примыкала и такая форма изменения режима, как взаимное интернирование военнопленных в нейтральные страны. Однако, как уже говорилось ранее, Российская и Оттоманская империи такую возможность не реализовали, хотя и вели на рубеже 1916–1917 гг. переговоры о размещении равного количества больных и раненых русских и турок в Швейцарии, а здоровых — в Дании и Норвегии. Переговоры эти Петроград и Стамбул традиционно затянули, а их союзники тем временем оперативно распределили между собой все квоты, предоставленные нейтральными государствами для военнопленных воюющих держав[538].

Переходя к более детальному анализу названных выше форм, отметим следующее.

1. Возвращение военнообязанных из пунктов интернирования на прежние места жительства в России практиковалось на протяжении всей войны, но, преимущественно, на ее начальном этапе, когда факты необоснованного или недостаточно обоснованного перемещения турецких подданных в глубь страны выявлялись особенно часто. Например, из 814 турок, водворенных с началом войны в Ярославскую губернию, 14 чел. были возвращены на прежние места жительства уже до конца 1915 г.[539]

Реализовывалась данная мера, как правило, на основании личного ходатайства военнообязанного, одобренного главами губерний (интернирования и той, в которую намеревался вернуться пленный), а затем согласованного либо со штабом соответствующего военного округа (если регион не относился к ТВД), либо с Главнокомандующим армиями фронта (если регион считался прифронтовым). В отдельных случаях за пленных могли хлопотать и общественные организации. Например, в 1916 г. Председатель комитета чеченского народа ходатайствовал перед Министром внутренних дел о возвращении из г. Пошехонье на Кавказ двух турецких арабов из Мекки[540].

После Февральской революции данный процесс во многом активизировался. Например, весной и летом 1917 г. шла переписка о возвращении к прежним местам жительства турецких подданных-лазов и представителей иных национальностей[541]. Однако наибольшие масштабы приобрело движение за возврат в Таврическую губернию крымских татар. На этом настаивали и земства, и уездные комиссары, и сам глава региона, аргументирующие свои требования нехваткой в губернии рабочих рук, а также ссылками на благонадежность татар и их высокие профессиональные качества как ремесленников и земледельцев. В итоге ГУГШ 17 июня 1917 г. разрешил вернуться на постоянные места жительства «турецким подданным татарам, коренным жителям Крыма, преданность которых России вне всякого сомнения»[542].

2. Передача МВД военнопленных из числа «мирных жителей» с одновременным переводом этих людей на положение гражданских пленных практиковалась примерно с середины 1916 г. и детерминировалась, помимо соображений законности и гуманности, стремлением освободить военное ведомство от лиц, являвшихся для него очевидной «обузой».

Распространялась эта мера на всех женщин, а также мужчин в возрасте до 14 лет и старше 50 лет[543]. К примеру, среди 84-х турецких военнопленных, переданных командованием ПриамВО органам МВД в сентябре-октябре 1916 г., числилось 73 мужчины в возрасте от 50 до 80 лет, 10 детей до 14 лет и одна женщина. При этом Военный губернатор Приморской области предписывал Хабаровскому полицмейстеру по приему этих людей от военных властей «оставить их в настоящем месте жительства, установить над ними полицейский надзор, не допуская никаких отлучек в другие места»[544].

Хотя формально мы рассматриваем данную меру как смягчение режима содержания пленников, для самих турок, по справедливому замечанию Т. Я. Иконниковой, освобождение из лагерей, «где за почти два года сложились определенные бытовые условия, было обеспечено сносное проживание и питание, не являлось столь желанным, как можно было бы предположить. Например, в рапорте Никольск-Уссурийского уездного (воинского — В.П.) начальника говорилось, что 5 октября 1916 г. к нему явились 18 чел., бывших военнопленных турок, определенных к проживанию на свободе под надзором полиции. Они просили "дать им помещение для ночлега и пищу, т. к. они по старости и незнанию русского языка не могут найти себе ни работы, ни квартиры". Все, что мог сделать для этих несчастных уездный (воинский — В.П.) начальник, это поместить их в арестантском доме и выдавать по 21 коп. в день»[545]. Со своей стороны добавим к сказанному, что не в лучшем положении оказалось и 13 турок в возрасте от 55 до 85 лет, освобожденных из-под стражи в таком же порядке и затем проживавших около года под надзором полиции в Томске. В апреле 1917 г. эти люди писали, обращаясь в органы городской власти: «живем мы хотя и свободно, но ниоткуда и ничего ни на одежду, ни на пропитание не получаем. Между тем все мы бедняки и вследствие наших преклонных лет тяжелой работы нести не можем, а легкой не находится, из-за чего нам приходится остаться нагими, босыми и голодными»[546].

Впрочем, передача МВД лиц названных категорий происходила, судя по всему, далеко не всегда и не повсеместно. К примеру, на 1 ноября 1916 г. в составе военнопленных, расквартированных в г. Валуйки Воронежской губ., числились «мирные жители» Хамза Хасан, 52 лет и Шереф Мемед, 60 лет[547].

Небезынтересно также отметить, что в пределах КВО рассматриваемый процесс, по воле Наместника, начался значительно раньше и протекал по каким-то своим законам. Так, уже в начале 1915 г. отдельные аскеры-армяне, дезертировавшие из оттоманской армии, передавались (по распоряжению Наместника) Тифлисскому полицмейстеру для их последующего освобождения. В частности, в марте-апреле 1915 г. таким путем обрели свободу Мартирос Оганесянц, Алаверди Сафарьянц, Баргес Мурадов и др.[548]

3. Вопрос о смягчении режима содержания военнопленных армян неоднократно поднимался на протяжении всей войны и самими пленными, и многочисленными армянскими организациями России. Однако, как уже говорилось ранее, военным ведомством все ходатайства такого рода длительное время просто игнорировались. И лишь в декабре 1916 г. ГУГШ впервые проявил к ним интерес, затребовав из округов списки турецких военнослужащих армян, желающих вернуться на родину, в регионы Турции, находящиеся под русским контролем[549].

Падение самодержавия в России придало этому процессу новый импульс. Уже 24 февраля 1917 г. группа аскеров-армян, содержавшихся в одном из лагерей ПриамВО, обратилась к Командующему округом с просьбой разрешить им посещение церкви без сопровождающих, а также «беспрепятственно и без проводников ходить на ежедневные заработки и возвращаться по вечерам в казармы», мотивируя это тем, что «мы, перестрадавшие от турецкого ига <…> силою поставлены в ряды турецких войск <…> поэтому смотреть на нас как на военнопленных грешно и нашему сердцу больно, ибо мы считаем Россию своей второю родиной»[550]. Сходная, в целом, аргументация использовалась и многими армянскими организациями, тогда же поставившими перед Временным правительством вопрос о полном освобождении «их братьев военнопленных армян как сторонников России <…> которые, не желая сражаться с русскими войсками, сдались в плен»[551].

На сей раз такие ходатайства не только не встретили возражений, но и привели в конечном итоге к появлению проекта «Правил об освобождении из плена военнопленных турецких армян», выработанного аппаратом Комиссара Временного правительства по делам Кавказа в Петрограде совместно с военным ведомством и представленного на рассмотрение Правительства 26 августа 1917 г. Документ этот, в целом, ничем не отличался от разработанных несколько ранее «Правил об освобождении из плена славян», а его основные положения сводились к следующему:

— «военнопленные армяне, доказавшие свою преданность России и возбудившие ходатайство об освобождении из плена с целью принять участие во время настоящей войны в общей работе — освобождаются из плена с перечислением в разряд трудообязанных» и направляются в распоряжение «Главного начальника снабжения Кавказской армии, для привлечения к работам общегосударственного значения»;

— пленные освобождаются приказом Военного министра под поручительство Московского армянского комитета;

— военнопленные остаются на учете военного ведомства;

— совершенные «трудообязанными» преступления подсудны не военному, а гражданскому суду[552].

Хотя в рассматриваемых «Правилах» и содержался термин «освобождение из плена», мы полагаем, что последний использовался в данном документе скорее в фигуральном смысле, т. к. в лучшем случае здесь можно говорить разве что о некоей «льготе» в виде смягчения режима содержания, но никак не об «освобождении из плена» в подлинном значении этого слова.

Впрочем, названные Правила не сыграли даже той скромной роли, которая на них возлагалась, поскольку до свержения Временного правительства так и не вступили в силу. Отчасти потому, что власти искусственно «оттянули» решение данного вопроса, полагая необходимым «освободить» в первую очередь славян[553] — как по причинам «политического характера, так и в силу «той исключительно доблестной работы чехословацких частей, которое дает им преимущественное право перед армянами на освобождение из плена»[554]. Отчасти это произошло из-за затянувшегося процесса согласования Правил, ибо документ должен был получить одобрение Военного министра, Комиссара Временного правительства по делам Кавказа в Петрограде, Генерал-комиссара Турецкой Армении, Кавказского краевого совета Политуправления Военного министерства, самого названного Управления и т. д. Правда, 13 декабря 1917 г. ГУГШ направил в округа телеграмму, предписывающую «ввиду растущей безработицы и тяжелого положения продовольственного вопроса [во] многих губерниях Европейской и Азиатской России <…> срочно заменить пленных армян в предприятиях безработными русскими гражданами, отослать армян [в] распоряжение Главного начальника снабжения Кавармии»[555]. Однако ввиду известных событий, имевших место в России на рубеже 1917–1918 гг., особенно на юге страны, выполнить это требование округам удалось лишь частично[556]. А 23 мая 1918 г. Центропленбеж вообще вынужден был сообщить подведомственным ему учреждениям, что распоряжение ГУГШ от 13 декабря 1917 г. об отправке всех военнопленных армян в пределы КВО надлежит считать в настоящее время приостановленным»[557].

