Турецкие военнопленные и гражданские пленные в России в 1914–1924 гг.

Глава десятая Участие в Первой мировой войне и Гражданской войне в России. Боевой путь 1-го стрелкового полка турецкой Красной армии

Характерной особенностью пленных турок было то, что на протяжении всей истории вооруженного противостояния между Российской и Оттоманской империями они категорически избегали любого участия в русской смуте или в борьбе России с какой-либо третьей державой. Как правило, не находили у турок отклика и предложения о переходе на российскую службу, хотя еще в 1696 г., во время осады Азова, их призывал к тому сам Петр Великий, обещавший османам, что «вам в вере вашей тесноты не будет, а пожалованы будете его государской милостью жалованием и кормами против того, которые ваши братья, будучи в своей вере, ему, великому государю, служат»[677]. Правда, из приведенного выше правила известны два исключения:

— в августе 1774 г. группа военнопленных Русско-турецкой войны 1768–1774 гг., интернированных в г. Керенск Воронежской губ. (до 30 чел.), добровольно приняла участие в обороне города от пугачевцев[678];

— в 1789–1791 гг. около 120 военнопленных Русско-турецкой войны 1787–1791 гг., опять же добровольно, проходили службу на Балтийском флоте, и участвовали в Русско-шведской войне 1788–1790 гг.[679]

I. Что же касается рассматриваемых хронологических рамок, то применительно к периоду Первой мировой войны нужно отметить следующее:

а) Служба в армии детерминировалась российским подданством, принять которое пленные Центральных держав не могли по причинам, указанным в Главе 9.

б) Вплоть до конца 1917 г. Петроград не стремился привлечь турок на русскую службу и даже к самой этой мысли относился скорее отрицательно.

в) Несмотря на существование правовых запретов, турецкие военнопленные, вне зависимости от их вероисповедания, регулярно возбуждали ходатайства о поступлении на русскую службу. При этом мусульмане получали отказы со ссылкой на действующее законодательство, а христиане, кроме того, еще и на приказ Верховного Главнокомандующего великого князя Николая Николаевича, сформулированный им в мае 1915 г. следующим образом: «все просьбы (турецких — В.П.) военнопленных армян и греков о разрешении вступить в ряды русской армии должны быть отклоняемы на месте»[680].

в) Из военнопленных мусульман стремление перейти на русскую службу демонстрировали преимущественно офицеры. Наиболее ярким примером здесь может служить коллективное ходатайство 13 турецких военнопленных (в чине от лейтенанта до майора), которое они подавали как минимум дважды (20 июня и 15 октября 1917 г.), указывая на свое желание «принести России пользу службой в армии или на фронте или в другом месте»[681].

г) Из военнопленных христиан наибольшую настойчивость в этом вопросе проявляли армяне. К примеру, 4 ноября 1916 г. 10 аскеров-армян, работавших на строительстве железной дороги «Казань-Екатеринбург», возбудили ходатайство о зачислении их на службу в армию»[682]. В апреле 1917 г. еще 130 солдат-армян, расквартированных в ПриамВО, постановили: «Повергнуть [к] стопам Временного правительства ходатайство отправиться на фронт или же всем пойти на помощь крестьянам по устройству полей»[683].

д) Если мусульмане из числа гражданских пленных на русскую службу не стремились, то о христианах этого сказать никак нельзя. Так, уже к 22 октября 1914 г. Мариупольская армянская община организовала отряд добровольцев в количестве до 80 турецко-подданных армян и возбудила ходатайство перед Военным министром об их перевозке в Тифлис для дальнейшей борьбы «с общим врагом турками». 20 ноября 1914 г. Черноморский губернатор телеграфировал Наместнику: «Ко мне начали обращаться турецко-подданные греки и армяне с просьбами о зачислении их добровольцами в русские войска, действующие против турок».[684]

Подобных прошений поступало множество, и частью они были удовлетворены. Небезынтересно отметить в этой связи, что в период своего пребывания во внутренних регионах России (отпуск, командировка и т. п.), бойцы армянских дружин, являвшиеся подданными Турции, регистрировались полицией (но не воинскими начальниками), и за ними устанавливался надзор, как и за всеми подданными враждебных держав. Полагаем, что указанный порядок был небезупречен. Хотя бы уже потому, что не учитывал принадлежность этих людей к вооруженным силам. В результате дружинники фактически оказывались предоставленными самим себе. К примеру, 7 декабря 1915 г. доброволец 1-й армянской дружины турецкий подданный Г. А. Цашкьян был уволен в отпуск в г. Харьков «по своим делам», а не позднее 7 января 1916 г. переехал из Харькова в г. Старый Оскол Курской губ., где и находился до 24 февраля. При этом ни Старооскольский уездный исправник, ни Помощник начальника губернского жандармского управления, курировавший названный уезд, так и не задались вопросами, по каким причинам Г. А. Цашкьян самовольно изменил место проведения отпуска, с какой целью прибыл в Старый Оскол, почему проживал в этом городе целых полтора месяца и пр. Однако, принимая во внимание тот факт, что Эрзерумская наступательная операция Кавказской армии проходила с 28 декабря 1915 г. по 18 февраля 1916 г., можно с высокой степенью вероятности предполагать, что означенный боец-доброволец сделал все, чтобы телеграмма командира дружины, отзывающая его из отпуска в связи с началом на фронте активных боевых действий, адресата в Харькове не нашла. И сделал это не только без особого труда, но и фактически с ведома российских властей[685].

II. Что касается Гражданской войны в России 1918–1921 гг., то, хотя турецкие подданные и здесь не проявили особой активности, они сражались на стороне и советской власти, и ее противников, в рядах как общевоинских, так и своих национальных формирований. Если говорить о последних детальнее, то, по нашим данным, в составе Красной армии в разное время действовали следующие турецкие воинские части и подразделения:

1. Турецкая рота 1-го татаро-башкирского батальона (1918 г.). Хотя в документах Архивного фонда РФ нам не удалось обнаружить никаких сведений о данном формировании, оно упоминается как в отечественной, так и в зарубежной историографии, в т. ч. и турецкой[686]. В частности, по мнению Н. Субаева, отдельная турецкая рота была сформирована в Москве в июне 1918 г. В конце того же месяца она прибыла в Казань и «во время ожесточенных боев под Сызранью», т. е. во второй половине сентября 1918 г., вошла в состав 1-го татаро-башкирского батальона[687]. В другой своей работе Н. Субаев указал, что 26 сентября 1918 г. на совещании турецких социалистов в Казани было принято предложение о расширении названной роты до батальона[688]. Из иных источников следует, что в формировании роты большую роль сыграли Центральная мусульманская военная коллегия (ЦМВК) и лично М. Субхи[689].

