Турецкие военнопленные и гражданские пленные в России в 1914–1924 гг.

Глава пятая Использование трудового потенциала

Проблема трудового использования пленных противника в России в годы Первой мировой войны, как представляется, относится к числу наиболее разработанных в современной отечественной историографии, в т. ч. и на уровне специальных работ[302]. Данное обстоятельство, в совокупности тем фактом, что организационное и правовое регулирование трудовых отношений пленников Центральных держав практически не зависело от их государственной принадлежности, позволяет нам оставить за рамками настоящей книги большинство вопросов универсального характера, а указать лишь на те из них, которые наиболее тесно связаны с предметом нашего исследования.

1. В первую очередь необходимо отметить, что труд пленных в России регулировался многоуровневым комплексом нормативно-правовых актов, восходящих к ст. 6 IV Гаагской конвенции и ст. ст. 12–13 Положения о военнопленных. Основу данного комплекса, помимо уже упомянутых выше Правил о порядке предоставления военнопленных для исполнения казенных и общественных работ в распоряжение заинтересованных ведомств от 7 октября 1914 г. и Правил о допущении военнопленных на работы по постройке железных дорог частными обществами от 10 октября 1914 г., составляли Правила об отпуске военнопленных на сельскохозяйственные работы от 28 февраля 1915 г. и Правила об отпуске военнопленных для работ в частных промышленных предприятиях от 17 марта 1915 г. Кроме того, в течение 1914–1917 гг. в развитие перечисленных базовых актов в России было принято большое число организационно-распорядительных документов, регламентирующих порядок и условия трудового использования пленников и исходящих от различных министерств и их департаментов, ГУГШ и штабов военных округов, начальников местных бригад и уездных воинских начальников, территориальных органов управления, администраций предприятий и т. д.

2. По мере затягивания войны, труд пленных в России приобретал все большее значение. Если в 1914 г. он рассматривался скорее как мера социально-психологического характера, призванная «дать удовлетворение как обществу, так и армии», то уже в 1915 г. его растущая роль в экономике страны стало все чаще приводить к межведомственным столкновениям за право «обладания» этой разновидностью рабочей силы. Одновременно оформились и приоритетные, с точки зрения использования пленных, отрасли народного хозяйства, как-то: горнодобывающая промышленность, железнодорожное строительство, сельское хозяйство и некоторые другие.

3. Организация порядка и условий предоставления военным ведомством пленных для выполнения работ имела тенденцию к упрощению. Если первоначально администрация предприятия решала данный вопрос через фабричного инспектора, губернатора и ГУГШ, то в июне 1915 г. работодатель получил право запрашивать пленных непосредственно в штабе того военного округа, на территории которого они были расквартированы[303].

4. В качестве еще одной тенденции следует назвать постепенный отказ от учета государственных и национальных различий между военнопленными. Так, если в 1914 — первой половине 1915 гг. труд считался едва ли не привилегией представителей «дружественных национальностей», то на втором году войны такой подход отошел в прошлое. К примеру, уже 15 января 1916 г. Особое межведомственное совещание потребовало от Военного министерства и штабов военных округов «весь остающийся [в] данное время внутреннем районе контингент неиспользованных трудоспособных пленных, без различия их национальности (Курсив наш — В.П.), предоставить [в] распоряжение ведомства земледелия для исполнения полевых работ»[304].

5. Поскольку заработная плата пленных являлась экономической основой их возможных побегов, между военным и гражданскими ведомствами постоянно возникали трения по поводу ее размера. Первоначально Военное министерство вообще исходило из того, что производимые пленниками работы «оплате вознаграждением не подлежат» (ст. 13 Положения о военнопленных), и только 8 марта 1915 г., после многочисленных жалоб со стороны администраций предприятий, признало за работодателями право «производить военнопленным денежные выдачи в целях поощрения их к более усердному труду, в размерах, соответствующих производительности труда каждого военнопленного рабочего». Тем не менее, на практике российские власти на протяжении всей войны стремились минимизировать количество средств, которыми могли располагать пленные. Например, в июне 1915 г. Военное министерство требовало ограничить размер их заработка 20 коп. в день, а 30 сентября 1917 г. настаивало на том, чтобы в личном распоряжении пленного единовременно не оказывалось более 15 руб.[305]