Полной противоположностью изложенному стала позиция российских властей по отношению к военнопленным из числа турецких греков. Несмотря на то, что о предоставлении этим лицам льгот ходатайствовало и командование КВО, и даже посланник Греции в Петрограде, ГУГШ 30 сентября 1917 г. изложил свой взгляд на просьбу дипломатического представителя этой союзной России страны следующим образом: «предоставление особых льгот военнопленным греческой национальности не признано возможным по следующим соображениям: льготы у нас установлены для военнопленных чехословаков за их доблестную боевую работу; для добровольцев из эльзасцев, итальянцев и румын, и наконец для поляков — из политических и военных соображений. Наличия же упомянутых обстоятельств в вопросе о греческих военнопленных в данный момент нельзя усмотреть»[558].

4. Передача военнопленного на поруки в годы Первой мировой войны применялась в России крайне избирательно и лишь в отношении некоторых категорий славян. Тем не менее, нам известен, по крайней мере, один факт передачи на поруки пленного турецкого армянина, причем на основании… «Правил, устанавливающих особые льготы для военнопленных поляков». Если говорить конкретнее, то летом 1917 г. в Хабаровске владелец «Восточной кофейной мастерской» турецкий подданный О. А. Шишманянц принял на поруки своего племенника — военнопленного А. Г. Шишманянца, с обязательством трудоустроить последнего в принадлежащую ему «Мастерскую» на должность помощника. При этом пленником была дана подписка о непобеге и невыезде из Хабаровска, а поручителем — соответствующая порука[559].

II. Освобождение турок из русского плена в период 1914–1917 гг. могло быть реализовано в одной из следующих четырех форм:

а) водворение «пленного» на постоянное место жительства в России в результате признания его российским подданным;

б) реэвакуация турка на территорию Оттоманской империи вследствие установления того факта, что его пленение противоречило закону;

в) предоставление пленному убежища на территории России ввиду признания его беженцем;

г) индивидуальный и групповой обмен пленными.

К перечисленным формам непосредственно примыкала и такая, как предоставление военнозадержанным права свободного выезда за пределы России, тем более, что ходатайства турок об этом начали поступать в департамент полиции уже с конца 1914 г. Характерно, что на соответствующий запрос МВД Юрисконсультская часть МИД дала 6 апреля 1915 г. следующий ответ: «в действующих правилах не содержится постановления, в силу коего надлежало бы задерживать в России турецких подданных, не принадлежащих к числу военнообязанных <…>. Однако ввиду того, что в данном вопросе имеют преобладающее значение соображения военного характера, следовало бы быть осведомленным о мнении военного ведомства, т. е. прежде всего штаба Верховного главнокомандующего». Мнение военного ведомства выразил Начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал от инфантерии Н. Н. Янушкевич. Учитывая некоторые особенности личности названного лица, мнение это оказалось вполне предсказуемым: генерал не увидел «достаточных оснований для разрешения выезда за границу задержанным в России турецким подданным как призывного, так и не призывного возрастов»[560].

Возвращаясь к более детальному анализу перечисленных выше форм освобождения турок из плена, отметим следующее.

1. Признание пленника российским подданным в подавляющем большинстве случаев касалось этнических турок, проживавших в Карской обл. и «попадавших в плен» на протяжении всей войны, но особенно часто на ее начальном этапе. При этом причины «пленения» могли быть самыми различными. Так, Мустафа Дорсун находился в 1915 г. «на сапожных работах» в областном центре, где у него, по его собственным словам, «были отняты русскими пьяными солдатами вид на жительство и деньги. При проверке населения Карса его, как не имеющего документов и не владеющего русским языком, ошибочно сочли турецким подданным и отправили с эшелоном военнопленных в с. Спасское на Дальний Восток»[561]. К сожалению, проследить дальнейшую судьбу этого человека не представилось для нас возможным. Однако известно, к примеру, что 22 ноября 1916 г. другой турок — Маан Дада оглы, был «освобожден из числа военнопленных Шкотовского отряда и <…> передан в распоряжение пристава Сучанского стана для водворения его на жительство по месту приписки в Карской обл.»[562].

О том, что такого рода случаи были далеко не единичны, говорят следующие факты: в августе-октябре 1916 г. Военный губернатор Карской обл., совместно с ГУГШ, искали в округах Внутреннего района 11 русско-подданных турок в целях их последующего освобождения; в мае 1917 г. в пос. Раздольное Приморской обл. своего возвращения на родину ожидали сразу 16 жителей Карской области; в феврале 1916 г. в АО Каменноугольных копей в с. Побединка Рязанской губ. были уволены с работ «военнообязанные турецкого происхождения Карской области, как признанные русскими подданными»; в апреле 1917 г. ГУГШ распорядился освободить и направить на родину группу турок — российских подданных, «ошибочно зачисленных в число турецких военнопленных и отправленных в качестве таковых на работы по постройке Мурманской железной дороги»[563].

2. Такая форма освобождения, как признание турецкого подданного не подлежащим плену с последующей его реэвакуацией на территорию Оттоманской империи, детерминировалась установлением того факта, что данное лицо не может быть признано пленным либо в силу своих половозрастных и (или) этноконфессиональных характеристик, либо по иным причинам, дающим основания считать его «пленение» неправомерным.

При этом освобождение турок в силу несоответствия их половозрастных и (или) этноконфессиональных признаков установленным законом критериям наиболее широко применялось командованием Черноморского флота, особенно на начальных этапах войны (см. Главу 2). Впрочем, на ее заключительных этапах оно тоже не игнорировалось. К примеру, 24 ноября 1916 г. представитель МИД при штабе Командующего флотом писал Ялтинскому уездному воинскому начальнику: «прилагая у сего список пленных турок сообщаю <…>, что Али Мехмед Муртоза оглы 80 лет, его жена Фатима Мустафа кызы 70 лет, неизлечимо больной Измаил оглы 39 лет, его жена Вахиде Али Муртоза кызы 35 лет с детьми надлежит передать в полицию для отправления их на родину в Сюрмене недалеко от Трапезунда (Сюрмене занято нашими войсками), так как названные лица не могут считаться военнопленными»[564]. Хотя и значительно реже, но данное основание освобождения турок использовало и командование Кавказской армией. Так, в декабре 1914 г. по распоряжению Наместника турецкой стороне была передана группа чиновников занятого русскими г. Баязета, поскольку люди эти не подлежали призыву в вооруженные силы по возрасту и (или) состоянию здоровья[565].

Освобождение турецкого подданного вследствие признания самого факта его пленения незаконным распространялось исключительно на гражданских лиц, проживавших на оккупированных русскими территориях Оттоманской империи, о которых нами подробно говорилось в Главе 2 настоящей работы. К примеру, 9 ноября 1917 г. Исмаил Кодаль оглы был освобожден из лагеря военнопленных на о. Нарген и «отправлен к начальнику Бакинской городской полиции для водворения на место его жительства» в с. Кагана Эрзерумского вилайета[566]. В документах Архивного фонда РФ можно обнаружить и иные факты подобного освобождения турок из плена. Однако в целом, надо признать, что оно не получило широкого распространения, поскольку командование Кавказской армией вообще не слишком приветствовало «возвращение жителей в занятые нами районы Турции»[567].

3. Еще меньшее распространение имело предоставление пленному статуса беженца. Во всяком случае, нам известен лишь один факт такого рода, когда в сентябре 1916 г., при содействии Севастопольского греческого благотворительного общества, названный статус обрели пассажир захваченного в Черном море турецкого судна «православного вероисповедания греческой национальности Ставро Трифон» и члены его семьи[568].

4. Обмен пленными между Россией и Турцией может быть дифференцирован по кругу субъектов на обмен:

— врачами и санитарным персоналом;

— военнопленными, признанными негодными к дальнейшей военной службе (инвалидами);

— иными лицами, включая гражданских пленных.

Если начинать с последних, то можно отметить, что уже в декабре 1914 г. ГМШ был инициирован вопрос об обмене экипажей задержанных в Турции в самом начале войны пароходов РОПиТ «Королева Ольга» и «Великий князь Александр» «на соответствующие турецкие команды, находящиеся в плену в России». Предложение это получило поддержку со стороны МИД и обсуждалось, как минимум, до марта 1917 г. Правда, обсуждалось оно почему-то со значительными перерывами и, похоже,… втайне от Порты, т. е. исключительно в пределах петроградских кабинетов, что, естественно, и предопределило отсутствие каких-либо результатов[569].

Еще одна попытка обмена здоровыми пленными относится к августу-октябрю 1915 г., когда российские власти получили сведения о том, что из 30 русских офицеров, содержавшихся турками в г. Сивасе, за полгода пребывания в плену половина погибла от тифа, а оставшиеся «усердно просят об их обмене». На этот раз вопрос решался с редкой оперативностью. Верховный Главнокомандующий великий князь Николай Николаевич сразу же дал разрешение обменять «в виде исключения» указанных лиц «на равное число офицеров турецкой армии, взятых нами в плен». Дипломаты США выразили готовность стать посредниками в обмене. Однако Стамбул в октябре 1915 г. отклонил соответствующее предложение как «неприемлемое»[570]. Правда, уже через несколько месяцев сами турки выступили с практически такой же, но куда более масштабной инициативой: заключить соглашение об обмене равным количеством здоровых офицеров и нижних чинов. Но теперь отказом ответила Россия, считающая, что вчерашние турецкие пленные будут отправлены для дальнейшего прохождения службы на Кавказ и оттоманская армия получит «прекрасный элемент для усиления ее»[571].