К сожалению, ни один из приведенных фактов авторы не подкрепили ссылками на документы. Это не позволяет сегодня назвать ни орган, принявший решение о формировании роты, ни даты ее образования; совершенно неясен состав части; остаются без ответа вопросы о том, где, когда и по чьему приказу она оказалась расформирована, ибо после сентября 1918 г. о существовании роты ни в одном из источников больше не упоминается. Заметим также, что сам факт создания отдельной турецкой роты в Москве в июне 1918 г. вызывает серьезные сомнения, поскольку речь тогда приходится вести о грубом нарушении советской стороной условий Брестского договора, совершаемом буквально «на глазах» турецкой делегации в составе смешанной русско-германской (репатриационной) комиссии[690].

Впрочем, полагаем, что «тайну» данной части еще в 1967 г. фактически раскрыл М. А. Персиц. Отметив, что в 1918 г. «под Казанью героически сражался коммунистический отряд из турецких интернационалистов», этот автор назвал и источник своей осведомленности — выявленные им в бывшем Центральном партийном архиве Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС[691] письма В. И. Ленину и Я. М. Свердлову ответственного работника Комиссариата по делам мусульман Наркомнаца РСФСР Ш. Н. Ибрагимова, датированные 23 августа 1918 г. В этих документах руководителям государства сообщалось, что «партия турецких коммунистов уже доказала на деле свою приверженность коммунистическим идеалам, организовав партизанский отряд, успешно сражающийся в рядах советских войск под Казанью»[692].

Ссылка на «партизанский отряд» многое ставит на свои места. Восстание Чехословацкого корпуса в конце мая 1918 г. и возвращение основных его сил из Сибири к Волге и Уралу в целях создания нового антигерманского фронта сопровождалось, наряду с прочим, расправами военнослужащих корпуса над пленными Центральных держав. Явление это настолько выходило за рамки эксцессов, что вызвало обеспокоенность правительств Германии, Австро-Венгрии и Турции[693]. Более того, оно встревожило руководство МККК, которое еще в начале июня обратило внимание РОКК на то, что «вследствие возникновения военных действий на чехословацком фронте, а также на территории Западной Сибири, положение находящихся в этих районах военнопленных <…> стало в высшей степени тяжелым и неопределенным»[694].

В условиях «тяжести и неопределенности» часть пленных предпочла при приближении чехословаков покинуть места своего расквартирования и скрыться в ближайших лесах, организовав там стихийные «партизанские» отряды. Полагаем, что один из них и вошел в историю как рассматриваемая здесь «турецкая рота». Иными словами, речь идет о воинской части хотя и реально существовавшей, но временной и непрочной, что подтверждается ее внезапным исчезновением уже в сентябре 1918 г., т. е. после того, как положение личного состава «роты» стало менее тяжелым и более определенным.

2. Турецкий коммунистический отряд (по другим данным — «Восточный интернациональный отряд» и даже «Интернациональный восточный полк»), входивший в состав вооруженных сил Крымской Советской Социалистической республики в мае-июне 1919 г. К сожалению, об этой части известно едва ли не меньше, чем о предыдущей. М. Х. Султан Галлиев в свое время писал о том, что отряд был укомплектован «красными татарами и турецкими рабочими»[695]. По мнению В. А. Воднева, «ядро» части «составляли турецкие военнопленные»[696]. И. Ф. Черников утверждал, что обнаружил в бывшем Партийном архиве Крымского обкома Компартии Украины «интересные данные» о деятельности М. Субхи в Крыму в апреле 1919 г. «по формированию из бывших турецких военнопленных боевого отряда Красной Армии»[697]. Правда, чем же эти данные так интересны, И. Ф. Черников, увы, не поделился, что заставляет задуматься над позицией М. А. Персица, который предпочел лишь вскользь коснуться данного формирования[698].

Таким образом, пока можно определенно говорить лишь о том, что в указанный период М. Субхи и ряд его соратников действительно находились в Крыму и, по крайней мере, пытались сформировать добровольческий интернациональный отряд, используя для этой цели две доступные им категории турецких подданных: собственно этнических турок и крымских татар.

3. Турецкая рота (по другим данным — «Особая турецкая рота») Отдельного персидского интернационального отряда (позднее — полка) I Армии Туркестанского фронта. Хотя в ходе Гражданской войны это подразделение практически никак не проявило себя и почти не упоминается в исторической литературе, оно, по нашим оценкам, явилось первым реальным турецким формированием в революционной России, причем таким, которое имеет наибольшие основания претендовать на звание «интернационального»[699].

Правовой основой создания роты стал Приказ Реввоенсовета Республики (РВСР) от 26 августа 1919 г. № 1363/268, которым предписывалось «добровольцев: персов, турок, а также других мусульман восточных национальностей, набирать при военных комиссариатах Петрограда, Москвы, Казани, Симбирска и Самары и затем направлять в распоряжение Революционного Военного Совета (РВС) Туркестанского фронта. Набор производит Центральное бюро коммунистических организаций народов Востока при ЦК РКП (б)». Далее приказ требовал из направленных комиссариатами добровольцев «формировать отдельные батальоны, которые в дальнейшем и в пределах фронта развертывать в крупные войсковые соединения»[700]. Хотя формулировки названного приказа звучат ясно и недвусмысленно, штаб Туркестанского фронта не сразу решился на формирование «отдельных батальонов» из вышеуказанных добровольцев. Лишь 3 апреля 1920 г., под давлением персидских (а возможно — и турецких) коммунистов, он… запросил РВСР о том… «насколько такие формирования допустимы». Ответная телеграмма РВСР, как мы полагаем, достойна того, чтобы быть опубликованной полностью: «Согласно заключению Военной комиссии при Федерации иностранных групп РКП (б) по формированию интернациональных частей Красной армии, формирование из персидских и турецких солдат более роты представляется нецелесообразным, т. к. политическая благонадежность указанных национальностей Военной комиссии совершенно неизвестна»[701].

Таким образом, помимо того, что РВСР попросту уклонился от прямого ответа; помимо того, что он не подтвердил и не опроверг собственный приказ от 26 августа 1919 г. № 1363/268 (который, к слову, никогда не отменялся и до июля 1920 г. не изменялся); помимо того, что он не счел нужным выяснять точку зрения Центрального бюро коммунистических организаций народов Востока, которому создание таких формирований прямо вменялось в обязанность, — этот орган почему-то заинтересовался мнением Военной комиссии при Федерации иностранных групп РКП (б) по формированию интернациональных частей Красной армии, — учреждения, на которое создание воинских частей из представителей зарубежных стран мусульманского Востока никогда не возлагалось и формированием которых оно никогда не занималось. (Впрочем, последнее и без того видно из приведенной телеграммы).