6. Порядок и условия применения труда военнопленных заметно отличались в разных губерниях и даже в разных уездах одной и той же губернии, на что неоднократно обращало внимание МВД[306]. Это касалось самой организации работ, условий содержания пленников, применения к ним мер поощрения и взыскания и т. д. Однако наибольшие различия касались зарплаты, которая варьировалась в широких пределах и, главное, вне зависимости от требований военного ведомства. Так, если в 1915 г. занятым на строительстве, ремонте и обслуживании большинства железных дорог платили в среднем по 25 коп. в день, то на Минусинской железной дороге эта сумма составляла минимум 60 коп. Если летом 1916 г. военнопленный, работающий на Амурской железной дороге, получал поденную плату в размере 60 коп., то на Ачинск-Минусинской железной дороге, где практиковалась сдельная оплата труда, от 1 р. 25 коп. до 3 р. 50 коп., что позволило здесь многим пленным иметь сбережения до 200 руб. и выше. Не меньший разброс наблюдался и в сельском хозяйстве, ввиду чего в феврале 1916 г. МВД пришлось разъяснять земским управам, что «плата, за которую пленные предоставляются сельским хозяевам, отнюдь не может быть рассматриваема в качестве произвольного вознаграждения пленных, а является по существу платой заработною»[307].

Вместе с тем, режим труда и отдыха военнопленных, как правило, совпадал с тем, который был установлен для работников-россиян. Например, на Рязано-Уральской железной дороге рабочий день летом продолжался с 6 час. до 18 час. (при двухчасовом перерыве на обед), «а когда светлый день менее 12 часов — светлым временем»[308]. (Для сравнения заметим, что по данным делегации МККК, инспектировавшей осенью 1916 г. лагеря русских военнопленных в Турции, пленники «работают с 5 до 17 час. за один пиастр в день, который нередко не получают»[309]).

7. Хотя положение работающих военнопленных постепенно сближалось с положением российских трудящихся, вплоть до конца 1917 г. между ними сохранялось, по крайней мере, два принципиальных различия:

а) Из денежного вознаграждения военнопленных вычитались расходы, понесенные предприятиями на их питание, обмундирование, охрану и т. п.

б) Военнопленные не подлежали страхованию от несчастных случаев и на случай болезни. Характерно, что такое решение было принято не сразу. Дискуссии по данному вопросу велись на всем протяжении 1915 г. И лишь 12 января 1916 г. Министерство торговли и промышленности, по согласованию с ГУГШ, сообщило заинтересованным лицам, что «военнопленные, работающие в промышленных предприятиях, не подлежат действию правил об обеспечении рабочих на случай болезни, о страховании рабочих от несчастных случаев и о вознаграждении потерпевшим вследствие несчастных случаев, ибо <…> военнопленные не являются добровольно поступившими на работы упомянутых предприятий и по своему положению не пользуются никакими правами, кроме предусмотренных Положением о военнопленных»[310].

Что же касается особенностей трудового использования именно оттоманских военнопленных, то здесь необходимо выделить следующее.

I. Труд пленных турок в России носил во многом традиционный характер, т. к. регулярно применялся на всем протяжении вооруженного противостояния между нашими странами (за исключением периода Русско-турецкой войны 1806–1812 гг.). Причем явление это порой приобретало даже дискриминационный оттенок. Например, в ходе Крымской войны 1853–1856 гг. массовая «трудовая повинность» возлагалась на одних лишь оттоманов, но почему-то не коснулась их союзников — французов, англичан и сардинцев.

II. В годы Первой мировой войны турки представляли собой самую малочисленную часть контингента работающих военнопленных (не считая, разумеется, болгар). Очевидно, по этой причине российские власти просто не видели необходимости переводить для них разного рода организационно-распорядительные акты. Так, 9 июня 1916 г. МВД направило губернаторам тысячи экземпляров «Правил о порядке исполнения пленными сельскохозяйственных работ». Документ этот, помимо русского, был отпечатан на немецком, венгерском и польском языках. Но не на турецком. Еще ранее, на рубеже 1914–1915 гг. военным ведомством специально для пленных были изданы: «Инструкция военнопленным германской и австро-венгерской армий», «Правила ведения ротного хозяйства», «Книга артельщика» и «Книга каптенармуса». Но все это лишь на немецком языке[311].

III. Как видно из данных Таблицы 25, турки включались в трудовой процесс значительно медленнее австрийцев, венгров и германцев, а доля работающих оставалась среди них относительно низкой на протяжении всей войны. Правда, постепенно сокращаясь, этот разрыв достиг своего минимума к началу 1917 г. (83,9 % и 91,2 % находившихся на работах, соответственно). Однако затем он вновь стал неуклонно возрастать.

Таблица 25

Динамика трудового использования военнопленных Центральных держав из числа нижних чинов в военных округах Внутреннего района (в период с 1 мая 1915 г. по 1 января 1918 г.)[312]

Примечание: 1. В Таблице представлены данные по Московскому, Казанскому, Омскому, Иркутскому и Приамурскому военным округам. Данные по Туркестанскому военному округу не приводятся в связи с отсутствием в этом округе турецких военнопленных.

