Турецкие военнопленные и гражданские пленные в России в 1914–1924 гг.

Глава третья Пленение, регистрация, эвакуация

Первый акт процесса пленения, происходящий, как правило, в обстановке боевого ожесточения, строго говоря, несколько выходит за рамки нашего исследования, объектом которого все-таки выступают лица, уже признанные пленными, т. е. те, которым, выражаясь языком воинского устава Петра Великого, пощада была «обещана и дана». Вместе с тем, мы не можем оставить без внимания и тот факт, что в 1914–1917 гг. на Азиатском ТВД названное боевое ожесточение во многом усугублялось многовековым вооруженным противостоянием Российской и Оттоманской империй, в силу которого, из всех стран-участниц Первой мировой войны только они, пожалуй, выступали по отношению друг к другу одновременно национальными, религиозными и историческими врагами.

Делая на этом особый акцент, Ю. Яныкдаг в своем диссертационном исследовании показывает, что на Азиатском ТВД турки, в массе своей, испытывали глубокую неприязнь, а равно отсутствие всякого уважения и к самой России, и к ее вооруженным силам, и даже к отдельным ее военнослужащим, обычно именуемым в источниках личного происхождения «серыми воронами», «бешенными гиенами», «бледными поросятами» и т. п.[154]

В целом, мы разделяем точку зрения Ю. Яныкдага, хотя и располагаем свидетельствами противоположного характера[155]. Однако в любом случае названные выше чувства, играющие в момент пленения противника отнюдь не последнюю роль, были, по нашим оценкам, далеко не взаимны. Более того, мы убеждены в том, что в 1914–1917 гг. отношение русской армии к пленяемым оттоманам отличалось высоким уровнем лояльности, возможно, даже самым высоким за всю историю военного соперничества между нашими странами. Это свое утверждение мы аргументируем следующим.

1. Благодаря победоносному завершению практически всех русско-турецких войн XVIII–XIX вв., Порта давно перестала считаться в сознании россиян серьезным противником, а сокрушительный разгром ее армии под Сарыкамышем на рубеже 1914–1915 гг. лишь укрепил это мнение.

2. Поскольку боевые действия на Кавказа проходили почти исключительно в границах Оттоманской империи, сопровождающие войну бедствия не коснулись напрямую территории и населения собственно России.

3. В 1914–1917 гг. отечественная печать по существу не вела антитурецкой пропаганды. Напротив, газеты преподносили «Махмудку» скорее как несчастную жертву козней Берлина и, действуя, очевидно, в пику Австро-Венгрии и Германии, всячески давали понять, что Турция — единственная из Центральных держав, которая гуманно ведет войну. Так, в прессе нередко можно было обнаружить интервью с кем-либо из офицеров Кавказской армии, сообщавшем, к примеру, что «турки, т. е. собственно говоря, регулярные турецкие войска — честный враг, не то, что германцы (Курсив наш — В.П.) <…> Не учиняют они и зверств среди мирного населения»[156]. Последнее, правда, газетами иногда ставилось под сомнение. Однако ответственность за такого рода деяния тут же возлагалась на иррегулярные турецкие формирования, тогда как на Европейском ТВД случаи «зверств», «жестокостей», «вандализма» и т. п. совершались исключительно представителями регулярных вооруженных сил держав, союзных Оттоманской империи.

Все перечисленное, как представляется, в своем предельно концентрированном виде отражено в следующих строках письма прапорщика М. М. Исаева к жене от 22 ноября 1915 г.: «Шрапнелью угощали нас турки с полчаса, по крайней мере, но никого не задело. Это уже счастье, потому что метче стрелять нельзя было. Вообще турецкие артиллеристы вызвали в нас искреннее восхищение. Какая тут ненависть к врагу. На Кавказе добрые старые времена. Сказать «аскер», все равно, что «джентльмен». Никакой злобы. Да, с большим уважением у нас относятся к противнику»[157].

Вместе с тем нужно признать, что в годы Первой мировой войны расправы даже над теми, кому пощада была уже «обещана и дана», являлись на Азиатском ТВД, увы, не такой уж и редкостью. Полагаем, что это обусловливалось, главным образом, следующими факторами:

— традиционной культурой отдельных населяющих Кавказ народов, в т. ч. и русского;

— основными векторами этноконфессиональной вражды, сложившимися в регионе к исходу 1914 г. и в дальнейшем лишь усугублявшимися;

— вовлечением в конфликт иррегулярных национальных формирований (армянские дружины на стороне русских и курдские части на стороне турок), имевших собственные представления об институте военного плена.

На практике это выражалось, в частности, в том, что армяне не всегда оказывались готовы воспринимать османов в качестве военнопленных. Так, сестра милосердия Х. Д. Семина свидетельствует в своих мемуарах, что в декабре 1914 г. при конвоировании дружинниками из Сарыкамыша в Карс группы пленных в составе около 400 чел. к месту назначения прибыло не более 20. При этом русский офицер, направивший дружинников для сопровождения турок, даже не пытался отрицать факт массового убийства конвоем пленных, а лишь мотивировал свое решение отсутствием в его распоряжении иного подразделения, более подходящего для выполнения данной задачи[158].