Тем не менее, в апреле 1920 г. Отдельный персидский отряд в составе около 300 чел. был все-таки сформирован[702]. Турецкая рота входила в него как минимум на протяжении пяти месяцев. О настроениях личного состава этого подразделения судить сложно. Так, 6 мая 1920 г. один из турецких коммунистов просил М. Субхи «принять меры» в отношении красноармейца Али Ахмеда, который накануне «вел провокации» среди личного состава, утверждая, что «как будто Вы, тов. Субхи, продали их советской власти за 5 млн руб. золотом». Лидер турецких коммунистов отреагировал на обвинение болезненно, что видно из его резолюции: «сделать расследование и беспощадно наказать провокатора»[703]. Небезынтересно также отметить, что провозглашение в Энзели в июне того же года Гилянской Республики вызвало тревогу у военнослужащих роты, не желающих сражаться за интересы Персии, пусть и революционной. В этой связи в сентябре 1920 г. политотдел Отряда даже направлял в орган-предшественник ЦК КПТ — Центральное бюро турецких коммунистических организаций (ЦБ ТКО) — письмо, в котором то ли жаловался, то ли выговаривал турецким коммунистам по поводу того, что «в последнее время замечаются побеги и дезертирства красноармейцев турков»[704].

4. 1-й стрелковый полк турецкой Красной армии (по другим данным — «1-й стрелковый турецкий полк», «Турецкий стрелковый красный полк»). Хотя речь идет о самой крупной (до 800 чел.) и наиболее боеспособной турецкой воинской части, сформированной в рассматриваемый период на территории, подконтрольной советской власти, даже во времена особенно активных исследований движения иностранных интернационалистов в СССР, т. е. в 60-е — 70-е гг. XX в., «красный турецкий полк» удостоился лишь фрагментарного упоминания в работах Ю. А. Багирова, А. Б. Кадишева, И. А. Таиряна и немногих других авторов[705]. Впрочем, в трудах зарубежных историков, в т. ч. и турецких, данному полку уделено еще меньше внимания[706].

В этой связи считаем необходимым остановиться на этой воинской части подробнее, отметив, в первую очередь, что турецкий полк двухбатальонного состава формировался в период с июня по октябрь 1920 г., в основном — в Баку и — отчасти — в Екатеринодаре и на х. Романовский Кубанской обл. Инициатива создания полка всецело принадлежала турецким коммунистам, особенно активно развернувшим свою деятельность в Баку сразу же после установления советской власти в Азербайджане (28 апреля 1920 г.). Не позднее 20 июня 1920 г. названная инициатива была поддержана РВСР, признавшим необходимым формирование «специальных турецких частей <…> на случай возможной помощи революционному движению в соседних мусульманских странах» и возложившим эту обязанность на Ревком Азербайджана и РВС Кавказского фронта[707]. (В то же время, Анкара довольно долго взирала на полк откровенно настороженно, и еще 7 сентября 1920 г., т. е. незадолго до отправки этой воинской части в Турцию, представитель ВНСТ заявлял, что его страна «в людском составе не нуждается». Впрочем, спустя две недели эта позиция была изменена на прямо противоположную[708]).

Характерно, что основную работу по комплектованию полка личным составом взяло на себя ЦБ ТКО, поддержанное командованием XI Красной армии Кавказского фронта. Энергия, проявленная летом 1920 г. немногочисленными турецкими коммунистами и социалистами, поистине впечатляет. В поисках добровольцев из числа еще остающихся в России бывших военнопленных и интернированных соотечественников, ЦБ ТКО командировало своих людей в Поволжье, Центральные регионы страны, на Северный Кавказ и даже Урал «с целью вербовки из среды турецких военнопленных аскеров и рабочих в турецкий коммунистический отряд»[709]. Основные «агитационно-вербовочные бюро (пункты)» были развернуты в Астрахани, Екатеринодаре, Майкопе, Нальчике, Ростове, Ставрополе и на х. Романовский.

Численность полка росла столь быстро, что М. Субхи уже к концу июля поставил перед собой еще более амбициозные цели. 3 августа 1920 г. он обратился в президиум Съезда трудовых горцев Кубанской области и Черноморского округа с просьбой начать «формирование черкесских конных полков и передачу их в Баку в красную турецкую дивизию (Курсив наш — В.П.)», т. к. «страницы прошлого полны указаний на то, что черкесы всегда близко к сердцу принимали интересы братского турецкого народа»[710]. Поскольку на просьбу съезд не отреагировал, М. Субхи предложил укомплектовать дивизию путем мобилизации турецких граждан, проживающих на территории Азербайджана. Но это предложение отверг уже РВС XI Армии.

Однако как бы то ни было, к середине октября 1920 г. формирование полка было, в основе своей, завершено. Как можно понять из изложенного выше, часть комплектовалась исключительно на добровольной основе, а ее военнослужащих объединяло этноконфессиональное единство и общая для всех цель — вернуться на родину (вне зависимости от действительных политических убеждений и дальнейших планов конкретных лиц)[711]. Данное обстоятельство во многом объясняет тот успех, который сопутствовал формированию полка, и одновременно дает основания поставить под сомнение его революционный и интернациональный характер. В этой связи мы считаем, что в свое время А. Н. Хейфец выразился совершенно справедливо (как по форме, так и по существу), когда написал, что «после советского переворота (т. е. после 28 апреля 1920 г. — В.П.) в Баку начали съезжаться турецкие военнопленные для возвращения при первой возможности на родину (Курсив наш — В.П. ). Они создали добровольческий полк»[712]. То есть не «интернациональный», но лишь «добровольческий». В пользу этого говорит и письмо командира полка от 20 сентября 1920 г., в котором тот сообщал М. Субхи, что 96 турок, накануне прибывших в качестве пополнения из Астрахани, отказываются от зачисления в полк, мотивируя это тем, что они направлялись в Баку для своей последующей репатриации, а не для продолжения службы[713].