Причину данного явления мы видим в том, что среди турок доля лиц, признаваемых нетрудоспособными, была выше, нежели среди их союзников, за счет большого числа пленных:

— старших возрастных групп;

— находящихся на стационарном излечении (см. Таблицу 35);

— больных туберкулезом, имеющих ампутации конечностей после ранений и обморожений и признанных инвалидами по иным основаниям, но не возвращаемых на родину ввиду отсутствия соответствующего русско-турецкого соглашения.

Хотя у нас и нет объективных причин ставить вопрос о том, что турки чаще, нежели их союзники, уклонялись от участия в работах, данные Таблицы 26 указывают на то, что турецкие офицеры демонстрировали абсолютное пренебрежение к труду, резко отличаясь по этому признаку от офицеров австро-венгерской и германской армий.

Таблица 26

Динамика добровольной трудовой деятельности военнопленных Центральных держав из числа офицеров в военных округах Внутреннего района (в период с 1 мая 1915 г. по 1 января 1918 г.)[313]

Примечание: 1. Офицер мог быть привлечен к труду только на основании его личного ходатайства, заявленного в письменной форме; такой порядок был сохранен и в советский период.

2. В Таблице представлены данные по Московскому, Казанскому, Омскому, Иркутскому и Приамурскому военным округам. Данные по Туркестанскому военному округу не приводятся в связи с отсутствием в этом округе турецких военнопленных.

IV. Применение труда военнопленных Оттоманской империи в сельском хозяйстве вплоть до конца 1915 г. сдерживалось трудностями с обеспечением пленников мясом, которое в периоды полевых работ было сложно приобрести и практически невозможно сохранить. Для австрийцев, венгров и германцев оно заменялась соленым салом, что в отношении турок, по понятным причинам, было неприемлемо. Впрочем, с 1916 г. российские власти стали смотреть на этот вопрос сквозь пальцы, предоставляя земским управам самим искать выход из подобной ситуации.

V. Как уже говорилось ранее, политика, проводимая с конца 1915 г. великим князем Николаем Николаевичем, не предусматривала эвакуацию турецких военнопленных во внутренние регионы страны, в силу чего трудовое использование основной массы оттоманов ограничивалось пределами Кавказского военного округа. Причем небезынтересно отметить, что Николай Николаевич категорически отвергал все попытки ГУГШ «получить» у него хотя бы часть турок даже в обмен на равное количество военнопленных иной государственной принадлежности[314]. Таким образом, число оттоманов, работавших на большей части территории Российской империи, на протяжении всей войны, как видно из Таблицы 25, никогда не достигало даже 13 тыс. чел.

VI. По данным российского учета, среди турецких военнопленных практически отсутствовали «лица интеллигентных профессий или знающие специальные мастерства». К примеру, из ведомости Тамбовского уездного воинского начальника о движении военнопленных за февраль 1916 г. следует, что ни один из 106 находившихся в его распоряжении военнопленных «турармии» к лицам данной категории не относился[315]. Это обстоятельство в сочетании с относительно низким образовательным уровнем основной массы турок и, напротив, их высокими физическими данными, а также отсутствием на предприятиях квалифицированных переводчиков, способных разъяснить туркам порядок производственного процесса, предопределили использование оттоманов преимущественно на малоквалифицированных тяжелых работах.

В связи со сказанным выше неизбежно возникает вопрос, различались ли сферы применения труда аскеров из числа мусульман, с одной стороны, и христиан, с другой? При всей ограниченности имеющихся на этот счет сведений, ответить на него в определенной степени позволяют данные Таблицы 27. Как представляется, последние свидетельствуют о том, что при распределении военнопленных по различного рода работам российское командование не видело принципиальной разницы между турецкими мусульманами и христианами. И уж во всяком случае, труд последних не отличался более интеллектуальным характером. Безусловно, на тяжелых горных работах доля мусульман примерно в 1,5 раза превышала долю христиан. Однако, за последними наблюдался безусловный «приоритет» над мусульманами в сферах таких не менее тяжелых производств, как труд в МПС — в 1,7 раза (строительство железных дорог), в военном ведомстве — в 3 раза (как правило, это были земляные и погрузочно-разгрузочные работы), а в сфере земледелия и землеустройства — в 9 раз (это, в первую очередь, строительство и ремонт гидротехнических и мелиоративных сооружений).

Таблица 27

Распределение по работам турецких военнопленных различной конфессиональной принадлежности в военных округах Внутреннего района (в период с 1 января по 1 сентября 1917 г.)[316]

Примечание: Таблица составлена в результате суммирования данных на 1 января, 1 мая и 1 сентября 1917 г.