Не более удачно развивался обмен пленными и тогда, когда обе стороны, казалось бы, признавали его желательным. Например, в начале 1917 г. Россия пыталась «выменять» у Порты группу служащих Палестинского общества (в т. ч. 8 женщин) и магистранта Петроградского университета «на находящихся в русском плену турецких подданных соответствующего общественного положения». Камнем преткновения стало то, что подобрать среди турок, особенно женщин, лиц «соответствующего общественного положения», оказалось далеко не просто. Вплоть до Октября 1917 г. вопрос этот решить так и не удалось, и дальнейшая переписка по нему нами не выявлена[572].

Отдельного внимания заслуживают переговоры о персональном (личном) обмене пленными. Так, в августе 1916 г. русский летчик штабс-капитан М. А. Шейх-Ашири возбудил ходатайство об обмене его отца, капитана 1 ранга А. М. Шейх-Ашири, находящегося в турецком плену с октября 1914 г. Ходатайство это было поддержано и Наместником, и ГУГШ. К маю 1917 г. в МВО удалось даже подобрать несколько кандидатур пленных турецких офицеров, на которых можно было бы обменять А. М. Шейх-Ашири, но похоже, что и этот обмен не состоялся[573].

Несколько более результативным оказался персональный обмен пленными врачами. Как уже упоминалось в Главе 1 настоящей работы, в феврале 1917 г., после многомесячных переговоров, сторонам удалось обменять врача В. А. Алешина на его коллегу Гассана Джавид бей бин Мухаррем Касима. В декабре 1917 г., в обмен еще на двух русских врачей, турецкой стороне были переданы врач 17-го (артиллерийского? — В.П.) дивизиона Абдул Раиф и врач 68 пехотного полка Ахмед Хаки[574].

На этом реальные русско-турецкие успехи в обмене лицами врачебного и санитарного персонала, по существу, и закончились. Что же касается причин столь низкой результативности, то мы относим к их числу следующие:

1) Пассивность Стамбула и Петрограда. Военные ведомства обеих держав только в августе 1915 г. заинтересовались судьбами армейских врачей, да и то лишь потому, что пленные турецкие врачи сами заявили ходатайство о своем обмене[575]. Правда, в мае 1916 г. Главное управление российского Генштаба первым приступило к проработке вопроса об обмене с Турцией всеми лицами медико-санитарного персонала. Однако сделало оно это отнюдь не по собственному почину, а по инициативе МИД[576].

2) Обмен затрудняло несоответствие в численности пленных. Если в России к июлю 1916 г. находилось 43 турецких врача, а также 49 фельдшеров и санитаров, то в Турции — лишь 3 русских врача и 15 фельдшеров и санитаров[577]. Такое соотношение позволяло Петрограду настаивать «на принципе обмена равным числом каждой категории медперсонала», тогда как Порта желала бы обменять «двух русских врачей на трех турецких». По той же причине турки соглашались на обмен лишь с условием, что им будут возвращены два врача, известные как специалисты высокого уровня: подполковник Тахсин бей бин Мехмед и майор Измаила Эфенди бин Али, хотя в русском плену названные офицеры вообще никогда не числились[578].

3) Стороны лишь к маю 1917 г. достигли соглашения об обмене равным числом фельдшеров и санитаров (по 4 чел. и 11 чел. соответственно), выполнение которого к тому же по ряду причин затянулось. Например, 9 турецких санитаров, работавших в лагере военнопленных на о. Нарген и определенных к обмену, убыли из Баку в Петроград только 13 октября 1917 г. Причем в столице эти люди бесцельно находились еще полгода, вплоть до заключения Брестского мира[579]. (Небезынтересно отметить, что в ходе подготовки к обмену медицинском персоналом российские власти впервые прибегли к опросу армян на предмет, «желают ли они быть отправлены в Турцию»[580]).

Наконец, что касается обмена инвалидами, то, в первую очередь, заметим, что объем понятия «инвалид» (а равно и список увечий, «дающих право на включение военнопленных [в] число отправляемых на родину калек») ГУГШ концептуально определил своим циркуляром от 30 ноября 1915 г., согласно которому «обмену подлежат все тяжелораненые и больные, увечья и болезни коих делают их длительно или навсегда неспособными [к] строевой службе, а офицеров и унтер-офицеров также негодными [к] обучению молодых солдат и канцелярской службе»[581]. Переговоры об обмене пленными названной категории были начаты Россией и Турцией не позднее февраля 1916 г. и заняли в общей сложности около года. При этом за указанный период сторонами были решены следующие вопросы:

— Определено, что обмен должен производиться по железной дороге через Швецию (маршрут через акваторию Черного моря обсуждался, но был признан небезопасным); при этом предполагалось, что на территории России инвалиды будут сосредотачиваться в специальных пунктах каждого военного округа, откуда направляться сначала в 10-й сводный эвакогоспиталь (г. Москва), а затем в Петроград (в 108-й и 109-й сводные эвакогоспитали и 276-й городской лазарет) и далее в Швецию.

— Утвержден перечень заболеваний, дающих право на реэвакуацию (предложенный, кстати, турецкой стороной, но, в целом, совпадающий с тем, который был принят для обмена с иными Центральными державами).

— Установлено, что обмену подлежат «все инвалиды, независимо от их числа и от числа предназначенных к обмену другою стороною, когда инвалидность их соответствует признакам принятого перечня болезней».

— Получено принципиальное согласие правительств Австро-Венгрии, Германии и Швеции на обмен инвалидами между Россией и Турцией «при условии, однако, чтобы перевозка этих инвалидов не требовала увеличения числа санитарных поездов, ныне находящихся в движении»; иными словами, в санитарном поезде, рассчитанном обычно на 200–230 чел., инвалид-турок мог оказаться лишь в том случае, если в нем оставались свободные места, не занятые инвалидами австро-венгерской и германской армий.

— Порядок и условия обмена получили одобрение со стороны ГУГШ, Наместника на Кавказе, Главного Управления РОКК, Комитета РОКК по обмену и эвакуации военнопленных калек, а также Комиссии Военного министерства по наблюдению за эвакуацией инвалидов.

— Произведен обмен с Турцией списками инвалидов, подлежащих реэвакуации; при этом российский список в своем окончательном виде включал в себя 459 военнослужащих оттоманской армии, в т. ч. 8 офицеров[582].

К последнему необходимо добавить, что попасть в список удалось, конечно же, далеко не всем желающим. Так, в отношении капитана Эдхема Шевки бея было признано, что он «страдает незначительными временными перебоями сердца, но к продолжению военной службы вполне годен»[583]. Кроме того, указанный список неоднократно уточнялся, как до, так и после его передачи турецкой стороне. Например, известно, что к октябрю 1916 г. из одного лишь КВО предполагалось реэвакуировать на родину 476 турецких инвалидов. По другим данным, к марту 1917 г. только в 10-м свободном эвакогоспитале Москвы числилось около 600 инвалидов-турок, подлежащих обмену[584]. Небезынтересно заметить, что отдельные инвалиды порой обращались к российскому командованию с довольно неожиданными просьбами. К примеру, в мае 1917 г. два аскера, находившиеся в 86-м эвакогоспитале в Харькове, заявили, что они «ехать на родину не желают, а ходатайствуют об отправлении их на Кавказ в гор. Карс, где у них имеются родственники»[585].

Но несмотря столь обстоятельную подготовку, процесс обмена развивался крайне сложно. Так, в самый разгар переговоров с Портой, в августе 1916 г., ГУГШ потребовал направить всех инвалидов стран Тройственного союза в Москву, где в течение месяца оказалось сосредоточено и до 200 турок. Но уже к 1 ноября 1916 г. выяснилось, что данное распоряжение «не касалось военнопленных, принадлежащих к составу турецкой армии, т. к. обмен инвалидами с Турцией в то время не происходил и до настоящего времени не начинался, а потому и сосредотачивать турецких инвалидов в Москве не было никакого основания»[586]. Поскольку люди эти лишь занимали место в 10-м эвакогоспитале, то военное ведомство было вынуждено вернуть их в пункты постоянного расквартирования. В этой связи обращает на себя внимание телеграмма Начальника штаба МВО в ГУГШ от 17 ноября 1916 г.: «Подлежат отправке из Москвы в Красноярск 215 военнопленных инвалидов турармии. Прошу указания, можно ли отправку произвести санитарным поездом, не теплушками, в виду холода и тяжелой инвалидности отправляемых»[587].

Однако едва османы успели вернуться в свои округа, как в январе 1917 г. их вновь стали сосредоточивать в Москве и Петрограде. И похоже, что опять преждевременно, ибо лишь 14 августа 1917 г. из России на родину убыл первый турецкий инвалид — лейтенант Осман Нури Мустафа, страдающий душевным расстройством. А более или менее регулярный обмен начался только 26 сентября[588]. Тем не менее, после названной даты процесс этот развивался хотя и неравномерно, но достаточно интенсивно, и, как можно видеть из данных Таблицы 41, доля турок в составе возвращаемых на родину инвалидов Центральных держав постоянно росла.