Антагонизм между офицерами и рядовыми в части отсутствовал. Командный состав имел определенный боевой опыт и соответствовал занимаемым должностям как по уровню специальной подготовки, так и по своим моральным качествам. Достаточно сказать, что офицеры полка, в т. ч. и его командир Мамед Эмин, позволили себе получить зимнее обмундирование лишь в декабре 1920 г., только после того, как был экипирован весь рядовой состав. Вопреки распространенному сегодня мнению о материальной заинтересованности иностранцев, поступавших на службу в Красную армию, денежное содержание военнослужащих полка трудно назвать высоким. Жалованье всех офицеров (вне зависимости от занимаемой должности) составляло 7,5 тыс. руб., а рядовых — 3,5 тыс. руб. в месяц. При этом в Баку в этот период сотня папирос стоила 1 600 руб., услуги носильщика на вокзале оценивались в 50 руб., а поездка на извозчике обходилась в среднем в 500 руб.[714]

Личный состав полка получил неплохую политическую подготовку, а доля коммунистов в нем приближалось к 7 %. Тем не менее, органы советской власти, вероятно, сочли этого недостаточным и 16 сентября 1920 г. чрезвычайный и полномочный представитель РСФСР в Турции и Персии Ш. З. Элиава, обращаясь лично к М. Субхи, писал: «Необходимо немедленно усилить политическую работу в турецком полку, предназначенном через 10 дней к отправке в Турцию. Прошу выделить возможно большее число лучших коммунистов из имеющихся у Вас и срочно направить их с соответствующими инструкциями в турецкий полк»[715].

Вместе с тем, к моменту отправки полка на родину, его личный состав был обеспечен обувью и зимним обмундированием не более, чем на 50 %. Ощущался недостаток в средствах транспорта и санитарном имуществе. Лишь во второй половине сентября турки получили оружие (значительная часть которого, кстати, вышла из строя в первые же дни боев): винтовки без штыков и 6 пулеметов, а наиболее массовое пополнение (277 чел.) «догнало» полк уже на пути в Турцию. Небезупречным оказался и план перемещения полка из Баку через Евлах, Агдам, Шушу и Герусы в Нахичевань, занятую к тому времени турецкими войсками. Тот факт, что один из участков указанного маршрута пролегал через Зангезур (Сюник), т. е. территорию независимой Армении, не остановил авторов плана перехода, поскольку здесь находились части XI Красной армии, введенные в Зангезур в соответствии с соглашением между РСФСР и Республикой Армения от 10 августа 1920 г. в целях создания условий для мирного разрешения спора между Ереваном и Баку по поводу государственной принадлежности данного региона. При этом не было учтено ни растущее недовольство населения Зангезура присутствием Красной армии, ни все более обостряющиеся армяно-турецкие отношения, вылившиеся в конце сентября в полномасштабные военные действия[716]. Хуже того, составителей плана не заставило отказаться от его реализации даже восстание населения Зангезура, вспыхнувшее 10 октября и приведшее к тому, что уже через полторы недели повстанцы, возглавляемые Гарегином Нжде, практически вытеснили части XI Красной армии за пределы своего региона.

В таких условиях турецкий полк 24 октября 1920 г. прибыл в Герусы и на следующий день вошел в состав специально созданной для подавления восстания Зангезурской ударной группы войск (ЗУГВ), возглавляемой начдивом П. В. Куришко (Курышко)[717]. Очевидно, что командование ЗУГВ отнеслось к такому подкреплению без энтузиазма, ибо вполне сознавало, что наличие турок в составе группы войск вызовет в создавшихся условиях особое негодование армян, многократно усилит их сопротивление и, в конечном итоге, сделает умиротворение мятежного региона проблематичным. Не добавляло командованию оптимизма и появление среди красноармейцев листовок, распространяемых повстанцами: «Товарищ солдат! Я знаю, ты не забыл меня, армянского солдата, который рядом с тобой погибал на высотах Палантенкена, увязал в снегах Эрзерума в борьбе с нашим общим врагом — турками <…> Ты пошел на меня, своего брата, забыл кровь, пролитую вместе. Тебя поставили рядом с турками, <…>, рядом с историческими врагами России. Не могут они быть твоими друзьями, не верю я!»[718].

В этой связи анализ боевых документов конца октября 1920 г. наводит на мысль, что штаб группы вольно или невольно пытался как-то… дистанцироваться от турецкой воинской части. Так, в первые дни своего пребывания в ЗУГВ полк не получал никаких конкретных задач; он не был придан ни одной из пяти бригад группы и не включен в состав ни одной из трех ее боевых колонн; только командиру турецкого полка был дан приказ в будущих боях «ни в коем случае не трогать мирное население, не чинить никаких беззаконных реквизиций и конфискаций»[719]. Но наибольшее внимание привлекает приказ Командира группы от 27 октября 1920 г. № 03/оп. В этом документе, помимо констатации факта, что «противник занимает тракт Каракилисе — Ангелаут — Нахичевань», и формулирования задач каждой из боевых колонн, содержится чрезвычайно любопытный момент: если от командиров всех колонн требовалось закончить сосредоточение в назначенных районах к исходу дня 31 октября и начать наступление с рассветом 1 ноября, то Мамед Эммин получил приказ «с рассветом 31 октября перейти в наступление на с. Яйджи, выбив и уничтожив противника в этом районе двинуться по дороге на Вагуды — Каракилисе — Шеки — Ангелаут — Шукар и далее на Нахичевань»[720].

Таким образом, туркам прямо предписывалось начать наступление на 24 часа раньше остальных сил ЗУГВ и в течение суток в одиночку продвигаться вдоль тракта, на котором, по данным разведки, как раз и располагался противник… Совершенно очевидно, что выполнение данного приказа в лучшем случае обескровило бы полк в первый же день боев. В худшем — повстанцы позволили бы туркам углубиться в их оборону, после чего полк был бы окружен и уничтожен. Причем остальные части ЗУГВ вряд ли смогли бы оказать ему своевременную и эффективную помощь, т. к., во-первых, 31 октября они еще только занимали районы сосредоточения, а во-вторых — такой вариант развития событий приказом вообще не предусматривался.

К счастью для турок, Г. Нжде не стал ждать проявления инициативы со стороны Красной армии. На рассвете 30 октября армяне сами атаковали по всему фронту группы и продвинулись практически до Герусы. Тем не менее, командованию ЗУГВ удалось восстановить положение и 1 ноября перейти в наступление в соответствии с первоначальными планами. В тот же день турецкий полк поступил в подчинение командира второй боевой колонны, включавшей в себя до этого лишь 103-й и 105-й кавалерийские полки.