VII. Как работники, турки были склонны к конформизму в куда большей степени, нежели представители «дружественных национальностей», а тем более венгры и немцы.

В отличие от своих союзников, они обычно не требовали от работодателя улучшения пищи и условий проживания, а равно не устраивали бунтов и забастовок[317]. Так, весной 1916 г. русские рабочие прекратили погрузку угля в Мариупольском порту после того, как администрация отклонила их требование об увеличении заработной платы. Докеров заменили пленными славянами, как «наиболее надежными». «Надежные» сразу же отказались грузить уголь. Категорически! И не изменили своего решения даже после двухнедельного содержания под арестом на хлебе и воде[318]. Турки за эту работу взялись. Причем брались они не только за самую тяжелую, но и за самую грязную работу. Достаточно сказать, что когда осенью 1916 г. властям Рязани понадобился персонал для «ассенизационного обоза», они почему-то не стали комплектовать его расквартированными в городе австрийцами и германцами, а предпочли привезти группу пленных турок из г. Валуйки, отстоящего от Рязани на 700 км.[319] Кроме того, турки относительно редко решались на кражи, даже если работали на погрузке (выгрузке) продуктов питания, и с «пониманием» воспринимали факты того, что их зарплата на деле оказывалась меньше обещанной, чему не переставали возмущаться их союзники.

В итоге, военнопленные Оттоманской империи, не будучи формально отнесенными к числу представителей «дружественных национальностей», в представлении многих российских работодателей фактически таковыми являлись. Это можно видеть хотя бы из датированного 4 марта 1916 г. отношения в ГУГШ одного из уполномоченных Министерства торговли и промышленности, который просил выделить 500 военнопленных на металлургические предприятия С. С. Абамелек-Лазарева, подчеркивая, что «ходатайствует об отпуске исключительно славян. Или хотя бы с частью турок, ибо другие национальности опасны как в политическом отношении, так и в отношении поджогов, взрывов и т. п.»[320].

В целом же мы полагаем, что национальные приоритеты основной массы российских работодателей четко расставлены в письме Владимирской губернской земской управы от 8 февраля 1916 г. на имя губернатора, в котором управа ходатайствовала о направлении в ее распоряжение для производства дорожных работ «180 человек военнопленных, — предпочтительно славян, за их отсутствием — турок, а за отсутствием тех и других хотя бы и германцев»[321].

В пользу сказанного говорят и данные Таблицы 28. Правда, здесь сразу же необходимо оговориться, что единичные запросы на турок не идут ни в какое сравнение с желанием работодателей иметь в своем распоряжении военнопленных из числа славян, запросы на которых исчислялись сотнями. Однако, принимая во внимание тот факт, что венгров, например, вообще никто не просил, популярность турок следует признать относительно высокой.

При этом нетрудно заметить, что наибольшее предпочтение им отдавали строители железных дорог. Так, 2 августа 1915 г. Управление Московско-Киево-Воронежской железной дороги сообщало Начальнику штаба МВО, что «земляные работы [по] устройству станционной площадки на посту Москва II и второго главного пути сданы подрядчику Гвоздеву, который вследствие недостатка рабочих ходатайствует об отпуске в его распоряжение для указанных работ 100 чинов военнопленных турок или австрийцев-славян»[322]. 4 декабря 1915 г. Правление общества Владикавказской дороги информировало Управление по сооружению железных дорог МПС о том, что «в виду невозможности по обстоятельствам военного времени ныне производить наем рабочих в достаточном количестве», оно приняло решение «организовать применение труда военнопленных славян и турок для работ по ремонту полотна, развитию станций, окончанию постройки новых линий и ветвей и погрузочно-выгрузочных работ»[323].

11 февраля 1916 г. Управляющий Юго-Восточными железными дорогами доносил в Технический отдел Управления железных дорог, что запросил штаб МВО об отпуске военнопленных турок: 25 землекопов и 30 мостовщиков для работ на мосту реки Хопер на 502-й версте Харьково-Балашовской линии»[324]. 16 января 1917 г. Начальник работ по сооружению железнодорожных линий Гостинополье-Чудово и Волхов-Рыбинск писал в Управление по сооружению железных дорог МПС: «имею честь покорнейше просить Управление <…> об отпуске в мое распоряжение в ближайшем времени 10 000 человек военнопленных, причем представляется желательным, чтобы часть их составляли турки»[325]. 6 апреля 1917 г. Главноначальствующий городом Архангельском и водным районом Белого моря телеграфировал в МГШ: «для спасения Мурманской железной дороги необходимо самым экстренным порядком выслать <…> в Кемь и Кандалакшу 11 000 пленных, желательно турок, знакомых с земляными и каменными работами»[326].