Таблица 41

Количество инвалидов-военнопленных Центральных держав, возвращенных на родину через 108-й эвакогоспиталь г. Петрограда (с 6 октября 1917 г. по 6 января 1918 г.)[589]

К сказанному можно добавить, что помимо уже упомянутого душевного расстройства, многие эвакуируемые страдали туберкулезом и трахомой. Большую группу составляли военнопленные с ампутациями. Но, в целом, в документах причины инвалидности указаны самые различные, например:

— Ахмет Хасан, старший лейтенант 31 артиллерийского полка, — «атрофия правой верхней конечности»;

— Ахмет Халил, прапорщик 61 пехотного полка, — «анкилоз правового коленного сустава»;

— Али Таир, рядовой 52 пехотного полка, — «ограничена подвижность левой стопы вследствие сокращения сухожилия после ранения»;

— Махмет Кязим, рядовой 61 пехотного полка, — «укорочение правой ноги после огнестрельного ранения» и т. д.[590]

Завершая рассмотрение данного вопроса, отметим, что 2 (15) декабря 1917 г. в Брест-Литовске был заключен Договор о перемирии между Россией, с одной стороны, и Болгарией, Германией, Австро-Венгрией и Турцией, с другой. В тот же день названными сторонами было заключено т. н. Добавление к договору о перемирии, предусматривающее необходимость принятия мер «для быстрейшего урегулирования вопроса об обмене гражданских пленных и инвалидов непосредственно через фронт», в первую очередь, «задержанных в течение войны женщин и детей до 14-летнего возраста»[591].

В развитие данного положения Россией и Турцией 18 (31) января 1918 г. было заключено «Соглашение о взаимном отпуске гражданских лиц», предусматривающее возвращение на родину обеими сторонами «в возможно скором времени» всех желающих репатриироваться: «лиц женского пола; лиц мужского пола моложе 16 лет и старше 45 лет; лиц мужского пола от 16 до 45 лет, которые вследствие болезни или повреждения негодны к военной службе», а также всех врачей и духовных лиц. Кроме того, 28 января (10 февраля) 1918 г. в Петрограде между Россией, с одной стороны, и Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией — с другой, было заключено «Соглашение о возвращении на родину раненых или больных военнопленных», предполагающее репатриацию всех лиц, «состояние которых делает их негодными ко всякой военной службе или навсегда, или по крайней мере в продолжении 6 мес. (кроме лиц, «осужденных за умышленное убийство»)[592]. Однако отсутствие данных о выполнении названных соглашений, а равно об их ратификации позволяет нам считать их нереализованными.

III. В процессе репатриации турецких военнопленных и гражданских пленных из России в 1918–1924 гг. мы выделяем восемь этапов, характер и основные особенности которых изложены ниже.

1. Первый охватывает период примерно с апреля по сентябрь 1918 г., т. е. от начала массового возвращения на родину пленных Центральных держав до того момента, когда, в ответ на турецкое наступление на Кавказе и отказ Стамбула передать оккупированные территории советским властям, Москва объявила об односторонней денонсации Брестского мирного договора в части касающейся Турции.

Правовой основой репатриации на данном этапе являлись: ст. ст. 7 и 12 Мирного договора между Россией, с одной стороны, и Болгарией, Германией, Австро-Венгрией и Турцией, с другой, от 3 марта 1918 г.; а также ст. ст. 17, 18 и 23 Русско-германского и ст. 13 Русско-турецкого Дополнительных договоров к названному Мирному договору[593]. По смыслу названных норм военнопленные, признанные негодными к дальнейшей военной службе, должны были вернуться на родину «немедленно», а остальные военнопленные — «в возможно скором времени». Гражданские пленные подлежали «немедленному освобождению».

С российской стороны репатриацию осуществлял Центропленбеж, действующий во взаимодействии с НКИД, РОКК, Наркомвоеном и иными органами. С турецкой — Оттоманская дипломатическая миссия в РСФСР и ОКП, а также Германская комиссия по делам пленных (Германская комиссия попечения о пленных), которая приняла на себе «заботу о германских, турецких и болгарских пленных в России». Основным рабочим органом сторон являлась Смешанная комиссия по репатриации, в состав которой со 2 мая 1918 г. входила и турецкая делегация (председатель — генерал Ремзи-паша и два делегата: советник юстиции Бади бей и майор Хакки бей)[594].

Репатриация происходила в условиях нарастающего в стране социального конфликта, сопровождавшегося утратой Москвой контроля над всё большей частью территории бывшей Российской империи, в первую очередь — над регионами Кавказа и Сибири, где, преимущественно, и были расквартированы турецкие военнопленные. Названные обстоятельства предопределили следующие особенности исследуемого этапа:

а) Организованная репатриация фактически распространялась лишь на Европейскую часть страны, тогда как возвращение на родину турок из иных регионов Центропленбежем не регулировалось и носило, в сущности, полустихийный характер. Более того, пленные, находящиеся на Дальнем Востоке, по существу, оказались вне процесса репатриации, поскольку еще в январе 1918 г., ввиду тяжелого положения на транспорте, ГУГШ запретил их перевозки в Европейскую Россию, а в марте того же года это подтвердил и Совнарком. Практически одновременно начался перевод военнопленных из Иркутского военного округа в Приамурский, с последующей их передачей командованию США, Японии и Чехословацкого корпуса, обеспокоенных тем, что в связи с революционными событиями в России, пленные Центральных держав могут угрожать стабильности в Сибири и на Дальнем Востоке. В итоге под российской юрисдикцией остался по сути лишь лагерь в г. Никольск-Уссурийский, а сам вопрос о возвращении на родину пленников, переданных союзному командованию, был поставлен только в феврале 1919 г.[595]

ГАТО. Ф. Р-1583. Оп. 2. Д. 3. Л. 112.

б) Значительную часть «организованных» репатриантов составили османы, расквартированные в Астраханской, Саратовской, Тамбовской и некоторых других губерниях; «неорганизованных» — находящиеся на Кавказе[596].

в) Ввиду отсутствия прямого сообщения между Россией и Турцией, пленные репатриировались через Оршу и Петроград (а точнее — через Германию и Швецию). Между тем Центропленбеж еще 4 апреля 1918 г. предлагал производить обмен пленными с Турцией морем, используя для этого порты Феодосии, Новороссийска и Туапсе[597]. Однако военно-политические события в России и вокруг нее не позволили реализовать данное намерение.

г) Москва передавала репатриантов Турции, исходя из принципа: «турецких военнопленных следует рассматривать как германских». Такой подход был принят по инициативе Стамбула уже 2 мая 1918 г. и подтвержден соглашением сторон от 18 июля 1918 г., согласно которому Германия обязалась «для обеспечения России на случай невозможности для Турции, за отсутствием прямого сообщения, произвести эвакуацию на родину русских военнопленных одновременно с эвакуацией Россией турецких, возвращать России столько здоровых русских военнопленных, сколько будет Россией эвакуироваться через Оршу турецких военнопленных». Кроме того, 29 июля 1918 г. Ремзи-паша, указывая на угрозу для пленных Центральных держав со стороны восставших частей Чехословацкого корпуса, потребовал, чтобы по отношению к туркам «были применены все мероприятия срочного характера, которые будут приняты и по отношению к германским пленным и чтобы они были вывезены из указанных местностей и <…> возвращены на родину с германскими пленными по одному с ними пути»[598].

Как видно из данных Таблицы 42, всего за рассматриваемый период Центропленбежем было возвращено на родину не менее 2 443 военнопленных Оттоманской империи, что составило 2,48 % от общего числа репатриантов указанной категории, тогда как доля турок среди военнопленных Центральных держав, расквартированных за пределами округов Кавказа и Сибири, составляла на 1 января 1918 г. лишь 0,91 %, т. е. едва ли не втрое меньше[599]. Это позволяет утверждать, что претензии, которые летом 1918 г. Ремзи-паша неоднократно высказывал советской стороне по поводу низких темпов репатриации из России его соотечественников, являлись необоснованными[600].

Таблица 42

Количество военнопленных и гражданских пленных Центральных держав, репатриированных через западные границы России до 1 сентября 1918 г.[601]

Всего же, по утверждению Э. Брёндштрем, летом и осенью 1918 г. Россию покинули в общей сложности 25 тыс. турецких пленных[602]. Правда, остается неясным, включены ли сюда те без малого 3 тыс. чел., которые указаны в Таблице 42. Остается неясным и то, насколько полны были данные, которыми располагала Э. Брёндштрем, ибо, приводя количество репатриантов из России в 1919–1921 гг., мемуаристка называет численность австрийцев, венгров, германцев, чехословаков, но не упоминает турок, что может указывать на ее недостаточную осведомленность в отношении последних.

2. Ко второму этапу мы относим период примерно с конца сентября 1918 г. до января 1919 г. Начало ему положила следующая телеграмма Центропленбежа от 24 сентября 1918 г.: «Всем губпленбеж. Немедленно приостановите отправку всех турецких военнопленных и гражданских пленных. За находящимися на местах установите надлежащий надзор». Позднее последовало разъяснение, что все это происходит «в виду перерыва сношений с турецким правительством»[603].

На местах «надлежащий надзор» понимался по-разному. В Иваново-Вознесенске, например, турок фактически взяли под стражу. В Моршанске председатель уездпленбежа ограничился тем, что установил для них ежедневную перекличку, но в то же время обратился с просьбой к главе уездной милиции: всех «не явившихся на поверку хотя бы в течение одного дня <…> немедленно арестовывать»[604]. Однако как бы надзор не трактовали, реализовывался он, по-видимому, не очень успешно. К примеру, в том же Моршанске турки ответили на приостановление репатриации побегами. А поскольку милиция похоже не спешила никого арестовывать, уездпленбеж ввел перекличку пленных два раза в сутки, пригрозил, что, не являющиеся на таковую, «будут исключены с довольствия» и даже обратился в Иностранную группу Моршанской организации РКП (б) с просьбой «привлекать к (партийной — В.П.) ответственности тех, кои не хотят исполнять требования коллегии»[605].