В последующие сутки именно в полосе данного оперативного соединения разгорелись наиболее кровопролитные бои, предопределенные отчасти значением для противника Яйджи как важного опорного пункта, отчасти — самим фактом наличия в составе колонны турецкого полка. В период со 2 по 4 ноября село неоднократно переходило из рук в руки, и даже оперсводки штаба ЗУГВ передают особое ожесточение сражающихся. «Частями колонны 2 ноября было занято с. Яйджи, где изрублено до 100 чел.»; «Во время занятия с. Яйджи (3 ноября — В.П.) жители, оказывая упорное сопротивление, стреляли с крыш и [из] окон домов. Потери наши и противника не выяснены, пленных не взято»; «Население Яйджи частью отступило с бандами (4 ноября — В.П.), частью изрублено на месте»[721]. (Слово «изрублено» вряд ли относился к действиям турок, которые не имели даже штыков).

Еще 2 ноября 105-й кавполк ввиду больших потерь был отведен в тыл. Кавалеристов сменил 247-й стрелковый полк. Однако полностью сосредоточиться на позициях эта часть смогла лишь к 4 ноября.

Не более успешно операция развивалась и на участках двух других боевых колонн. С каждым днем все явственнее обозначался кризис тылового обеспечения. Уже 3 ноября в донесении штаба ЗУГВ было признано, что «доставка продфуража и огнеприпасов действующим частям возможна только на вьюках, за отсутствием коих части лишены возможности снабжаться правильно, своевременно и в достаточном количестве. Ощущается недостаток в обмундировании и, главным образом, в обуви»[722].

Тем не менее, штурм Яйджи 4 ноября привел к расчленению сил повстанцев и столь поспешному их отступлению, что в штабе ЗУГВ, вероятно, возникло ощущение долгожданного перелома. Этот момент командование группы войск сочло подходящим для того, чтобы предпринять еще одну попытку избавиться от турок. В 10 час. М. Эмину был дан приказ привести полк в боевую готовность, а после полудня — начать движение в направлении Нахичевани по указанному ранее маршруту[723]. Причем имеющиеся в нашем распоряжении документы не позволяют ответить на вопрос, удалось ли туркам в тот день получить хотя бы боеприпасы.

О том, что происходило далее, лаконично говорит оперсводка штаба группы от 6 ноября: «двигавшийся в направлении Каракилисе турецкий полк в районе (селений — В.П.) Агуды, Вагуды был обстрелян противником (400 штыков), занимавшим высоты Каракилисе. Вследствие порчи почти всех пулеметов (5 из 6) и значительного количества винтовок, и отсутствия патронов (Курсив наш — В.П.) полк начал отход на Яйджи, но ввиду сильного тумана и ненадежных проводников, сбился с пути и в 12 час. 6 ноября прибыл в Герусы»… где тут же получил приказ в 5 час. утра 7 ноября выступить на Яйджи[724]. Тем не менее, в оставшееся время М. Эмин сумел связаться по прямому проводу с Баку и провести переговоры с некоторыми из членов ЦК КПТ. Доложив, что «аскеры совершенно голые и босые в снежно-дождливых погодах при отсутствии санитарных имуществ болеют десятками людей», он попросил содействия ЦК в отводе полка на отдых и обеспечении его необходимым вооружением, обмундированием, санитарным имуществом и транспортом. Однако члены ЦК ответили лишь словами утешения и поддержки. Не дали они никакого конкретного обещания и на просьбу командира полка прислать хотя бы продукты и 1–2 млн руб. мелкими купюрами «для производства покупок»[725]. (Последнее было связано с тем, что с 6 ноября нормы продовольственного обеспечения в частях ЗУГВ были сокращены вдвое).

Во второй половине дня 7 ноября полк вернулся на позиции в районе Яйджи. Из переписки штаба группы видно, что там не сразу удалось решить, какой из полков, составлявших к тому времени вторую колонну, должны сменить турки: 247-й стрелковый или 103-й кавалерийский, — поскольку и тот, и другой находились далеко не в лучшем состоянии. Наконец, выбор был сделан в пользу последнего, ибо в нем из 310 красноармейцев 250 оказались «босыми и больными». Правда, среди турок каждый второй не имел шинели и сапог, но, увы, в частях ЗУГВ это не считалось чем-то сверхординарным[726].

Впрочем, все это уже не имело принципиального значения, поскольку боевые действия в Зангезуре на время практически прекратились. Отчасти потому, что враждующие стороны понесли за неделю боев значительные потери и во многом утратили боеспособность. Но главным образом по той причине, что Москву начали серьезно беспокоить победы турок в Армении. 29 сентября они взяли Сарыкамыш, 30 октября — Карс, 7 ноября — Александрополь, а с 11 ноября повели наступление уже на Эривань. Вооруженные силы Армении, наполовину разгромленные и деморализованные непрерывными поражениями, были явно неспособны оказать им какого-либо сопротивления. В этой связи ЗУГВ была расформирована, а ее части начали срочно перебрасываться к армяно-азербайджанской границе. В Зангезуре фактически остались лишь штаб 28-й стрелковой дивизии, 83-я стрелковая бригада трехполкового состава и приданные ей 247-й и турецкий стрелковые полки. Причем небезынтересно отметить, что в эти дни 247-й полк был переведен в Герусы, а на позициях его сменил 248-й. Таким образом, турки стали единственными, кто практически бессменно оставался на передовой с 30 октября, тогда как все другие части, когда-либо входившие вместе с ними в состав второй боевой колонны, были в разное время отведены в тыл.

Документы свидетельствуют, что период затишья М. Эмин посвятил укреплению боевой готовности полка. Так, 12 ноября он просил ЦК КПТ направить в его распоряжение всех еще находящихся в Баку турецких военнопленных, а на следующий день уведомлял, что Реввоенсовет XI Армии обещал прислать обмундирование для личного состава «при первой возможности», т. к. «положение полка в этом отношении самое критическое»[727].

Тем временем Ереван обратился к Анкаре с просьбой о начале переговоров, а 18 ноября враждующие стороны заключили перемирие и приступили к выработке положений мирного договора. Факт этот делал дальнейшую борьбу турок в Зангезуре бессмысленной. Однако он же и активизировал действия повстанцев. Оперсводка 28-й дивизии за 19 ноября сообщает, что «на участке турполка идет ожесточенный бой за обладание Чертова моста, который защищается противником с упорством»[728].

20 ноября Г. Нжде в очередной раз выбил турок из Яйджи. По приказу командования полк занял позиции на подступах к Герусы. Однако в тот же день здесь вспыхнуло восстание. Местное население, сохранявшее все это время внешнюю лояльность к Красной армии, ударило в тыл частям 83-й бригады, которым лишь с большим трудом удалось пробиться на высоты восточнее Герусы. Причем турки оказались в этот момент в особенно сложном положении. Не говоря уже о неисправных винтовках, они, во-первых, прикрывали подходы к селению со стороны злополучного для них тракта Вагуды — Ангелаут — Каракилисе. Именно по нему из глубины Зангезура к месту боев прибыли наиболее боеспособные отряды Г. Нжде, и последний с полным основанием говорил позднее, что его люди вошли в Герусы, «ступая по трупам турок». Во-вторых, полк М. Эмина занимал оборону западнее и юго-западнее селения, а значит для того, чтобы соединиться с главными силами восточнее Герусы, он должен был преодолеть наибольшее расстояние.