Таблица 28

Отношение российских работодателей, представляющих различные сферы народного хозяйства, к турецким военнопленным как к потенциальной рабочей силе[327]

Как видно из данных Таблицы 29, турки составляли 6,1 % от общего числа военнопленных, занятых на строительстве основных железных дорог страны, тогда как их доля в структуре пленных Центральных держав была едва ли не вдвое меньшей (3,28 %)[328]. Причем помимо строящихся, турки трудились и на уже эксплуатируемых участках таких железных дорог, как Амурская, Екатерининская, Рязано-Уральская, Северная, Северо-Донецкая и др.[329]

Таблица 29

Количестве военнопленных Центральных держав, занятых на постройке основных российских железных дорог (по состоянию на 1 января 1917 г.)[330]

Внесли турки свой вклад и в строительство главнейшей стратегической магистрали тех лет — Мурманской железной дороги. К примеру, 10 октября 1916 г. штаб ПриамВО телеграфировал в ГУГШ о готовности к отправке на Мурманскую дорогу 1 660 военнопленных, 146 из которых составляли турки[331]. По другим данным, в январе 1917 г. только аскеров-армян на «Мурманке» насчитывалось 272 чел.[332] Кроме того, к апрелю 1917 г. сюда были переведены турецкие пленные, снятые со строительства иных, менее значимых железных дорог и, в частности, с 3-го участка дороги «Мга-Волхов-Рыбинск»[333].

В отношении погрузочно-разгрузочных работ, считаем необходимым подчеркнуть, что речь, в первую очередь, идет о работах в морских и речных портах. К примеру, в мае 1916 г. Начальник морского штаба Верховного Главнокомандующего писал Дежурному генералу при Верховном Главнокомандующем: «В виду крайне интенсивных работ по погрузке угля в Мариупольском порту, <…> прошу Вас о назначении в распоряжение коменданта этого порта 2 000 турецких пленных как наилучших работников»[334]. Несколько позднее, в сентябре 1916 г., Главное управление военных сообщений просило ГУГШ «назначить для работ по погрузке и выгрузке в одесском порту двести военнопленных турок, т. к. турки [к] данной работе очень привычны и обычно выполняли ее [в] одесском[335]. От высокопоставленных просителей не отставали и работодатели более скромного уровня. Например, в июне 1916 г. нижегородский предприниматель С. С. Орлов просил предоставить ему военнопленных для перегрузки угля из барж в вагоны железной дороги, уточняя: «если возможно, мне бы желательно пользоваться военнопленными турками». Причем, не дождавшись ответа, С. С. Орлов через несколько дней телеграфировал в ГУГШ: «Прошу срочно сделать телеграфное [распоряжение] отпуске военнопленных 300 чел., желательно турок»[336].

Хотя администрация промышленных предприятий крайне редко интересовалась национальностью пленных, исключения были и здесь. Например, 12 августа 1916 г. Правление АО цементного завода «Аиндар» телеграфировало в ГУГШ, что «ввиду недостатка рабочих <…> имеет честь почтительнейше ходатайствовать о предоставлении 30 пленных, желательно турок». Почти одновременно 50 пленных, «желательно турок», запросило правление Новороссийского АО по производству портландцемента «Орел»[337].

В отличие от промышленности, сельское хозяйство делало акцент как раз-таки на национальности работников, а вернее — на их культуре землепользования. Да и труд пленных крестьянин оценивал, руководствуясь собственными критериями, близкими к тем, которые еще в 1878 г. сформулировал управляющий одним из южнорусских имений: «на вязке снопов тридцать турок не управятся за десять наших девок»[338]… Иными словами, в годы Первой мировой войны представители данной сферы экономики относилось к военнопленным Оттоманской империи без особого энтузиазма. Правда, известно, что в марте 1916 г. Министр земледелия, получив информацию о том, что турок, якобы, снимают с полевых работ, забил тревогу «на самом высоком уровне»[339]. Но в целом, труд оттоманов в сельском хозяйстве (за исключением регионов Северного Кавказа) нашел лишь самое ограниченное применение, а их количество на полевых работах в отдельных уездах обычно не превышало 3–10 чел. и лишь в редких случаях достигало 30 и более человек[340]. В этой связи представляется далеко не случайным, что, оценивая вклад пленных турок в сельское хозяйство одного и того же уезда Ставропольской губ. (Медвеженского), в одном и том же 1916 г., И. В. Крючков в двух своих работах пришел к взаимоисключающим выводам, написав в одном случае, что «турецкие солдаты показали себя в целом неплохими работниками»[341], а в другом — «турецкие пленные оказались очень плохими работниками»[342].