Удостоверение на право репатриации одиночным порядком за собственный счет, выданное 26 мая 1919 г. Борисоглебским уездпленбежем Тамбовской губ. рядовому 26-го пехотного полка оттоманской армии Меди Мустафа Куди баш оглы.

ГАВоронО. Ф. Р-2136. Оп. 1. Д. 57. Л. 536.

5 ноября 1918 г. НКИД поставил Центропленбеж в известность, что «вследствие просьбы Оттоманского правительства, германское правительство поручило своему генеральному консульству (в России — В.П.) защиту турецких интересов»[606]. Однако это уже не имело практического значения, поскольку в тот же день (5 ноября) Берлин разорвал отношения с РСФСР.

На данном этапе турки репатриировались преимущественно из регионов, не находящихся под юрисдикцией Москвы, что затрудняет их количественную оценку. Определенно здесь можно говорить лишь о том, что по данным Центропленбежа к концу 1918 г. в России оставалось приблизительно 9 тыс. турецких военнопленных, 8 тыс. из которых, как предполагалось, находились в Сибири, «около 700 чел. в Казанском округе и около 400 чел. в Московской области»[607]. Что же касается гражданских пленных, то, судя по всему, сведениями об этих людях названный орган на тот момент не располагал.

3. К третьему этапу мы относим период с января 1919 г., когда советское руководство возобновило репатриацию турок как в связи с окончанием Первой мировой войны, так и в целях обеспечения скорейшего возвращения на родину русских пленных, находящихся в Турции. Завершился этап примерно в августе-сентябре 1919 г., когда обстановка, складывающаяся на фронтах Гражданской войны, заставила Москву вновь приостановить репатриацию (это, впрочем, не означает, что она не продолжалась из регионов, находящихся под контролем антибольшевистских сил).

Отличительные черты данного этапа мы видим в следующем:

а) В результате наступления белых армий подавляющее большинство турок оказалось вне юрисдикции органов Центропленбежа, что привело к неконтролируемым перемещениям пленных и — главное — практически полному краху системы их учета.

б) Репатриация проходила в отсутствие и дипломатических отношений между РСФСР и Турцией и прямого сообщения между нашими странами.

в) С российской стороны репатриацию непосредственно обеспечивал Центропленбеж. С турецкой — немногочисленные представители ОКП, деятельность которого к тому же с 1 февраля 1919 г. приобрела в России полуофициальный характер[608]. Вместе с тем надо подчеркнуть, что обе стороны, в целом, находили «общий язык» и достаточно успешно решали стоящие перед ними задачи, насколько это было вообще возможно в сложившихся обстоятельствах. Весьма характерным в этой связи выглядит письмо уполномоченного ОКП Юсуфа Акчуры главе Центропленбежа от 22 января 1919 г.: «Из Уфы мною вывезены в Москву 124 военнопленных турецких подданных для дальнейшего препровождения их на родину. Настоящим даю вам от имени Оттоманского Красного Полумесяца категорическое заверение в том, что мною при первой возможности будут приняты самые решительные меры к осуществлению правильного обмена военнопленными и надлежащего их перевода на родину. Пользуясь настоящим случаем, заранее выражаю свою глубокую благодарность за оказанное содействие в деле быстрого направления эшелона турецких военнопленных из Москвы в Киев». В качестве другого примера можно сослаться на удостоверение, выданное Центропленбежем примерно в те же дни уполномоченному ОКП Ш. З. Мухамедьярову «в том, что он сопровождает эшелон в составе 96 гражданских пленных и 49 военнопленных турок, следующих за свой счет до Симферополя, для дальнейшей эвакуации на родину. Центральная Коллегия о пленных и беженцах просит все правительственные учреждения и должностных лиц оказывать гражданину Мухамедьярову возможное содействие»[609].

г) Такие органы и учреждения, как Наркомвоен, НКИД, РОКК, а равно организации попечения о военнопленных обеих стран никакого видимого участия в репатриации турок не принимали. Вместе с тем надо заметить, что возвращению на родину находящихся в Приморье османов в этот период содействовало Датское общество Красного Креста, а находящихся на Украине — Генеральное консульство Персии[610].

д) На данном этапе из советской России на родину была возвращена значительная часть турок, находившихся в Московской, Казанской, Рязанской, Саратовской, Уфимской и некоторых других губерниях. Репатриация осуществлялась через Москву, Оршу и далее в Германию, а также отчасти морем из Одессы, Батуми, Поти и Севастополя[611]. Кроме того, сторонами предпринимались попытки организовать обмен пленными по линии Астрахань — Баку. Однако они окончились безуспешно[612].

4. Четвертый этап продолжался с момента прекращения репатриации турок советской стороной в сентябре 1919 г. и примерно до октября 1920 г., когда образованное в Анкаре Правительство Великого национального собрания Турции (ВНСТ) установило дипломатические отношения с РСФСР и приняло на себя дальнейшее решение вопроса возвращения на родину своих соотечественников, еще остающихся в России.

В числе отличительных черт данного этапа назовем следующие:

а) Органами советской власти не предпринималось серьезных попыток провести перерегистрацию турецких военнопленных и гражданских пленных, а равно иным образом восстановить систему их учета.

б) В середине 1919 г. основная масса оттоманских военнопленных, находившихся за Уралом, переместилась в Европейскую Россию и Туркестан. Что же касается нескольких сот турок, расквартированных на Дальнем Востоке, то их предполагаемой репатриации морем препятствовали события Греко-турецкой войны 1919–1922 гг., а вернее — блокада турецкого побережья греческим флотом. (Небезынтересно отметить, что в марте 1921 г. этими людьми заинтересовались турецкие коммунисты, и ЦК КПТ даже постановило «отправить особого уполномоченного для сосредоточения (турецких — В.П.) военнопленных, находящихся на Дальнем Востоке, в соответствующий и подходящий пункт и использования их в деле Восточной революции»[613]).

в) На рассматриваемом этапе отмечены лишь единичные случаи отъезда турок из России на родину через Одессу и Петроград[614]. При этом анализ служебной переписки указывает на то, что все русско-турецкое сотрудничество в решении проблемы репатриации османов сводилось, главным образом, к эпизодическим контактам между Центропленбежем и ОКП при почти полном равнодушии к названной проблеме со стороны иных советских органов, учреждений и должностных лиц. Это дает основания считать вполне достоверным следующее свидетельство одного из тогдашних руководителей Башкирской советской республики А. З. Валидова (Заки Валиди Тоган), относящееся к августу 1919 г.: «когда я вернулся в Стерлитамак, возникла проблема турецких пленных. Эти пленные, вернувшиеся из Сибири и застрявшие на отрезке железной дороги между Уфой и Самарой, просили нас помочь им уехать на родину. Я выпросил у Троцкого вагоны, якобы для наших военных нужд. <…> Одну часть пленных я отправил в Ташкент, другую <…> в Астрахань. С огромным трудом мне удалось вырвать локомотивы <…>. Я был вынужден по этому случаю даже вступить по телеграфу в спор с Лениным и Троцким. Они сочли этот мой шаг как еще одну «авантюру»[615].

г) Другим направлением сотрудничества Центропленбежа с представителями ОКП в этот период стала организация командировок последних в Казань, Самару и Уфу «для оказания помощи пленным туркам, прибывшим из Сибири <…> вследствие невозможности в настоящее время организовать [их] эвакуацию на родину»[616].

Неполнота источниковой базы затрудняет оценку общего числа турок, вернувшихся на родину в ходе третьего и четвертого этапов репатриации. Однако по сведениям Центропленбежа, к началу 1920 г. в России оставалось уже не более 2 тыс. бывших военнопленных и гражданских пленных Оттоманской империи[617]. Несколько иные данные представляли турецкие коммунисты, полагавшие, что к середине 1920 г. в одном только Майкопе находилось около 1 тыс. турок, а в Ростове-на-Дону и на Кубани — до 2,5–3 тыс. Утверждалось также, что «по всей Волге имеется около 15 тыс. турецких рабочих и крестьян», а в пределах Кубанской области, Черноморской губернии, в районах Ростова-на-Дону, Царицына, Саратова, Красноярска и в Туркестане «сосредоточено до 20 тыс. человек турецких аскеров, рабочих и крестьян»[618].

Мы, со своей стороны, считаем, что данные Центропленбежа хотя и занижены, но наиболее близки к истине, и к осени 1920 г. на территории бывшей Российской империи могло оставаться до 4 тыс. турок.

5. Пятый этап репатриации охватывает период примерно с ноября 1920 г., когда Центропленбеж начал передачу пленных представителям ВНСТ, по март 1921 г., когда между РСФСР и правительством ВНСТ был заключен Договор о дружбе (16 марта), а затем и Конвенция о возвращении на родину военнопленных (28 марта).

Особенности данного этапа мы видим в следующем.

а) В России были ликвидированы основные фронты Гражданской войны и установлен советский контроль над большей частью бывшей Российской империи, что облегчало процесс возвращения пленных на родину.

б) Юридические основания репатриации определялись не международным договором, а вырабатывались в ходе обмена нотами между НКИД и представительством ВНСТ в РСФСР.

в) Пленные подлежали передаче представителям ВНСТ, т. е. правительства в Анкаре, но не султанского правительства в Стамбуле.

г) Репатриация проводилась без предварительной перерегистрации пленных, т. е. при отсутствии достоверных данных об их количестве, и, по сути, затронула далеко не все российские регионы.