Сделать это удалось далеко не всем. Согласно оперсводке штаба 28-й дивизии, на 20 час. 21 ноября в строю числилось лишь 298 аскеров, хотя до этого их количество составляло около 700 чел. Правда, не в лучшем положении находились и остальные части 83-й бригады, которые, по оценкам командования, «настолько пришли в небоеспособность от двойного удара противника (с фронта и с тыла), что особенно рассчитывать на удержание ими занимаемого района без пополнения их и приведения в боеспособность, не приходится»[729]. Впрочем, удерживать занимаемый район остатки 28-й дивизии уже не пытались и к 26 ноября полностью очистили Зангезур.

На этом, пожалуй, в вопросе о боевом применении 1-го стрелкового полка турецкой Красной армии можно поставить точку. По прибытию в Агдам он, наконец-то, получил недостающее обмундирование, а к середине декабря вернулся в Баку и находился здесь до конца 1921 г., когда Анкара потребовала его возвращения на родину[730]. Оценивая потери полка, мы полагаем, что за весь период операции в Зангезуре они составили не менее 60 чел. убитыми и раненными. К числу убитых, очевидно, следует отнести еще до 400 турок, попавших в плен к повстанцам в ходе боев за Герусы 20 и 21 ноября. Во всяком случае, по данным Г. Мирзояна эти люди вскоре после пленения были частью расстреляны, частью живыми сброшены в ущелье близ с. Татев (около 30 км от Герусы)[731].

Помимо частей названных выше, в документах Архивного фонда РФ и отечественной исторической литературе можно встретить упоминания и о других «красных турецких формированиях», хотя судить о том, в какой мере в них оказались задействованы бывшие военнопленные и гражданские пленные Оттоманской империи, довольно сложно. Так, ряд данных указывает на то, что еще в мае 1920 г. в Азербайджане существовали турецкие красноармейские части[732]. Американский историк Г. Л. Робертс относит их появление к апрелю 1920 г. и даже считает, что эти части «могли участвовать во вторжении в Азербайджан»[733]. К сказанному можно также добавить, что летом 1920 г. в Баку действовала Турецкая партийная школа, в которой одновременно обучалось не менее 50 курсантов, часть которых в сентябре того же года была назначена политработниками в 1-й стрелковый полк[734].

Вместе с тем, в литературе на этот счет содержится и информация, достоверность которой вызывает серьезные сомнения. Так, Л. И. Жаров и В. М. Устинов в свое время сообщали, со ссылкой на Известия ВЦИК от 7 декабря 1918 г., что «в состав интернационального батальона, участвовавшего в обороне Астрахани в 1918–1919 гг., входила турецкая рота»[735]. Однако в указанный день Известия ни о чем подобном не писали. В номере от 7 декабря 1918 г. упоминается лишь о митинге, прошедшем 5 декабря в Доме Союзов, на котором выступил, в частности, М. Субхи. Однако говорил он о событиях на своей родине, а вовсе не об обороне Астрахани[736].

В отличие от названных авторов, азербайджанские историки З. И. Ибрагимов и Т. М. Исламов сделали ставку не на газетную статью, а на куда более серьезные источники — документы бывшего Центрального государственного архива Октябрьской революции и социалистического строительства Азербайджанской ССР (ЦГАОР Азерб. ССР)[737]. Это позволило им «выявить», по крайней мере, четыре турецких воинских формирования, существовавших в Закавказье в 1920 г., а именно:

1) специальный коммунистический отряд в составе 2-го полка XI Красной Армии (без указания бригады или дивизии);

2) турецкий стрелковый полк, насчитывавший свыше 700 бойцов;

3) отряд турецких интернационалистов под командованием М. Эмина;

4) турецкий стрелковый полк в составе 28 дивизии Красной армии[738].

При этом З. И. Ибрагимов и Т. М. Исламов то ли не заметили, то ли не пожелали замечать того, что во всех четырех случаях они говорят… об одной и той же воинской части: все о том же 1-м стрелковом полку турецкой Красной армии, который:

1) на начальной стадии своего формирования (июнь-июль 1920 г.) именовался «отрядом» и входил в состав 2-го запасного полка XI Армии;

2) насчитывал в своем максимальном составе (на середину октября 1920 г.) свыше 700 человек;

3) состоял под командованием Мамеда Эмина;

4) 9 ноября 1920 г. поступил в оперативное подчинение 28-й стрелковой дивизии советской Красной армии.

Более того, З. И. Ибрагимов и Т. М. Исламов вообще нигде прямо не упомянули о 1-м стрелковом полку, но указали, опять же со ссылкой на ЦГАОР Азерб. ССР, что в сентябре 1920 г. в Азербайджане было начато формирование 2-го турецкого стрелкового полка[739]. И хотя создание такой воинской части лишь предполагалось, но так никогда и не было начато, мысль о ней, похоже, некритически заимствовал Ц. П. Агаян. Причем, в одной своей работе означенный автор подтвердил (без каких-либо ссылок), что 2-й полк действительно «формировался»[740]. В другой — пошел гораздо дальше, написав (опять же без ссылок), что в сентябре 1920 г. 2-й турецкий стрелковый полк «сформировался»[741].

Вместе с тем, анализ архивных документов и опубликованных источников дает основания полагать, что в рассматриваемый период турки служили в Красной армии и вне национальных формирований. Так, во второй половине 1919 г. ЦМВК завербовала и направила для прохождения службы в туземный батальон при 2-й отдельной Приволжско-татарской бригаде 103 турецких подданных[742]. К сожалению, дальнейшую судьбу этих людей нам установить не удалось. Можно лишь отметить, что позднее названное соединение было переименовано сначала в 6-ю Приволжскую татарскую бригаду Красных коммунаров, а затем — в 68-ю Татарскую бригаду 23-й стрелковой дивизии. В сентябре 1920 г. соединение прибыло на Юго-Западный фронт, где приняло первый бой с врангелевцами в составе XIII Красной армии.

В фонде Туркестанского окружного военного комиссариата (РГВА) сохранился список бывших военнопленных Центральных держав, поступивших в Красную армию в декабре 1918 г. Документ датирован 3 января 1919 г. В нем числится 25 человек, среди которых один турок — Омер Мемед, 26 лет, бывший рядовой 3-го пехотного полка оттоманской армии[743]. Еще один турок состоял в рассматриваемый период в организации иностранных коммунистов г. Уфы. Как можно понять из сохранившихся документов, человек этот вступил в ВКП (б) в 1919 г., а в 1920 г. — в Красную армию[744].