Вообще-то, что касается «плохих работников», то, судя по данным Таблицы 28, турок прямо сочли таковыми авторы лишь 2-х запросов (из 27-и). Первый был составлен правлением Воскресенского сахарного завода братьев Молдавских, расположенного близ Белгорода, которое, не раскрывая мотивов, заявляло о желании видеть у себя «славян или немцев, но не турок и армян»[343]. Второй исходил от администрации свинцово-цинкового рудника «Эльборус», расположенного близ ст. Невинномысская, которая просила исключительно немцев, определяя турок как «банду дикарей», не способных работать на их «высоко технически оснащенном предприятии»[344]. (Для сравнения заметим, что в августе 1916 г. предприятие того же профиля, что и «Эльборус» — Владикавказское АО «Алагир», запросило для подземных работ на своем цинковом руднике именно турок[345]).

Однако как бы то ни было, сферы применения труда пленных Оттоманской империи, конечно же, не исчерпывались всем перечисленным выше. Во внутренних регионах России они работали в шахтах и открытых карьерах, добывая уголь, железную руду, цементное сырье, камень и т. д. Турки трудились на раскорчевке леса, на распиловке и заготовке дров и шпал, в сфере дорожного строительства, на гидротехнических и разного рода мелиоративных работах. Они состояли при городских, земских и уездных управах, где исполняли самые разные обязанности: от хлебопеков до санитаров психиатрических больниц. Их можно было увидеть на шпалопропиточных, цементных и сахарных заводах, на мельницах и в сапожных мастерских[346].

Особенно масштабным характером их труд отличался в КВО, где из пленных было сформировано 7 рабочих батальонов, не считая большого числа мелких инженерных команд и дружин. Турки ремонтировали дороги в тылу Кавказской армии, обслуживали гарнизоны и порты, обеспечивали деятельность этапных пунктов и промежуточных продовольственных магазинов, работали санитарами в полевых подвижных госпиталях и лазаретах Красного Креста, а также выполняли ряд иных функций, вплоть до строительства различных объектов в частных имениях[347]. Несмотря на неумение споро вязать снопы, турки, в общем-то, пользовались на Кавказском ТВД заслуженной популярностью. Современник вспоминал, что в Трапезунде при обилии воинских частей, маршевых рот и специальных рабочих команд, выполнять погрузочно-разгрузочные и хозяйственные работы… оказалось фактически некому. «Санитары высокой марки, инженеры с крупными именами — все это было, все честно старались — но… не было рабочих. "Дайте пленных турок, дайте пленных турок — хорошие, честные работники, живут тут, в Трапезунде; маршевые же команды — переменный состав". "Дайте мне 50 турок и я устрою дековильку (т. е. конно-рельсовую дорогу — В.П.)", — говорит инженер: "дайте 50 турок и я устрою так нам нужную баню; дайте 100 турок и я устрою отхожие места <…>" и т. д. "дайте турок на транспорты для работы в трюмах и у стрел, солдат укачивает", ну а на берегу то кто же вытащит провизию и сложит мешки муки в громадные штабели? Конечно же, турки»[348].

В отношении трудового использования гражданских пленных, следует заметить, что Совмин России еще 1 августа 1914 г. заявил о своем отрицательном отношении «к привлечению к обязательным работам подданных враждебных нам государств», считая, что «мера эта, имеющая в существе своем карательное значение, не оправдывается современными принципами ведения войны». Правда, названный орган оставил за собой право в будущем прибегнуть к такой мере, как к «способу воздействия на правительства воюющих с нами государств, поставивших застигнутых войной многочисленных русских рабочих и путешественников на принудительные работы»[349].

Однако по нашим оценкам, к использованию этого своего права российское правительство вплоть до конца войны практически не прибегало. Во всяком случае, для таких категорий турецких пленников, как «военнообязанные, оставленные в местах своего жительства» и «военнозадержанные», труд всегда оставался делом исключительно свободного волеизъявления. Что же касается «военнообязанных, интернированных во внутренние регионы страны», то для понимания степени вовлеченности названных лиц в сферу принудительных работ необходимо исходить из того, что в России они могли трудоустроиться одним из трех следующих способов.