д) С турецкой стороны репатриацию обеспечивали работники дипломатических представительств ВНСТ в РСФСР и Азербайджане. С российской — Центрэвак, действующий на этот раз не просто во взаимодействии с НКИД, а под его неусыпным контролем. К примеру, 25 января 1921 г. Нарком иностранных дел Г. В. Чичерин писал главе Центрэвака: «турецкое посольство энергично настаивает на немедленном принятии мер для того, чтобы турецкие пленные, едущие домой, не задерживались в Туапсе. Убедительно прошу Вас сообщить, приняты ли меры и сделано ли распоряжение о том, чтобы турецким военнопленным в Новороссийске и Туапсе давали возможность садиться на имеющиеся там турецкие суда для возвращения в Малую Азию»[619].

е) После некоторого перерыва, политика турецкой стороны в отношении репатриации своих граждан действительно приобрела характер «энергичной настойчивости», на которую справедливо сослался Г. В. Чичерин, и которая, по завершению всех без исключения русско-турецких войн конца XVII–XIX вв., выступала неотъемлемой чертой турецкой дипломатии. Так, в декабре 1920 г. в ответ на незначительную задержку в Армавире группы репатриантов, представитель правительства ВНСТ в Азербайджане в достаточно категорических выражениях потребовал от Кавказского бюро ЦК РКП (б) немедленной отправки этих людей по назначению и принятия мер, «исключающих их задержку в дальнейшем»[620].

Всего на пятом этапе через Туапсе и Баку на родину было возвращено примерно 800–1 000 человек из числа расквартированных в Западной Сибири, а также в Екатеринбургской, Оренбургской (Оренбургско-Тургайской), Самарской, Саратовской, Царицынской и некоторых других губерниях[621].

6. Начало шестого этапа мы связываем с заключением 28 марта 1921 г. в Москве русско-турецкой Конвенции о возвращении на родину военнопленных (см. Приложение 3), принятой в развитие ст. 13 Договора о дружбе между РСФСР и правительством ВНСТ, подписанного 16 марта того же года. Формально данный этап должен был продолжаться до 1 февраля 1923 г., когда истекал срок названной выше Конвенции. Однако фактически репатриационные процессы оказались свернуты уже к ноябрю 1922 г.

Согласно планам советской стороны, турки, находившиеся на Кавказе и в Крыму, должны были репатриироваться через Новороссийск, а размещенные в прочих регионах России — через Ростов. Порядок репатриации в самых общих чертах раскрывает следующая телеграмма Центрэвака от 7 мая 1921 г.: «Собранные [в] Новороссийске контингенты эвакуируются при наличии турецких пароходов, из Ростова партии направляются [в] Новороссийск или Туапсе по мере накопления контингента и получения извещения о прибытии пароходов. Членами предусмотренной договором комиссии с турецкой стороны назначены [в] Туапсе Саим бей для побережья Черного моря, и [в] Ростов Сулейман Магомед бей для Донской обл., имеющие выехать на место сего числа. В круг деятельности их входит содействие эвакуации, материальная помощь эвакуируемым и посещение мест нахождения эвакуируемых турок [в] сопровождении уполномоченного нашей стороны»[622].

Ключевыми особенностями данного этапа мы считаем следующие:

а) У Анкары были явно преувеличенные представления о числе своих соотечественников, подлежащих репатриации. Так, правительство ВНСТ утверждало, что в Европейской России остается 10 тыс. османских пленных, а в Сибири еще 12 тыс., тогда как по данным Центрэвака их общее количество не достигало и 2 тыс., включая несколько сот человек, находящихся в регионах, расположенных восточнее Урала. В этой связи небезынтересно отметить, что в сентябре 1921 г. для проверки изложенных выше сведений НКИД и НКВД дали возможность члену турецкой репатриационной комиссии Гейдару Хевки бею объехать Поволжье, Сибирь и Туркестан. Весной 1922 г. эти поиски продолжили (главным образом, в Сибири) представители Красного Полумесяца. Однако никаких «тысяч» пленных там обнаружено не было[623].

б) Установленные Конвенцией сроки репатриации (для находящихся в Европейской части страны — 3 мес., а в Азиатской — 6 мес.), учитывая хозяйственную разруху в России и иные обстоятельства, были практически нереальны. Советской стороне уже в мае 1921 г. пришлось поставить вопрос о продлении сроков, а в конечном итоге они были пролонгированы (уже по просьбе Анкары) сначала до 6 июня 1922 г., а затем и до 1 февраля 1923 г.[624]

в) В период подготовки к подписанию Конвенции Центрэвак не дал подведомственным учреждениям практически никаких распоряжений о перерегистрации и организации учета пленных, об условиях их питания, квартирного обеспечения, вакцинации, транспортного обслуживания и т. п.

г) Первые попытки Центрэвака выяснить количество пленных и дать общие указания о порядке их репатриации датированы 28 апреля и 7 мая 1921 г., а приказ «приступить [к] эвакуации всех турецких военнопленных солдат, офицеров, а также гражданских пленных» был направлен губэвакам лишь 4 мая 1921 г.[625] В итоге Центрэвак даже в конце июня 1921 г. не имел полных данных о числе османских пленных, находящихся в РСФСР. Хотя согласно ст. 7 Конвенции, списки лиц, умерших в плену, должны были быть переданы турецкой стороне не позднее 28 августа 1921 г., Москва только 4 ноября затребовала такие списки из регионов. Тогда же (5 ноября) Центрэвак вспомнил и о лицах, находящихся в местах лишения свободы, запросив данные о них в Иностранном отделе ВЧК.

В ходе самой репатриации в отдельных губерниях ощущался недостаток вагонов, продуктов питания и даже кипятка, не говоря уже о жилых помещениях и вакцине от холеры и оспы. Так, Самарский Губэвак доносил 20 мая 1921 г., что турки живут под открытым небом на станциях, жгут костры, питаются «в буквальном смысле слова травой и молотой древесной корой. Случаи голодной смерти учащаются. Желудочные заболевания прогрессируют количественно и качественно». В августе 1921 г. похожая ситуация сложилась и в Саратовской губ.[626]

23 мая 1921 г. возмущенный Г. В. Чичерин написал главе Центрэвака: «Особые политические отношения между Россией и Турцией заставляют внимательнее относиться к репатриации турецких военнопленных, чем остальных. К сожалению, в действительности происходит как раз наоборот. В то время, как турки особенно болезненно реагируют на задержку в России турецких военнопленных и придают особое значение быстрому возвращению их сограждан на родину, а также особенно ценят проявление с нашей стороны внимания в подобных вопросах, на практике наблюдается как раз со стороны наших органов особенно пренебрежительное отношение к репатриации турок <…> турецкие военнопленные в большом количестве прибывают в Туапсе. Но русские власти этого города не доставляют им ни жилья, ни продовольствия <…> турецкие военнопленные из Европейской России должны быть возвращены на родину в трехмесячный срок. Прошло уже более двух месяцев, и ни один турецкий военнопленный еще не был передан российскими властями их отечественным властям <…> Действия русских властей в Туапсе идут абсолютно вразрез с нашей политикой по отношению к Турции и серьезнейшим образом вредят развитию тех отношений с ней, которые мы развивать желаем и должны»[627].

Впрочем, часть своих претензий Нарком с полным основанием мог адресовать и Анкаре. Например, турки несвоевременно подавали в передаточные пункты (Новороссийск и Туапсе) транспортные суда, что, собственно, и влекло за собой скопление в этих городах пленников, затрудняя их продовольственное и квартирное обеспечение. Вопреки ст. 7 Конвенции и без согласования с Москвой, дипломаты ВНСТ самовольно «назначили» Баку в качестве дополнительного передаточного пункта, чем на время дезорганизовали порядок перемещения репатриантов. Наконец, турки не слишком торопились передавать РСФСР русских пленных, ссылаясь на то, что очередное наступление греческой армии рассеяло таковых по Анатолии[628].

д) Репатриация совпала с периодом становления послевоенных российско-турецких отношений, что превращало пленных в инструмент разрешения международных разногласий. Так, столкнувшись с отказом Турции освободить от военной службы молокан[629], желающих переселиться в РСФСР, советская сторона 6 декабря 1921 г. приостановила репатриацию и возобновила ее лишь 21 февраля 1922 г. после того, как Анкара пошла на уступки[630].

Однако как бы то ни было, с 28 марта по 1 октября 1921 г. Россию покинуло 1 513 граждан Турции. В сочетании с тем обстоятельством, что летом и в начале осени 1921 г. Центрэвак проделал большую работу по выявлению и учету пленных османов, находящихся в различных регионах страны, это позволило Москве с полным основанием заявить, что репатриацию турецких военнопленных и гражданских пленных Первой мировой войны следует считать практически завершенной[631]. (Мы полагаем, что на тот момент в РСФСР еще могло оставаться 500–1 000 турок, чей отъезд на родину задерживался по различным причинам объективного и, главное, субъективного свойства. Нелишним будет также заметить, что на 10 июля 1922 г. в Турции находилось до 500 нерепатриированных россиян, тогда как из бывшей Австро-Венгрии, Болгарии и Германии практически все они уже были возвращены[632]). Сказанное подтверждается и тем, что с февраля по ноябрь 1922 г. зафиксированы лишь единичные случаи отъезда турок из России (главным образом, через Туапсе и Севастополь)[633]. Тем не менее, идя навстречу настойчивым требованиям Анкары, советское руководство в марте 1922 г. разрешило представителям Красного Полумесяца начать розыск бывших пленных в регионах Сибири и одновременно потребовало от губэваков провести перерегистрацию «всех турецких граждан в месячный срок»[634]. Однако сколько-нибудь существенных результатов ни та, ни другая мера не принесли.