Русские хотя и презирали армянских дружинников за такого рода деяния, но сами грешили тем же в отношении курдских партизан. В апреле 1916 г. прапорщик М. М. Исаев писал жене: «около 12 часов ночи на один из постов нарвались пробиравшиеся в деревушку трое курдов. Были схвачены <…> На утро увидел этих курдов, молодые, здоровые <…> Я знал, что им недолго жить, что по дороге в штаб они, несомненно, будут делать попытки бежать, хотя их всех связали вместе, но что двое казаков, которые их поведут, зарубят их. Так, конечно, и случилось»[159].

Разумеется, российское командование взирало на подобные явления отнюдь не безучастно. К примеру, 20 июля 1915 г. суд 4-го Кавказского армейского корпуса, рассмотрев дело об убийстве двух пленных курдов в процессе их этапирования на сборный пункт, приговорил к расстрелу непосредственных исполнителей преступления — урядника 3-го Волгского полка Терского казачьего войска И. А. Полякова и казака того же полка И. М. Селеверстова[160]. Кроме того, командованием принимались и организационные меры, направленные, в частности, на то, чтобы свести к минимуму возможные контакты представителей враждебных друг другу национальностей. Так, пленный старший лейтенант Мехмет Ёльчен вспоминал, как в начале 1916 г., на одной из железнодорожных станций в Карской обл., несколько российских солдат из числа армян приблизились к нему и его товарищам, но едва успели произнести первые издевательские замечания, как «наша русская охрана отогнала их прикладами»[161]. (Правда, формированию такого порядка отчасти способствовали сами пленные, нередко требовавшие для своего сопровождения в тыл именно «русский конвой»).

Вместе с тем надо признать, что отказы от пленения могли происходить и по совершенно иным мотивам, как это имело место, например, 7 июля 1917 г., когда подводная лодка «Кашалот» обнаружила близ побережья Анатолии турецкую парусную шхуну. К тому моменту, когда на нее высадилась абордажная партия с субмарины, экипаж успел покинуть судно, бежав на берег. О дальнейшем красноречиво говорит рапорт командира лодки: «В результате осмотра оказалось, что шхуна гружена табаком и на ней оставлена турецкая женщина с тремя детьми возраста 6–7 лет (Sic!? — В.П.) На шхуне найден турецкий флаг. Документов никаких не обнаружено (т. е. экипаж не забыл забрать с собой судовые документы — В.П.) и от перепуганной женщины никаких данных, ни о портах отправки и назначения, ни других сведений, добиться не удалось. Не имея возможности свезти женщину на берег или взять ее на лодку, шхуну и паруса на ней оставили в неприкосновенности, а груз — табак был выброшен с нее за борт»[162].

Если турки не успевали убежать сами,… их отпускали. Как правило, так поступали командиры подводных лодок, поскольку действительно не имели возможности обременять себя пленными, не обременяясь излишним риском. К примеру, 28 октября 1916 г. лодка «Тюлень» задержала в море шхуну «Сипасос» с экипажем в количестве 6 человек. Пятерым из них тут же было позволено уйти в шлюпке к берегу. Для обслуживания судна на время его буксировки в Севастополь был оставлен лишь один 13-летний православный юнга Страти Панаиоти Манол[163]. В феврале 1917 г. командир другой лодки принял на борт двух членов экипажа шхуны «Бебек», отпустив остальных семерых[164]. Сама шхуна была потоплена артиллерийским огнем… Благо, в этот раз турки не успели бросить на ней женщину.

Что касается задержания военнообязанных, то в этой процедуре обращает на себя внимание стремление отдельных турецких подданных избежать выдворения в глубь страны и остаться в местах постоянного жительства. В этой связи одни из них срочно начинали искать себе в России влиятельных заступников, впрочем, без особого успеха; другие ссылались на подданство нейтральной державы, как правило, достаточно призрачное; третьи объявляли себя политическими эмигрантами — противниками правящей в Турции партии «Единение и прогресс» и горячими сторонниками самого тесного русско-турецкого сотрудничества. Последнее, насколько нам известно, никому не только не помогло, но в ряде случаев вызывало у чинов русской полиции реакцию, диаметрально противоположную ожидаемой.

Куда больше шансов остаться в местах постоянного жительства имели турецкие мусульмане и иудеи, зарекомендовавшие себя как серьезные специалисты в той или иной сфере. Так, в августе 1916 г. военный губернатор Мариуполя ходатайствовал о «невысылке» в Уфимскую губ. и оставлении на должности врача Мариупольской портовой больницы турецкого подданного С. С. Блуменфельда «как единственного в городе и к тому же опытного хирурга»[165]. За Османа Нури Кады Заде, преподавателя турецкого языка Восточной академии императорского общества востоковедов, просил сам директор академии. В декабре 1914 г. он писал в этой связи в Департамент полиции: «удаление Кады Заде из столицы представилось бы действительно большим ущербом для дела преподавания в Академии, т. к. <…> в настоящее время невозможно подыскать другое лицо, равное господину Кады Заде по познаниям и преподавательскому опыту <…> Достойного заместителя г. Кады Заде в настоящее время ни в Петрограде, ни вообще в России не имеется»[166].