1. Самостоятельно, в т. ч. и за пределами пункта интернирования (с разрешения губернатора), а также путем самозанятости в форме индивидуальной предпринимательской деятельности[350]. Так, в Ярославской губернии по состоянию на 10 января 1916 г. из 776 турок, «водворенных на жительство» в регион, 255 чел. были «отпущены на работы», в т. ч. в г. Ярославль — 76, в Любимский уезд — 66, в Рыбинский уезд — 31, в Ярославский уезд — 30; в Мышкинский уезд — 24, в г. Рыбинск — 22 и в Угличский уезд — 6[351]. При этом турки работали, в основном, грузчиками на пристанях, чернорабочими на лесопильных и кожевенных заводах, а также в булочных, кондитерских и хлебопекарнях губернского и уездных центров[352]. По данным, приводимым А. Т. Сибгатуллиной, в Калуге и Калужской губ. к лету 1915 г. многие военнообязанные турки «открыли свои лавки, по большей части квасные и кофейные». Другие устроились разносчиками газет, дворниками, чернорабочими или заняли в домохозяйствах должности грабарей, садовников и т. п.[353]

В основе своей, такой способ трудоустройства сохранялся и после Февральской революции, и после Октябрьской. К примеру, в августе 1917 г. Романово-Борисоглебским уездным комиссаром было выдано «военнообязанному турецкому подданному Махмуду Туюколы, 34 лет» удостоверение «на предмет приискания заработков и предъявления милиции»[354]. 22 июня 1918 г. Рязанский губпленбеж выдал военнообязанному Ибрагиму Юсуфу Фурдес оглы «вследствие его ходатайства» свидетельство в том, что «к временной его отлучке в разные города кроме Москвы, Петрограда и Смоленска, в целях подыскания себе работы препятствий не встречается». (С 1919 г. к приведенному перечню городов стали добавлять запрет на въезд в местности, «угрожаемые чехословаками и белогвардейцами»)[355].

2. В результате заключения (одобренного губернатором) трудового соглашения с представителем предприятия, расположенного, как правило, за пределами региона интернирования (иными словами, путем т. н. «вербовки»).

Данный способ трудоустройства распространялся только на неработающих военнообязанных; как правило, носил коллективный характер и широко практиковался на протяжении всей войны. Так, уже в мае 1915 г. Брянское каменноугольное общество поставило перед МВД вопрос «о переселении из гор. Усмань 160 военнопленных (читай «военнообязанных» — В.П.) турок на рудник Общества при ст. Алмазной Екатерининской железной дороги». Почти одновременно с ним Юго-Восточное горное управление Министерства торговли и промышленности поддержало просьбу Сулинского чугуноплавильного, железоделательного и труболитейного завода о предоставлении пленных для работы на рудниках завода, указывая, что «по имеющимся у него сведениям, в Острогожском уезде Воронежской губернии проживает партия военнопленных (читай «военнообязанных» — В.П.) турок, среди коих, оно, управление, могло бы найти некоторое число горнорабочих». Летом 1915 г. с аналогичными просьбами выступили правления обществ Северо-Донецкой и Семиреченской железных дорог (последней в предоставлении турок было отказано ввиду того, что работы предстояло вести в регионе, населенном этническими мусульманами)[356]. В октябре 1915 г. владелец самой крупной пекарни г. Бахмут П. М. Машурьянц, просил Екатеринославского губернатора разрешить ему привезти в Бахмут из Рязанской и Тамбовской губерний 15 военнообязанных турок-пекарей[357].

Список турецких гражданских пленных (военнообязанных), интернированных в г. Россошь Воронежской губ. и завербовавшихся на работы в августе 1916 г.

ГАВоронО. Ф. И-6. Оп. 2. Д. 475. Л. 4.

В 1916 г. группы вольнонаемных турецких военнообязанных в количестве от нескольких десятков до нескольких сот человек трудились на обслуживании станций Уральск и Верхний Баскунчак Рязано-Уральской железной дороги, а также возводили опоры моста через р. Неву в ходе строительства железнодорожной линии Петроград-Волхов. Кроме того, они работали в АО Тульский чугуноплавильный завод, в каменноугольных копях близ с. Побединка Рязанской губ., на Должанском антрацитном руднике княгини З. Н. Юсуповой в Донбассе и в ряде иных мест[358].

Об условиях труда этих людей можно в некоторой степени судить по следующему письму «подрядчика грузовых работ в г. Ярославле у пароходства общества «Кавказ и Меркурий и Восточное» на имя Ярославского губернатора от 24 июня 1915 г.: «ввиду волнения среди рабочих-грузчиков и ненормальности требуемых ими увеличения заработных цен покорнейше прошу <…> найти возможность разрешить мне нанять до 60 чел. рабочих из числа пленных славян или чехов (Так в тексте — В.П.) или турок, выселенных из пределов пограничных губерний на жительство в Романовский уезд Ярославской губ. Кроме платы за работу по 5 руб. за 1 000 пудов выгруженного или нагруженного товара, еще особо расходы по их содержанию и по содержанию 4 чел. охраны я принимаю на свой счет»[359]. Однако в целом, условия труда военнообязанных ничем принципиально не отличались от тех, в которых находились военнопленные. К примеру, на Рязано-Уральской железной дороге в 1915 г. действовали единые «Правила применения труда военнопленных и военнообязанных». Судя по этому документу, никаких различий между двумя названными категориями пленников он не предусматривал. Люди эти содержались совместно, подчинялись общему для них распорядку и довольствовались по одним и тем же нормам. На них налагались одинаковые дисциплинарные взыскания, и даже оружие по военнообязанным могло применяться в тех же случаях и в том же порядке, как и по военнопленным[360].