7. Седьмой этап продолжался примерно с ноября 1922 г. до октября- ноября 1923 г., когда РСФСР и Турция фактически не проводили обмена пленными по причине некоторого охлаждения двусторонних отношений, вызванного политическими и экономическими разногласиями. О серьезности ситуации в рассматриваемом вопросе говорит хотя бы то, что на протяжении 1923 г. глава НКВД Крымской ССР по крайней мере трижды (18 мая, 23 июня и 31 июля) просил НКВД РСФСР дать ему разъяснения «о порядке репатриации турецких пленных», но ни разу не удостоился ответа[635].

8. Начало восьмому этапу положила ратификация заключительных актов Лозаннской конференции (1923 г.), окончательно оформившая международно-правовой статус Турции и давшая Анкаре основания обратиться к еще остающимся в РСФСР соотечественникам с воззванием, которое начиналось словами: «Правительство Великого Национального Собрания Турции заключило мир со всеми державами. Ныне в Турции войны нет»[636].

Порядок и условия репатриации были выработаны в ходе обмена нотами между НКИД и МИД Турции и, в основе своей, изложены в тексте указанного воззвания (Приложение 4). 22 ноября 1923 г. Наркомат внутренних дел уведомил о предстоящем этапе репатриации губернские и областные административные отделы НКВД, потребовав «оповестить всех турецких военнопленных, находящихся в пределах СССР, об условии проезда их на родину», а также предоставить им возможность сообщить «в репатриационную комиссию при турецком посольстве в Москве сведения о себе и родственниках, желающих отправиться с ними, с указанием адресов, как на родине, так и в РСФСР, а также о всех умерших на предмет оповещения их семей»[637].

ГАТО. Ф. Р-1583. Оп. 2. Д. 3. Л. 35.

Всего, как представляется, с весны до осени 1924 г. через порты Кавказа и Крыма на родину вернулось до 300 турок[638]. В РСФСР же могло остаться еще от 300 до 500 чел., разбросанных буквально по всей территории страны. Так, по данным Е. Ю. Бондаренко, в 1924 г. в одном только Благовещенске проживало 11 турецких граждан (в т. ч. 10 греков и армян)[639]. Как минимум до 1926 г. судьбой таких людей занималось «Межведомственное совещание по вопросу репатриации бывших военнопленных турецких подданных, оставшихся на территории Союза в Турцию, и о возвращении бывших военнопленных советских граждан из Турции на родину»[640]. Однако деятельность этого органа уже выходит за хронологические рамки нашего исследования.

Подписка турецкого гражданского пленного, временно воздерживающегося от возвращения на родину.

ГАТО. Ф. Р-515. Оп. 1. Д. 2. Л. 17.

Подводя итог процессу репатриации из России турецких военнопленных и гражданских пленных в период 1918–1924 гг., считаем необходимым обратить внимание на его следующие характерные черты:

1) Состав репатриантов отличался динамичностью как в пространстве, так и во времени. К примеру, если на 1 ноября 1918 г. в Рязанской губ. числилось 174 турецких гражданских пленных, то на 15 декабря 1918 г. уже 90, на 15 февраля 1919 г. — 72, на 15 марта 1919 г. — 64, а на 20 октября 1920 г. их количество, вопреки прежней тенденции, возросло до 191 чел. Если в июне 1918 г. в губернии насчитывалось 4 военнопленных оттоманской армии, то в октябре 1919 г. — ни одного, а спустя еще год таковых оказалось уже 17 чел.[641]

При этом динамичность детерминировалась не только миграцией представителей рассматриваемого контингента. В частности, круг лиц, имеющих право на выезд в Турцию, расширялся за счет русских жен пленников, а также рожденных от них детей, и даже родственников жены, желающих выехать вместе с ней на ее новую родину. Характерно, что последним советская власть, в целом, не препятствовала по крайней мере до 1924 г., когда выезд из России родственников жены стал существенно затруднен[642].

С другой стороны, далеко не все турецкие граждане стремились вернуться на родину и нередко заявляли о желании:

— принять советское гражданство и навсегда остаться в РСФСР;

— покинуть Россию, но выехать не в Турцию, а в Болгарию, Грецию, Сербию и иные страны;

— остаться в месте своего фактического проживания в РСФСР на неопределенный срок, сохранив за собой турецкое гражданство;

— вернуться в место своего постоянного («довоенного») жительства в России, сохранив за собой турецкое гражданство.

Некоторое представление о структуре перечисленных выше лиц можно составить на основе данных Таблицы 43.

Добавим к сказанному, что причины временного отказа от репатриации могли быть самыми различными, начиная от болезни или невозможности бросить «свое дело» и заканчивая тем, что кого-то просто «не пускала» русская жена[643]. Кроме того, Турция являлась родиной далеко не для всех турецких граждан. Так, Адольф Яковлевич Кон ходатайствовал о возвращении в Одессу, в которой он провел всю жизнь и из которой был выслан в Рязань в 1915 г.[644] С такими же просьбами к властям нередко обращались турки, проживавшие до войны в Гомеле, Житомире, Киеве, Кишиневе, Симферополе, Сухуми, Тифлисе и других городах бывшей Российской империи. И хотя конкретные сведения о «временно воздержавшихся» крайне отрывочны, они свидетельствуют о том, что количество лиц названной категории было не столь уж и малым. Так, по данным Центрэвака, на исходе 1921 г. таковых числилось: в Рязанской губ. — 120 чел., в Семипалатинской — 4, в Тамбовской — 22, в Царицынской — 35, в Ярославской — 16, в г. Калуге — 3 и в г. Челябинске — 4. Помимо того, «временно воздержавшиеся» находилось в Тверской, Симбирской и иных губерниях[645]. Причем количество лиц данной категории также отличались динамичностью. В частности, к середине 1922 г. их число в пределах одной только Рязанской губ. возросла до 200 чел.[646] (Как правило, бывшие оттоманские пленники, желающие остаться в России на неопределенный срок, признавались турецкими гражданами и получали виды на жительство для иностранцев[647]).

Таблица 43.

Распределение турецких гражданских пленных, состоящих на учете в Рязанском губэваке, по отношению к репатриации (по состоянию на 1 ноября 1918 г.)[648].

Следует также иметь в виду, что часть турок, числившихся в русском плену, просто пропала без вести. Например, Анкаре так и не удалось установить никаких данных о судьбе командира 1-го батальона 82 пехотного полка Али Риза Мустафы оглы, плененного в декабря 1914 г. под Сарыкамышем; командира 3-й горной батареи 102 пехотного полка лейтенанта Мухатдина, плененного в июне 1916 г. «в направлении Байбурта западнее с. Пернаки-Пак» и еще, как минимум, 45 турецких офицеров, безрезультатно разыскиваемых ОКП по всей Сибири вплоть до осени 1922 г.[649] Еще менее успешными были попытки розыска, предпринимаемые родственниками лиц, не вернувшихся из плена. Так, Абдулкадир оглы Химмет Паливан, разыскивающий своего зятя, рядового 149 пехотного полка, не только «установил», что тот живет в г. Опроске Екатеринодарской губ., но и добился того, чтобы по поводу его возвращения турецкое правительство заявило в марте 1922 г. вербальную ноту полномочному представителю РСФСР в Турции. Однако в конечном итоге населенного пункта с указанным наименованием на Кубани не оказалось[650]. (Впрочем, розыск пленных представляет собой отдельную проблему, которая возникла уже на начальном этапе войны. К примеру, 18 ноября 1914 г. МИД безрезультатно запрашивал у штаба Черноморского флота «сведения об Акибе бее, бывшем офицере на потопленном нами в Черном море транспорте «Мидхат-паша». В сентябре 1916 г. турки разыскивали через посольство Испании в Петрограде майора Фезуллах эфенди. В августе 1917 г. РОКК искал военнообязанного Мисака Бедеяна и т. д.[651]).

2) Репатриацию во многом затрудняла слабость российской системы учета, отмеченная еще в годы Первой мировой войны. Так, А. Н. Талапин, приводя данные по одному лишь Омскому военному округу, признает, что они «неточны, т. к. свидетельствуют лишь о числившихся по различным противоречивым источникам, а не о действительно находившихся в округе»[652]. Мы полностью солидарны с такой оценкой и со своей стороны хотели бы сослаться в качестве примера на то, что к 1 сентября 1917 г. в ИркВО на работах состояло свыше 13 тыс. военнопленных. Однако, уведомляя тогда же об этом Секцию труда Исполкома общественных организаций г. Иркутска, штаб округа ясно дал понять, что не только не располагает списками названных лиц, но и само составление таковых считает практически невозможным, поскольку «некоторым предприятиям пленные присланы непосредственно из Европейской России и эти пленные в лагерях округа не числятся»[653].

После 1917 г. ситуация в этом вопросе лишь ухудшилось. Попытки же восстановить систему учета практически никогда не достигали цели. Причем, не только по причинам, связанным с Гражданской войной. Так, пленные нередко просто не являлись на перерегистрацию либо не осознавая ее значения, либо просто не располагая о ней никакой информацией, т. к. объявления о регистрации публиковалась в местных газетах, обычно на русском языке, и уже по этой причине оставались неизвестны многим туркам. Впрочем, иной раз органы по эвакуации на местах вообще не размещали в печати объявлений[654]. Так, в июне 1921 г. глава Обоянского уездэвака Курской губ. приказал начать регистрацию лишь после того, как получил из губэвака телеграмму следующего содержания: «третий и последний раз предлагаю (Курсив наш — В.П.) не позже 8 июля телеграфировать количество турецких бывших военных [и] гражданских пленных [в] пределах уезда»[655].