Однако в наиболее выгодном положении оказывались, конечно же, христиане. Даже на исходе 1916 г. предпринятая военным ведомством попытка удалить всех этих людей из регионов, прилегающих к театрам военных действий, вызвала немедленный и решительный протест со стороны армянских организаций России, отдельных депутатов Государственной Думы, а в конечном итоге, и Совмина, напомнившего главе указанного ведомства, что, согласно отечественному законодательству, такие высылки невозможны «в качестве общей меры», а допустимы лишь в отношении «отдельных лиц, оставление которых в местах постоянного жительства будет признано военными и гражданскими властями нежелательным»[167].

Возвращаясь к турецким военнослужащим, надо заметить, что сразу же после пленения оттоманы обыскивались на предмет наличия у них оружия и документов. Если «обстановка позволяла» русскому солдату, а тем более — казаку, обобрать пленного, то в большинстве случаев он это делал, и отрицать данный факт было бы по меньшей мере нелепо. С другой стороны, личный обыск не всегда оказывался результативным. В частности, в 1914–1917 гг. аскеры и в плену нередко ухитрялись оставлять при себе ножи, что они, впрочем, ухитрялись делать в ходе всех русско-турецких войн. Порой при обыскиваемых оставались и служебные документы, как, например, у майора Мехмеда Садыка, плененного в октябре 1914 г. на Черном море[168].

В отношении находящихся у пленника денег общего подхода, даже в пределах одного ТВД, не существовало. Так, черноморцы в одних случаях изымали у турка все денежные средства, оставляя ему расписку. В других — действовало правило, что средства эти «не подлежат отобранию, если только по размеру суммы не возникает предположения, что обнаруженные деньги являются казенным имуществом»[169]. В отношении судоводителей такие предположения подтверждались или опровергались Севастопольским призовым судом. К примеру, в июле 1915 г. он признал «неподлежащими конфискации» 16 турецких лир, изъятых у пленных капитанов шхун «Барбаросса» и «Нимет-Худа», и постановил возвратить их владельцам «в качестве частной собственности»[170]. Напротив, 13,5 лир, изъятых у капитана шхуны «Бергюзар», суд в июле 1916 г. постановил конфисковать в пользу казны, как «составляющие часть прибыли и дохода от транспортной операции и непредназначенные для собственного употребления пассажиров и команды»[171].

Небезынтересно отметить, что в сомнительных случаях призовой суд стремился к тщательности формулировок, свидетельствующих, по крайней мере на первый взгляд, в пользу беспристрастности этого органа. В качестве примера здесь можно сослаться на решение в отношении денег, изъятых 16 мая 1916 г. у капитана шхуны «Дервиш». Как следует из данного документа, «суд находит, что содержание условий договора о зафрахтовании шхуны «Дервиш» в связи с показанием самого шкипера Зекерия о получении им 200 лир задатка по транспортной операции дают полное основание признать, что отобранные у шкипера при задержании шхуны 26,5 лиры составляют часть прибыли и дохода от всей означенной операции. А с другой стороны, обстоятельствами настоящего дела вовсе не установлено, чтобы эти 26,5 лиры были предназначены для собственного употребления команды и пассажиров, а посему, за силою 10 статьи и примечания к 10 статье Положения о морских призах, означенные деньги подлежат конфискации в пользу казны»[172].

К сказанному необходимо добавить, что денежные средства изымались и у военнообязанных, уже в момент их задержания. Потом порой возникали сложности с возвращением этих средств законным владельцам. Так, зимой 1914–1915 гг. канцелярии Ярославского губернатора пришлось вести долгую переписку с администрацией Екатеринодарской областной тюрьмы, которая почему-то не торопилась переслать деньги в Ярославль вслед за турками, выдворенным туда из пределов Кубанской области[173].

Селекция пленных, как правило, ограничивалась отделением офицеров от рядовых. Христиане изолировались от мусульман лишь в случае возникновения между ними открытого конфликта. Примерно то же можно сказать в отношении дезертиров и перебежчиков, которые могли быть отделены от прочих пленных только тогда, когда подавали жалобу на их преследование и (или) бойкот сослуживцами. Заявления отдельных пленников о готовности немедленно перейти в русское подданство и даже поступить на русскую военную службу полностью игнорировались, что резко контрастировало с практикой XVIII–XIX вв., когда такие лица немедленно окружались вниманием и заботой. Контрастировало с ней и то, что в 1914–1917 гг. турецкие офицеры ни разу не попытались «разжаловать» себя в рядовые, а последние, наоборот, «присвоить» себе офицерское звание, хотя вплоть до Крымской войны 1853–1856 гг. подобные явления среди турок имели место.