3. Что же касается тех, кто не сумел или не пожелал трудоустроиться одним из перечисленных выше способов, то эти люди могли быть принудительно привлечены к выполнению срочных работ, имевших важное государственное значение. Причем по нашим оценкам, такой способ трудоустройства военнообязанных носил характер крайней меры и нашел весьма ограниченное применение. К примеру, 4 августа 1915 г. Департамент полиции уведомлял Ярославского губернатора, что «ввиду недостатка рабочих по погрузке и выгрузке вагонов и барж с хлебом и фуражом для армии Министерством внутренних дел разрешено предоставить в распоряжение уполномоченных Главного управления земледелия и землеустройства по району Московско-Казанской железной дороги <…> военнообязанных турок-грузчиков, водворенных в Ярославской губернии»[361]. Кроме того можно отметить, что осенью 1916 г. труд турецких военнообязанных принудительно использовался на полевых работах в той же Ярославской губ.[362]

Конец принудительным работам положили Октябрьская революция и Брестский мир, в результате которых гражданские пленные Центральных держав фактически обрели статус иностранцев, временно находящихся на территории России и не являющихся субъектами обязательной трудовой повинности. Небезынтересно отметить, что такой подход вызывал протесты работников отдельных советских органов. Например, 25 февраля 1921 г. Начальник управления по эвакуации населения Уральской области обращал внимание руководства Центрэвака на то, что еще не репатриированные турецкие подданные, проживающие на территории региона, в настоящее время «не подлежат трудмобилизации, что конечно создает ненормальность и явный вред государству, т. к. эти элементы, во-первых, являются потребителями, но отнюдь не производителями. Это с одной стороны. И эти лица в настоящий трудный момент занимаются поголовной спекуляцией, что создает большой ущерб для государства, с другой стороны. А посему губэвак считает далее это нетерпимым и в корне ненормальным явлением и просит Вас дать соответствующее разъяснение по поводу их реэвакуации или дать соответствующие мотивы по борьбе с этим нежелательным явлением»[363]. Впрочем, есть веские основания полагать, что в иных регионах страны власти боролись с «этим нежелательным явлением», не запрашивая у Центра ни разъяснений, ни «соответствующих мотивов». Во всяком случае, по нашим данным, летом 1921 г. принудительный труд турецких подданных применялся на уборке урожая в Саратовской губернии и на Северном Кавказе[364].

Несколько по-иному ситуация складывалась на Украине, где в 1919 г. имела место попытка привлечь турок к тыловым работам. Связано это было с тем, что в соответствии с национальным законодательством этой страны, трудовой мобилизации мог подлежать любой иностранец, если у Украины отсутствовали дипломатические отношения с государством его подданства. Турция же относилась именно к числу последних, в отличие, например, от Персии. Впрочем, выход был найден и здесь, и 25 июня 1919 г. Правовой отдел НКИД Украины разъяснил заинтересованным органам и учреждениям, что турецкие подданные не подлежат тыловым работам, по-скольку находятся под защитой персидского консульства в Киеве[365].

В заключение считаем необходимым добавить, что работодатели, как правило, избегали страховать военнообязанных от несчастных случаев и на случай болезни. Естественно, это не могло не приводить к драматическим последствиям. К примеру, 1 июня 1916 г. интернированный в Ярославль Хамди Балджи оглы, работавший по найму на погрузке фуража в вагоны железной дороги, в результате несчастного случая потерял последние фаланги двух пальцев левой руки. Спустя несколько дней, не добившись никакого вознаграждения от своего подрядчика, этот человек писал губернатору: «Не имея буквально никаких средств к жизни, существуя лишь поденным заработком на грузовых работах, я в настоящее время нахожусь в крайне бедственном положении, т. к. лишившись трудоспособности, не имею на кусок насущного хлеба». Судя по дальнейшей переписке, Ярославский губернатор искренне пытался помочь турку, последовательно обращаясь за содействием и к администрации железной дороги, и к уполномоченному Министерства земледелия, и к старшему фабричному инспектору губернии. Однако получив везде обоснованный отказ, в итоге мог лишь рекомендовать Хамди Балджи оглы попытаться решить данный вопрос через суд[366].