Осенью 1920 г. по крайней мере 2 турецких офицера служили в Отдельном запасном кавалерийском дивизионе XI Армии[745]. Несколько ранее, в июле 1920 г., ЦБ ТКО по просьбе Реввоенсовета I Армии Туркестанского фронта направило в распоряжение последнего 10 турецких офицеров для замещения «инструкторских и командных должностей мусульманских частей Красной армии». Судя по всему, люди эти предназначались для 1-й Туркестанской кавалерийской дивизии, в которой летом 1920 г. формировались узбекская, киргизская и туркменская национальные бригады[746]. Не исключено также, что в 1920 г. бывшие турецкие военнопленные служили в Мусульманском интернациональном отряде дивизии Третьего интернационала в Томске, а в 1919 г. — в Мусульманском коммунистическом отряде в Киеве[747].

Утверждать, что служба турок в Красной армии носила исключительно добровольный характер, мы не беремся, ибо этому противоречат некоторые факты. Например, 28 марта 1923 г. Нарком Иностранных дел Г. В. Чичерин писал Наркому внешней торговли Л. Б. Красину буквально следующее: «вспомните о многочисленных случаях, когда у турецких граждан отнимаются все документы, после чего местные власти заявляют, что они не могут доказать своего турецкого подданства и в результате их считают российскими подданными и зачисляют в Красную Армию…»[748]. Обращает на себя внимание и то, что в мае 1921 г. Центрэвак запрашивал Отдел востока НКИД о том, как ему следует реагировать на требование Анкары «об освобождении из рядов Красной армии и отправке на родину турецких граждан»[749].

В связи с изложенным нельзя не заметить, что на Украине в 1919 г. была предпринята попытка призвать в армию всех турецких подданных, годных к военной службе, ибо в соответствии с законодательством этой республики от призыва освобождались лишь граждане тех государств, с которыми Украина имела дипломатические отношения, а Турция, в отличие, например, от Персии, к числу таких не относилась. Правда, проблему эту удалось быстро разрешить, и 25 июня 1919 г. Правовой отдел НКИД Украины разъяснил заинтересованным органам и учреждениям, что поскольку турецкие подданные находятся под защитой персидского консульства в Киеве, они «не подлежат отбыванию воинской повинности и тыловым работам»[750].

В целом же мы считаем возможным предполагать, что в 1918–1921 гг. в Красной армии могло проходить службу до 1 000–1 200 бывших турецких военнопленных и гражданских пленных (главным образом, в составе четырех перечисленных выше формирований). Принимая во внимание тот факт, что в указанный период в советской России было создано свыше 500 различных интернациональных отрядов, рот, батальонов, легионов, полков, бригад и даже дивизий, общая численность которых определяется в пределах от 200 до 300 тыс. человек, надо признать, что доля турок в этой массе выглядит совершенно ничтожной. И хотя еще в марте 1919 г., выступая на I Конгрессе Коминтерна, М. Субхи заявлял о том, что «в настоящее время на различных фронтах России принимают деятельное участие тысячи турецких красноармейцев, борющихся для защиты советской власти»[751], мы склонны согласиться скорее с британскими историками Е. Х. Карром и Р. В. Дэвисом, назвавшими эти слова М. Субхи «безусловно значительным преувеличением»[752].

Рассматривая причины, детерминировавшие столь скромные место и роль турок в составе Красной армии, мы выделяем среди них следующие:

I. Органы советской власти и РКП (б) длительное время предпочитали не замечать ни турецких политиков левого толка, ни попыток создания ими своих красных отрядов.

Между тем мысль о турецких формированиях впервые прозвучала еще 22 июля 1918 г. в Москве на Конференции делегатов социалистических организаций военнопленных и рабочих турок. В своем Послании Совнаркому Конференция ясно заявила о том, что «ставит себе задачей организацию молодых сил мусульманского пролетариата для жестокой и непримиримой классовой борьбы до конца, с оружием в руках, с международной буржуазией, во имя жизни и торжества социалистического интернационала»[753]. Свое дальнейшее развитие и конкретизацию этот вопрос получил на Первом Всероссийском съезде коммунистических организаций народов Востока, проходившем в Москве в период с 4 по 12 ноября 1918 г. В резолюции по текущему моменту Съезд высказался о необходимости «принять спешные меры к сконцентрированию турецких военнопленных — рабочих и крестьян в целях создания из них Красной армии и направлении их на Южный фронт»[754]. И хотя ЦК РКП (б) уже в декабре 1918 г. утвердил решения съезда, вплоть до появления названного выше Приказа РВСР от 26 августа 1919 г. № 1363/268, т. е. на протяжении 8 месяцев (!), никаких мер, тем более «спешных», «к сконцентрированию турецких военнопленных» принято не было.

Добавим к сказанному, что ни один из четырех представителей организаций турецких военнопленных, участвующих в работе съезда, в т. ч. и М. Субхи, не вошел в члены Центрального бюро (ЦБ) коммунистических организаций народов Востока, а И. В. Сталин, выступивший на съезде по поручению ЦК РКП (б), говорил в своей речи об Афганистане, Индии, Китае, Персии и даже Японии, но ни словом не обмолвился о Турции. Достаточно характерным нам представляется и тот факт, что в работе I Конгресса Коминтерна в марте 1919 г. М. Субхи хотя и участвовал как член секции ЦБ восточных народов, но лишь с совещательным голосом. В 1933 г. при подготовке к изданию материалов Конгресса выяснилось, что речь лидера турецких коммунистов «Этого можно ждать от Турции, от Востока» в протоколах… вообще отсутствует. Ее пришлось восстанавливать по тексту, опубликованному в свое время в Известиях ВЦИК, где она, кстати, размещена самой последней, после выступлений представителей не только Германии, Австро-Венгрии и Франции, но и Сербии, Армении, Болгарии, Персии и Китая[755].

II. Структура органов управления советским государством и РКП (б) длительное время оставалась не приспособленной к призыву турок в ряды Красной армии. Образованная еще в июне 1918 г. Военная комиссия при Федерации иностранных групп РКП (б) по формированию интернациональных частей Красной армии сыграла в создании последних поистине ключевую роль. Однако представители стран мусульманского Востока, как уже говорилось ранее, остались за рамками компетенции и Комиссии, и самой Федерации иностранных групп. ЦБ коммунистических организаций народов Востока вплоть до начала 1920 г. раздирали серьезные внутренние противоречия. К тому же, основным объектом деятельности этого органа выступало мусульманское население бывшей Российской империи. Даже авторы увидевшей свет в 1987 г. энциклопедии «Гражданская война и военная интервенция в СССР» должны были признать, что работа Отдела международной пропаганды ЦБ коммунистических организаций народов Востока «из-за нехватки сил и средств <…> широкого развития не получила»[756].