Опросу после пленения подлежали офицеры, перебежчики и дезертиры. Такой порядок был принят на континентальных ТВД. Флот, в отличие от армии, мог позволить себе опрашивать всех пленяемых на море, что он обычно и делал[174]. Характер опроса зависел от категории пленного и обстоятельств пленения. К примеру, у перебежчика выяснялся национальный состав части, степень удовлетворенности людей различными видами довольствия, уровень их доверия к командирам, местоположение огневых точек и т. п. Моряков опрашивали на предмет сведений о дислокации турецких кораблей и частей, их вооружении и т. д. От гражданских лиц ожидали данных о размещении складов, ходе призыва в армию, настроениях населения и пр. В конце опроса проводивший его русский офицер обычно давал оценку личным качествам пленного и степени достоверности его показаний. Например, в опросном листе рядового 5-й роты 14-го пехотного полка Магомета оглы Вели осталась пометка: «Аскер очень развит и толковый», а в опросном листе его однополчанина, рядового 7-й роты Мустафы оглы Таира, имеется запись уже несколько иного характера: «Аскер неграмотный, тупой»[175].

В ходе опросов выявлялся возможный интерес отдельных структурных подразделений армейского управления к тем или иным пленникам. Например, в январе 1915 г. турецкий поручик Арташес Мираньянц обратил на себя внимание разведывательных органов и был направлен в Тифлисское комендантское управление как лицо, в котором «встречается для штаба армии надобность»[176]. В свою очередь, в декабре 1914 г. дезертиры 88-го турецкого пехотного полка Мусик Григорьянц и Мусик Микаелянц обратили на себя внимание следственных органов и были направлены в Карскую областную тюрьму как лица, «подозреваемые в грабежах греческих селений»[177].

Отдельно опрашивались те, кто заявлял, что состоит в подданстве нейтральной державы. Например, матрос Зографи Манойл Муфту, плененный в июле 1916 г. на шхуне «Балджи», утверждал, что он греческий подданный[178]. Другие ссылались на то, что являются подданными Болгарии, Италии и других стран (до вступления этих государств в войну). Для установления истины в таких случаях использовались все доступные средства, вплоть до проведения допроса в присутствии соответствующего консула. Если не помогало и это, лицо признавалось турецким подданным и направлялось к месту интернирования (пока МИД не наведет необходимые справки). Гораздо легче решался вопрос с теми, кто заявлял о своем русском подданстве. Таких отправляли этапным порядком к месту жительства для установления личности[179].

Собственно регистрация пленных носила универсальных характер и сводилась к фиксации таких данных, как имя, вероисповедание, возраст, воинское звание, воинская часть (номер полка и роты, наименование корабля или судна), год рождения, место жительства (на родине), место и дата пленения, а также состояние здоровья. Соответственно, реализация названной процедуры сопровождалась и общими для всех иностранных пленных проблемами. Так, турок, проехавший, к примеру, от Сарыкамыша до Хабаровска, порой забывал дату и место собственного пленения; отдельные военнообязанные могли сказать, что служили срочную службу в пехоте, но за давностью лет не всегда помнили номер полка и т. п.

Имена пленных турок при регистрации искажались не реже, но, наверное, и не чаще, чем имена австрийцев, венгров и немцев. Так, один и тот же аскер мог числиться в разных документах как: «Хусейн сын Али Демель оглы», «Хулин сын Али Демель оглы» и «Хусейн сын Оглы Демель оглы»[180]. Другой последовательно именовался «Хазан Али», «Улханов Али Ахмет» и «Али Хасан»[181]. Третий — «Садыкин Мурат», «Садыков Мурат Джелилович» и «Садык Бин Мурат»[182]. Вместе с тем, принимая во внимание отсутствие у турок фамилий, данное обстоятельство, как мы полагаем, имело для их дальнейшего учета более негативные последствия, нежели для их союзников. От последних оттоманы часто отличались и подходом к фиксации места жительства, которое нередко обозначалось одним словом «Турция», без указания вилайета и конкретного населенного пункта.

Правда, отмеченные недостатки теоретически компенсировались тем, что каждый пленник должен был в соответствующей графе собственноручно указать свое имя и адрес на родном языке. Однако в списках именно турок записи, выполненные на (старо) османском языке, можно обнаружить относительно редко. Ссылка на неграмотность большей части пленных вряд ли прозвучит убедительно, т. к. за неграмотных документы должны были заполнять их товарищи, а быть неграмотными одновременно все пленные турки, разумеется, не могли. В этой связи мы склонны полагать, что в ходе регистрации российские органы военного управления подходили к оттоманам менее щепетильно, нежели к пленным иных Центральных держав. Косвенно это подтверждается и отдельными докладами Заведующего ЦСБ за июль-сентябрь 1915 г., в которых констатируется, что дело «регистрации пленных турок <…> до сих пор находится в крайне неудовлетворительном положении»[183].