3) К проблеме перерегистрации близко примыкала проблема документов, которыми располагали репатрианты. За годы плена некоторыми из них оказались утрачены не только прежние национальные паспорта, но и Удостоверения о пленении и Билеты военнопленного (гражданского пленного). В свою очередь, в годы Гражданской войны документы самим пленным и членам их семей выдавали самые различные органы и учреждения, в числе которых, помимо турецких дипломатических представительств и делегатов ОКП, можно назвать такие, как: Королевская Шведская миссия; Шведская и Датская миссии Красного Креста; Германская главная комиссия по делам пленных; Испанские и Персидские дипломатические миссии и др. Однако наиболее щедро турок снабжали документами местные российские власти, особенно сельско-волостные и уездные исполкомы, которые вплоть до 1922 г. «продолжали самовольно выдавать удостоверения, пропуска и др. документы для их (пленных — В.П.) проезда на родину»[656].

Все это служило благоприятной почвой для разного рода злоупотреблений. К примеру, на местах от турок требовали национальные паспорта и (или) не признавали юридическую силу той или иной «бумаги»[657]. Случались ситуации и посерьезнее. К примеру, на рубеже 1921–1922 гг. в НКИД как минимум дважды поступали сигналы о том, что в Ставропольской губ. власти отбирают у турок документы и рассматривают их как российских граждан, что повлекло за собой серьезный скандал и вмешательство НКИД, НКВД и Центрэвака[658]. Впрочем, проблемы такого рода, в конечном итоге, благополучно разрешались. В одних случаях установлению личности того или иного лица содействовали турецкие дипломаты, в других использовались свидетельские показания. Так, 31 октября 1919 г. двое проживающих в Киеве турецких граждан удостоверили, что Эмир Абас Ибрагим «действительно турецкий военнопленный из Константинополя»[659].

К сказанному нужно добавить, что в 1918–1924 гг. списки репатриантов неизменно согласовывались с органами ВЧК (ГПУ, ОГПУ)[660].

Наконец, что касается репатриации тех, кто совершил в период своего пребывания в плену преступления и административные правонарушения, то с апреля 1918 г. по март 1921 г. эти люди возвращались на родину на основании ст. 14 Русско-турецкого Дополнительного договора к Мирному договору между Россией, с одной стороны, и Болгарией, Германией, Австро-Венгрией и Турцией, с другой, от 3 марта 1918 г. и ст. 23 аналогичного Русско-германского Дополнительного договора от 3 марта 1918 г., по смыслу которых названные лица полностью освобождались от юридической ответственности за все деяния, совершенные ими до ратификации Брестского мира (29 марта 1918 г.). С марта 1921 г. их репатриация регулировалась положениями ст. 6 Конвенции, согласно которой осужденные за убийство и кражу могли вернуться на родину лишь по отбытию наказания. При этом окончательно судьбу таких пленных решала «Межведомственная комиссия по проведению амнистии согласно международных договоров, заключенных РСФСР»[661].

IV. Рассмотрение вопросов натурализации в России турецких военнопленных и гражданских пленных необходимо видимо начать с того, что к середине 1914 г. порядок вступления иностранцев в российской подданство регулировался нормами ст. ст. 836–857 Законов о состоянии[662]. Суть последних в самых общих чертах может быть сведена к следующему:

— иностранец, желающий принять российской подданство, подает заявление главе той губернии, в которой он намерен поселиться;

— по получению заявления губернатор выдает заявителю «водворительное свидетельство», со дня подписания которого лицо считается водворенным в России, оставаясь, однако, в иностранном подданстве;

— по истечению 5 лет с момента водворения иностранец может обратиться к Министру внутренних дел или непосредственно на высочайшее имя с прошением о принятии в русское подданство;

— окончательное решение принимает Министр внутренних дел;

— принятие подданства совершается посредством присяги и оформляется соответствующим Свидетельством[663].

В рассматриваемых хронологических рамках указанный выше общий порядок натурализации не единожды претерпевал изменения в отношении военнопленных и гражданских пленных Центральных держав, что позволяет выделить в нем три основных этапа:

1. Первый этап охватывает период с июля 1914 г. по июнь 1915 г., когда действовал установленный Совмином ускоренный порядок принятия в российское подданство «мирных обывателей, подданных враждебных нам стран, <…> заслуживающих по своей лояльности доверия». Порядок этот касался гражданских пленных из числа славян, французов и итальянцев, а с 21 октября 1914 г. был распространен и на турецких христиан[664].

Однако в нашем распоряжении нет убедительных данных, свидетельствующих о том, что приведенная норма вообще реализовывалась на практике, по крайней мере — в отношении турок. Правда, в январе 1915 г. турецкому подданному Н. А. Нури, к примеру, было выдано «водворительное свидетельство»[665]. Но подавляющее большинство заявителей так и не дождалось от властей никакой реакции, включая сюда и заявителей, пользующихся покровительством весьма авторитетных особ. Так, стать россиянами в конечном итоге не удалось ни гречанкам Е. К. Каридиа и А. И. Каридиа, ни армянину Э. Я. Эраму, хотя за первых хлопотал член Государственного совета генерал от инфантерии Х. Х. Рооп, а за второго — фрейлина их императорских величеств А. В. Никитина[666]. Не удалось это и Эдхему Сулейману эфенди, проживавшему в г. Новый Оскол Курской губ. и возбудившему ходатайство о переходе в русское подданство еще 5 августа 1914 г., т. е. за 2,5 мес. до вступления Оттоманской империи в Первую мировую войну[667].

ГАТО. Ф. Р-1583. Оп. 2. Д. 3. Л. 35.

2. Начало второго этапа мы относим к июню 1915 г., когда в целях борьбы со шпионажем Совмин признал необходимым «воспретить дальнейшее принятие в русское подданство каких бы то ни было иностранцев и оставлять без движения поступившие о том ходатайства, кроме совершенно исключительных случаев»[668]. Хотя Временное правительство и сохранило, в целом, такой подход, оно, в отличие от своих предшественников, обратило внимание на военнопленных, постановив в мае 1917 г., что «прием в подданство России неприятельских военнопленных, не состоящих в рядах русской армии или добровольческих воинских частях, отложен до конца войны» и допустим «лишь в исключительных случаях, когда налицо окажутся особо уважительные к тому основания». Вместе с тем, названное правительство признало «возможным и желательным, не ожидая конца войны», принимать в российское подданство «неприятельских военнопленных, состоящих в рядах русской армии или добровольческих воинских частях»[669].

Правда, приведенное постановление фактически распространялось лишь на дружинников-армян, поскольку, в соответствии с действовавшим на тот момент законодательством, никто из оттоманских пленников просто не мог состоять ни в «добровольческих воинских частях», ни (тем более!) «в рядах русской армии». Тем не менее, именно после февраля 1917 г. турецкие военнопленные стали особенно часто подавать прошения о переходе в российское гражданство. Так, в июне 1917 г. о своем желании натурализоваться в России заявили 13 нижних чинов, содержавшихся в ПриамВО (см. Таблицу 30 Главы 6), спустя месяц аналогичное ходатайство возбудили сразу 9 офицеров (в чине от прапорщика до капитана), интернированных в г. Нерехта Костромской губ. и объяснявших свой поступок стремлением «освободиться от тиранства и деспотства турецкого правительства»[670]. В октябре 1917 г. старший лейтенант Исмаил Хаки и прапорщик Салахедрин (оба из КВО) изъявили желание принять не только российское гражданство, но и православие. Примерно тогда же комендант лагеря на о. Нарген поставил перед штабом округа вопрос об оставлении в России «в случае заключения мира» 10 турецких офицеров (полковник Сарым Екта, лейтенант Тефик Рауф оглы, прапорщик Феодалидис и др.)[671].

Одновременно активизировались в этом отношении и турецкие гражданские пленные, правда, большей частью те из них, кто инициировал процедуру своей натурализации в России еще до войны, например, военнообязанные Осман Мехмед оглы, Абдуль Аким Абдуль Кадыр оглы, Антон Ибрагимов Абдулах (католик) и др.[672]

3. Третий этап начался с принятия Декрета ВЦИК от 5 апреля 1918 г. «О приобретении прав российского гражданства», по смыслу которого стать гражданином РСФСР мог практически любой иностранец, подавший соответствующее заявление в Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов по месту жительства[673]. Положения Декрета несколько конкретизировал 5-й Всероссийский съезд советов, постановивший 10 июля 1918 г., что «РСФСР предоставляет все политические права <…> иностранцам, проживающим на территории Российской Республики <…> и принадлежащим к рабочему классу или к непользующемуся чужим трудом крестьянству, и признает за местными советами право предоставлять таким иностранцам без всяких затруднительных формальностей право российского гражданства»[674].

Однако у нас нет серьезных оснований считать, что исчезновение «затруднительных формальностей» как-то способствовало переходу турок в советское гражданство. Так, по сведениям И. П. Щерова, к 1 ноября 1918 г. в 17-и российских губерниях (правда, автор не назвал в каких именно), гражданами РСФСР стали 613 австро-венгерских военнопленных, 27 германских и только 1 турецкий[675]. В Рязанской губ. с июня 1918 г. по март 1919 г. российское гражданство приняли 136 пленных, из которых лишь трое являлись турками (Яков Гробман, Израиль Гробман и Хусейн Эбукан)[676].

Таким образом, в исследуемых хронологических рамках имели место разве что единичные установленные факты перехода в российское гражданство турецких пленных, преимущественно — христиан и иудеев. Что же касается намерений отдельных лиц, в т. ч. и из числа мусульман, натурализоваться в России, то их конечные результаты остаются не вполне ясными.