Примерно то же можно сказать и о ЦМВК при Наркомвоене. К работе с турками здесь приступили лишь в мае 1919 г., когда в этом органе был создан Регистрационно-вербовочный отдел, первыми задачами которого, наряду с множеством других, являлись две следующие: «вербовка добровольцев (татар); вербовка пленных турок, персов (народностей Востока)». Впрочем, говорить о том, что «к работе с турками здесь приступили», будет некоторым преувеличением. При изучении Сведений о деятельности регистрационно-вербовочного отдела ЦМВК с 1 мая 1919 г. по 1 февраля 1920 г., т. е. за девять наиболее критических месяцев Гражданской войны, в разделе «Турок и других национальностей народов Востока» нам удалось обнаружить лишь одну запись, свидетельствующую о том, что в Уфимской губернии было завербовано 103 человека[757].

III. На протяжении всей Гражданской войны советское руководство лишь эпизодически пыталось реализовать идею создания интернациональных формирований из турок. Причем попыткам этим были присущи непоследовательность, противоречивость и стремление… избежать какого-либо взаимодействия с турецкими политическими силами, в т. ч. и левого толка. Наиболее ярким доказательством сказанному мы считаем тот факт, что, поддержав в июне 1920 г. инициативу ЦБ ТКО о формировании в Азербайджане турецких частей, РВСР уже 16 июля 1920 г. издал совершенно противоположный по смыслу Приказ № 1342/226 следующего содержания:

1. Всех добровольцев персов, турок и других мусульман восточных национальностей, набранных при военных комиссариатах Москвы, Петрограда, Казани, Самары и Симбирска, немедленно направлять в гор. Самару в распоряжение Заволжского военного округа.

2. В дальнейшем продолжать производить набор добровольцев при военных комиссариатах Москвы, Петрограда, Казани, Симбирска, Саратова, Уфы, Омска, Иркутска, Ростова и других городов, в районе коих окажутся персы, турки и другие и затем направлять их в гор. Самару в распоряжение Заволжского военного округа.

3. Всех персов, турок и других мусульман восточных национальностей, находящихся во всех частях Республики, за исключением действующих на фронтах и Туркестане, направлять также в Самару отдельными командами.

4. РВС Заволжского округа направляемых вышеуказанными комиссариатами и воинскими частями персов, турок и других вливать в формирующиеся батальоны.

Далее приказ гласил, что в административно-хозяйственном отношении эти батальоны подчиняются штабу Заволжского военного округа. Ответственность за их формирование и снабжение возлагалась на Командующего войсками округа, а ЦМВК поручалось содействие их укомплектованию[758].

Уже в августе 1920 г. в округе была развернута масштабная работа по выполнению данного приказа. Однако в последующие месяцы ни военкоматы, ни ЦМВК так и не смогли направить в Самару ни одного добровольца, а из воинских частей прибыло… лишь 2 красноармейца, которые, судя по их именам, вряд ли принадлежали к этническим туркам (Ахмед Чумбаев и Насарат Курманов)[759]. Таким образом, попытка РВСР создать, независимо от М. Субхи, «собственную» турецкую Красную армию, окончилась полным провалом, особенно бросающимся в глаза на фоне успехов ЦБ ТКО в Баку.

Что же касается антибольшевистских сил, то турки служили и в их рядах, особенно, на Кавказе и в Средней Азии. Так, о них эпизодически упоминает в своих мемуарах Б. М. Кузнецов, находившийся в 1918 г. в Дагестане и стоявший у истоков создания вооруженных сил Республики союза горских народов: «одно орудие было специально набрано из пленных турецких солдат-аскеров. Это были люди уже почти обученные и единственные, кто носил подобие формы»[760]. В Азербайджане в это же время в распоряжении мусаватистов находилась, по крайней мере, одна рота, сформированная из турецких военнопленных и именуемая «Борчалинской»[761].

Однако самой многочисленной турецкой воинской частью, из числа участвовавших в гражданской войне в России, следует признать сформированный в Бухарском Эмирате в 1919 г. полк «Сырбазы пиада». Как следует из доклада политического руководителя Отдела военного контроля Главного штаба войск Туркестанской республики Главнокомандующему войсками о военно-политическом положении в Эмирской Бухаре от 30 июня 1919 г., его численность «в точности установлена в 1 250 человек. В полку всего 10 человек бухарцев и состоит он главным образом из турок. <…> Офицерский состав усилен 10 офицерами-турками <…> Полк считается с военной точки зрения первоклассным и лучшим в армии. На него эмир обращает большое внимание. (Полк, вероятно, будет играть в случае военных действий большую роль) <…> Кроме турецкого пехотного полка, все остальные части плохо обучены. Кадр унтер-офицеров, кроме турецкого полка, качества ниже среднего. Собранные сведения о качестве и способности офицеров, за исключением офицеров турецкого полка, с боевой точки зрения неблагоприятные для Бухарского правительства»[762]. К сказанному необходимо добавить, что, по данным Б. И. Искандарова, к июню 1920 г. численность полка возросла до 2 600 человек[763]. Однако, как бы то ни было, в обороне Бухары от Красной армии на рубеже августа-сентября 1920 г. эта воинская часть не сыграла, практически, никакой роли и не оправдала возлагаемых на нее надежд.

Помимо Кавказа и Средней Азии, турки могли участвовать в «белой борьбе» и на других фронтах. Так, в октябре 1919 г. власти Барнаула информировали Министра внутренних дел Омского правительства о том, что «при переговорах с турецкими военнопленными Барнаульского лагеря выяснилась возможность вербовать добровольцев <…> Татары намереваются переговорить по этому вопросу с местными турецкими военачальниками, работающими в Барнауле»[764]. В свою очередь, один из офицеров Крымского конного полка, вспоминая о событиях в Крыму летом 1919 г. и, в частности, об опасной разведке Сивашской гати, выполненной группой «охотников» в ночь на 14 июня, сообщал, что среди последних был «Осман — бывший турецкий пленный, раненый в разведке и доставивший командиру полка донесение <…> По представлению командира полка все участники этого поиска, в т. ч. и Осман, были награждены Георгиевскими крестами 4 степени»[765].