Особой крайностью это положение отличалось на начальном этапе войны, в период Сарыкамышской операции, когда даже на тыловом сборном пункте фронта в Тифлисе начальник местной бригады и уездный воинский начальник вынуждены были неоднократно констатировать не только прибытие в их распоряжение пленных «без всяких письменных сведений и именного списка», но и дальнейшее отправление их без таковых в глубь страны[184]. Соответственно, вплоть до начала 1915 г. на сборном пункте практически не велись Алфавитные книги, являвшиеся ключевым (а порой и единственным) справочным документом о военнопленном. В результате такого подхода значительная часть турок, погибших на этапах эвакуации зимой 1914–1915 гг., просто «выпала» из системы учета. Что же касается причин названного явления, то важнейшими из них мы считаем две следующие:

а) Низкую организацию регистрации пленных на всех уровнях управления от действующих частей до сборного пункта фронта, а равно отсутствие должного контроля за этим со стороны вышестоящего командования. Сказанное красноречиво подтверждает телефонограмма Начальника штаба КВО от 14 ноября 1914 г., адресованная Начальнику Тифлисской местной бригады и начинающаяся откровенно саркастически: «По газетным сведениям, через Тифлис проходят значительные партии военнопленных турок…»[185].

б) Острую нехватку на сборном пункте переводчиков, которых нередко приходилось заменять случайными людьми, в т. ч. и пленными аскерами из числа тех, кто до войны работал в России. Штаб Округа лишь 31 декабря 1914 г. запросил четырех переводчиков в Канцелярии Наместника, ссылаясь на то, что «таковых в окружном штабе не имеется». Однако Канцелярия ответила, что в ее штате состоит лишь один человек, знающий турецкий язык[186]. Правда, Тифлисскому уездному воинскому начальнику удалось самому разыскать в частях армии несколько офицеров, владеющих турецким[187]. Однако проблемы это, конечно же, не решило.

Хотя эвакуация военнопленных к местам интернирования являлась, в общем-то, процедурой вполне универсальной, на театрах военных действий с Оттоманской империей она, как и регистрация, отличалась некоторыми специфическими чертами, особенно присущими начальному периоду войны. Так, следует признать, что Черноморский флот оказался к эвакуации абсолютно неподготовленным, поскольку с 20 по 30 октября, т. е. целых 10 суток, его штаб безуспешно выяснял во всех инстанциях,… кому он вообще должен передавать пленников. И лишь 31 октября, благодаря содействию коменданта севастопольской крепости и командования Одесского военного округа, морякам, наконец-то, было сообщено, что таковые подлежат сдаче Ялтинскому уездному воинскому начальнику. Правда, до этого турок любезно соглашалось принимать у флота севастопольское жандармское управление. Оному их охотно передавали. Потом этих людей пришлось долго разыскивать и ЦСБ, и ГМШ и, разумеется, самим черноморцам. Обнаружились они лишь… в августе 1915 г… в камерах севастопольской городской тюрьмы, где «честные защитники своего отечества» томились без всякой цели и без всякого смысла[188].

Что касается Азиатского ТВД, то ГУГШ еще 6 сентября 1914 г., т. е. за полтора месяца до начала войны, уведомил штаб КВО о том, что для турок предназначены Иркутский и Приамурский военные округа, а 25 октября подтвердил, что «прибывающие [с] фронта партии военнопленных турок надлежит направлять на Пензу [на] общий сборный пункт Казанского военного округа, откуда эти пленные <…> будут отправляться далее через Омск для постоянного их размещения [в] пределах округов Сибири»[189]. Однако принимая во внимание тот факт, что в ходе перевозок военнопленных с Кавказа на рубеже 1914–1915 гг. и в первые месяцы их пребывания в местах интернирования, от разного рода лишений и болезней (главным образом — тифа, дизентерии и оспы) погибло до 7 тыс. турок (из 15 тыс.), организацию эвакуации вряд ли можно признать удовлетворительной[190].

Причины тому мы видим, главным образом, в следующем.

I. Эвакуация военнопленных, в т. ч. и турецких, особенно в зимний период, никогда не была сильной стороной отечественной системы военного плена, что во многом детерминировалось российскими пространствами, суровым климатом, бездорожьем, низкой плотностью населения и его еще более низким жизненным уровнем. Справедливости ради заметим, что в XVIII–XIX вв. военно-политическое руководство не раз пыталось компенсировать названные факторы, в частности, возлагая на обывателей обязанности «от места до места давать для турков по теперешнему холодному времени, из человеколюбия, с возвратом» тулупы и валенки; увеличивая для османов порцию мяса и даже выдавая водку «тем из них, кои пьют оную». Однако меры эти не всегда достигали цели, о чем говорит массовая гибель пленных после взятия Измаила (1790 г.), Варны (1828 г.) или Плевны (1877 г.)[191].

II. В процессе планирования и осуществления эвакуации из района Сарыкамыша зимой 1914–1915 гг. российское командование не приняло во внимание собственный опыт, приобретенный в ходе масштабных перевозок турок из районов Плевны и Шипки-Шейново зимой 1877–1878 гг. Между тем последний ясно указывал на следующее:

— в условиях распространения среди пленников эпидемии тифа высокая смертность, даже при тщательном медико-санитарном обеспечении, остается неизбежной и возрастает пропорционально времени проведенному в пути;

— эвакуируемые «привозят» тиф в те места расквартирования, которые считались ранее вполне благополучными в эпидемиологическом отношении.

Как видно из данных Таблицы 18, и то, и другое полностью подтвердилось в первые месяцы 1915 г. Так, Т. Я. Иконникова приводит сведения, согласно которым в эшелоне с турками, прибывшем в п. Шкотово Приморской обл. 15 февраля 1915 г., «из 37 тифозных больных через несколько дней умерло 23 чел. Эпидемия быстро распространилась на весь лагерь военнопленных. С февраля по март 1915 г. здесь заболело тифом 915 чел., из них умерло 390 чел.»[192] Сходные факты, но уже применительно к регионам Поволжья, содержатся и в работе А. В. Калякиной[193].

Таблица 18

Основные показатели, характеризующие периоды наиболее масштабных перевозок военнопленных Оттоманской империи в Россию в ходе Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. и Первой мировой войны 1914–1918 гг.[194]

III. Ни накануне войны с Турцией, ни вскоре после ее начала, ГУГШ не дал штабу КВО никаких предписаний о порядке и условиях эвакуации военнопленных противника, а последний не предпринял в этом отношении никаких самостоятельных шагов. Это видно уже из того, что Тифлис был назначен сборным пунктом военнопленных Кавказского фронта лишь 4 ноября 1914 г., хоть ГУГШ потребовал определить такой пункт еще 25 октября, а первые запросы из частей о дальнейшем направлении пленников стали поступать в штаб округа уже 21 октября[195].

IV. К концу 1914 г. 3-я Турецкая армия испытывала серьезные проблемы с продовольственным, медицинским и вещевым обеспечением личного состава, которые особенно обострились в период Сарыкамышской операции. В результате измотанные многодневными боями османы попадали в плен в непригодной к дальнейшей носке одежде и обуви, имея большое число обморожений, а также ослабленные длительным недоеданием, что способствовало быстрому распространению среди них инфекционных болезней. Помимо того, наступательный характер операции привел к захвату части турецких лечебных учреждений вместе с находившимися в них больными и ранеными.

V. Эвакуационные мероприятия отличались низким уровнем организации и слабым учетом реального состояния военнопленных. Так, из действующей армии они направлялись в Тифлис без прохождения карантина, санитарной обработки, должного медицинского осмотра, а порой без пищи и кормовых денег[196]. Причем перебои с питанием пленных не прекращались и в дальнейшем, даже по выезду их за пределы КВО, о чем говорят приказы по Казанскому военному округу, приведенные в Приложениях 1 и 2 к настоящей работе. Ситуацию еще более усугубляли регулярные отказы турок от приема пищи и лекарственных средств, основанные на предположениях, что их довольствуют свининой и спиртосодержащими медикаментами.

Уровень медицинского обеспечения в Тифлисе не всегда позволял выявить даже лиц с признаками обморожений, и таковые позднее обнаруживались в Ростове-на-Дону и более отдаленных пунктах[197]. Есть также основания предполагать, что степень тщательности медицинского осмотра, производимого на сборном пункте фронта, была обратно пропорциональна численности партии. Во всяком случае, данные Таблицы 19 указывают на то, что в группах свыше 1 000 чел., проследовавших через Тифлис 3, 4 и 6 января 1915 г., доля лиц, признанных нетранспортабельными, оказывалась значительно ниже, чем в относительно малочисленных партиях.

Таблица 19

Динамика численности турецких военнопленных, признанных не подлежащими дальнейшей эвакуации, при следовании через ст. Тифлис в период с 12 декабря 1914 г. по 19 января 1915 г.[198]

Все изоляционно-пропускные пункты округа, расположенные при станциях Александрополь, Елизаветполь, Баку, Дербент, Петровск, Минеральные воды и Тихорецкая, не были подготовлены к обслуживанию пленных. Не говоря уже о том, что каждый из этих пунктов мог принять одновременно не более 10 больных, в период эвакуации практически ни на одном из них не оказалось даже фельдшера. Кроме того, в медицинском обслуживании пленных не был задействован врачебный и санитарный персонал железных дорог и военно-лечебных заведений, расположенных по маршруту их следования, а также пленные турецкие врачи. Что же касается вопроса о сопровождении партий пленных кем-либо из медиков, то он хотя и рассматривался командованием КВО, но так и остался неразрешенным[199].

Органы военного управления на Кавказе длительное время недооценивали значение вопроса обеспечения пленных конвоем. Соответствующие нормы (6 конвоиров на каждые 100 пленных при 10-и «выводных» на эшелон) были установлены здесь лишь 15 января 1915 г., а Инструкция для начальника конвоя разработана еще позже. До указанного момента части действующей армии определяли состав конвоя по собственному усмотрению, т. е. назначали в караул минимальное число людей. Командование Кавказской армией фактически поощряло такой подход. Более того, 16 декабря 1914 г. оно потребовало от Тифлисского коменданта «не назначать части войск Тифлисского гарнизона для конвоирования («пленных» — В.П.) вне пределов губернии и ограничиться для сего самым незначительным количеством нижних чинов»[200]. В итоге конвоиры, опасаясь побегов, просто избегали выпускать пленных из вагонов для отправления естественных надобностей, что способствовало еще большему распространению инфекций[201].

VI. ГУГШ слишком долго не придавал значения отдельным признакам, свидетельствующим о неблагополучном развитии процесса эвакуации турецких военнопленных. Лишь 9 января 1915 г. он направил в КВО телеграмму следующего содержания: «По поступившим сведениям при перевозке с Кавказского театра войны внутрь Империи пленных турок раненые, больные и здоровые не отделяются одни от других, причем антисанитарное состояние поездов угрожает разнесением заразных болезней по всей Империи. Пленные, которых или вовсе не кормят или кормят лишь через день, не выпускаются по целым дням из вагонов, результатом чего является их полное изнеможение и загрязнение ими в крайней степени вагонов, распространяющих в силу сего на остановках сильное зловоние. Кроме того, как выясняется, подозрительные больные пленные не сдаются в попутные изоляционно-пропускные пункты и по пути оставляются лишь трупы»[202].

К сказанному необходимо добавить, что угроза санитарному состоянию страны воспринималась тогда отнюдь не метафорически, ибо в ГУГШ хлынул поток жалоб «на турок», со стороны самых разных учреждений, организаций и частных лиц. Причем все они параллельно принимали и собственные меры предосторожности. Так, глава МПС уже в середине января 1915 г. потребовал сделать прививки от оспы железнодорожным служащим, не имеющим таковых, и распорядился безотлагательно приступить «к сплошной поливке раствором хлорной извести всех станционных путей, на которых останавливаются санитарные и воинские с военнопленными поезда, особенно с турками (Курсив наш — В.П. )»[203].

VII. Проблемы перевозки пленных с Кавказа относительно поздно оказались в поле зрения Верховного начальника санитарной и эвакуационной части принца А. П. Ольденбургского (не ранее 11 января 1915 г.). Вместе с тем надо признать, что А. П. Ольденбургский быстрее и глубже других осознал всю серьезность происходящего и уже 18 января 1915 г. принял наиболее верное в сложившейся обстановке решение — поставил вопрос о временном прекращении эвакуации и расквартировании всех турок в пределах КВО, что и было реализовано 11 февраля 1915 г.[204]

В свете изложенного не может не обратить на себя внимание несколько запоздалая реакция на происходящее со стороны оттоманского правительства. Лишь 27 июня 1916 г. Стамбул направил первую ноту протеста по поводу содержания «в течение 15 дней турецких военнопленных, взятых у Сарыкамыша, в запертых и запечатанных вагонах». Российская сторона тут же назвала эти сведения «не соответствующими действительности»[205]. В декабре 1916 г. Порта направила Петрограду еще одна ноту, в которой указывала, что пленные турки «перевозятся зимой в неотапливаемых вагонах при –10°[206]» и приводило в пример факт гибели в Самаре от холода в начале 1915 г. почти всех пленных, оказавшихся в двух вагонах, забытых на запасных путях[207].

По поводу второй ноты ГУГШ 1 февраля 1917 г. проинформировал МИД России о «полной несостоятельности сообщенных оттоманским правительством сведений» и заметил, что перевозки османов «всегда совершались в условиях перевозки русских войск, причем пленным туркам, в виде известной льготы, выдавалась в пути привычная им пища, как например, вместо чая — кофе и белый хлеб. Нуждавшиеся в теплой одежде и обуви турки получали таковую, равным образом они пользовались как надлежащим медицинским уходом, так и правом, по мере надобности, выходить из вагонов во время стоянок поезда. Полученными Главным управлением Генерального штаба донесениями военного начальства вполне опровергаются также и указания на массовые заболевания пленных турок в пути и на имевший, будто бы, место случай неосмотрительного оставления вагона с пленными турками на запасном пути, где они и погибли почти поголовно»[208].

Конечно, приведенный документ соответствует реалиям лишь отчасти. Пленных действительно эвакуировали «в условиях перевозки русских войск», вернее — в тех же вагонах, в которых на фронт доставлялось пополнение[209]. Другого подвижного состава у России просто не было. Да и этого хронически не хватало. Так что железнодорожники и служащие органов военных сообщений вряд ли могли забыть вагоны на запасных путях, во всяком случае — надолго. И тому есть множество подтверждений. Например, 13 сентября 1915 г. комендант ст. Харьков телеграфировал в Петроград в Управление военных сообщений: «Эшелон 19952 пленные турки прибыл Харьков 12 сентября семь утра прошу распоряжения дальнейшего направления. Станция загромождена». Уже 14 сентября ГУГШ, явно успев проверить и уточнить полученную информацию, телеграфировал Начальнику штаба МВО «по донесению коменданта станции Харьков 493 пленных турок <…> находятся станции Харьков невыгруженными с 12 сентября и таким образом задерживают освобождение занятого ими подвижного состава. Сообщая изложенном Главное управление Генерального штаба просит <…> сделать срочное распоряжение о разгрузке и приеме показанных пленных срочном порядке»[210]. Довольно правдоподобной мы считаем даже ссылку на кофе и белый хлеб, ибо турки вполне могли получать и то, и другое, особенно, если эвакуировались военно-санитарным поездом или каким-либо образом оказались облагодетельствованы в пути органами РОКК, Земского и Городского союзов и т. п.

Вместе с тем на фоне всего изложенного ранее, нам нечего противопоставить свидетельствам столь авторитетного мемуариста, как сотрудница шведского Красного Креста Эльза Брёндштрем, по данным которой в декабре 1914 г.[211] из двухсот турок, достигших Пензы в вагонах, остававшихся закрытыми «на протяжении трех недель», в живых осталось лишь 60. В феврале 1915 г. из двух уже упомянутых выше вагонов, прибывших в Самару, было извлечено 57 трупов и только 8 живых аскеров[212].

Подобные, хотя и менее драматические описания можно нередко встретить и в отечественной периодике тех лет. Например, ростовская газета «Южный телеграф» сообщала 6 января 1915 г., что двумя днями ранее в город прибыли «два военно-санитарных теплушечных поезда <…>. В первом поезде находилось военнопленных турок 1 457 чел., во втором — 1 684. Из двух поездов в Ростове выгружено 14 мертвых и 80 больных турок»[213].

Характерно, что описываемые процессы зафиксировали пленные и других Центральных держав. Так, при знакомстве с дневником германского солдата Отто Штерна, создается впечатление, что на пути в Сибирь этот человек вообще не видел своих турецких союзников живыми: «2 февраля 1915 г.[214] <…> остановка в Пензе. Около 30 трупов турок погрузили в поезд и куда-то отправили <…>. 11 февраля 1915 г. Вечером прибыли в Омск <…>. На платформе лежат 5 или 6 друг на друга сваленных трупов турок. Это жертвы мороза или, скорее всего, эпидемии. Вся территория вокзала залита известью»[215].

В то же время, в некоторых исследованиях встречаются такие описания эвакуации из района Сарыкамыша, которые вызывают самые решительные возражения. Например, по мнению Ю. Яныкдага, в течение зимы 1914–1915 гг. «лишь 200 из 800 турецких пленных, направляемых в лагеря Приамурского военного округа, достигали места назначения. Остальные же погибали в пути от холода и лишений»[216]. Несостоятельность данного утверждения доказывается, во-первых, несложными расчетами. На 1 мая 1915 г. в лагерях ПриамВО числилось 2 835 турок. Поскольку, руководствуясь логикой Ю. Яныкдага, это лишь 25 % от предполагаемого их числа, получается, что при более благополучной транспортировке в округе на тот же момент должно было бы содержаться 11 340 османов. Если даже допустить, что пленники, направляемые в Иркутский военный округ (где турок, кстати, было в 1,7 раза больше, чем в Приамурском), вообще не погибали в пути, то получится, что к весне 1915 г. в России должно было числиться больше военнослужащих оттоманской армии, чем их вообще было пленено[217]. Во-вторых, свои данные Ю. Яныкдаг обосновывает ссылкой на доклад, составленный МККК… по совершенно другому поводу, ибо гласит названный документ буквально следующее: «Из 800 пленных («турок» — В.П.), отправленных в феврале 1916 г. (Здесь и далее по тексту цитаты курсив наш — В.П.) из Красноярска в Приморье, лишь 200 прибыли к месту назначения. Остальные погибли в пути или были госпитализированы в виду серьезного заболевания»[218]. (Действительно, в феврале 1916 г. при перемещении 800 турок из Иркутского военного округа (ИркВО) в Приамурский от тифа погибло до 150 чел. Однако этот факт, датируется иным периодом и содержит иную структуру смертности и заболеваемости, нежели «600 умерших на 200 благополучно перевезенных»).

От турецких историков не отстают и некоторые российские. Так, Б. И. Ниманов сообщает в своей диссертационной работе буквально следующее: «Газета «Pester Lloyd» в 1916 г. поместила статью об отношении российских чиновников к военнопленным: “Семьсот пленных турок были забыты в поезде, который вез их в Пензу. До прихода в Пензу этот поезд находился двенадцать дней [в пути] и никто не позаботился об этих семистах пленных. В Пензе семьсот трупов отравляли воздух, но вагоны не открывали, пока не пришло разрешение из Петрограда. Когда их открыли, пришлось убрать семьсот уже разложившихся трупов” (Pester Lloyd. — 1916. — 7 мая)»[219].

…Поразительно, но в годы Первой мировой войны столь вопиющему факту почему-то не придали никакого значения ни в МККК, ни в правительстве Оттоманской империи, ни в посольстве Испании в России. Никакой информации на этот счет нам не удалось обнаружить ни в документах Архивного фонда РФ, ни в иных источниках, включая мемуарную литературу на турецком языке. Сам Б. И. Ниманов, к сожалению, используемую им цитату никак не прокомментировал. И даже забыл (вероятно) указать, что Pester Lloyd, это газета… венгерская. Издавалась она в Будапеште. О степени ее влияния в тогдашней Европе судить не беремся, но Императорская Публичная библиотека в Петербурге выписывала Pester Lloyd лишь в 1870–1876 гг. и 1879 г. После чего навсегда с нею распрощалась.

Однако как бы то ни было, в описании эвакуации турок следует видимо обратить внимание и на те мемуары, авторы которых не заметили в происходившем ничего драматического. В первую очередь это касается, конечно же, офицеров и приравненных к ним лиц, которые перевозились в пассажирских вагонах 2-го класса. «В Ростове девушки, явно из хороших семей, образованные, владеющие немецким языком, напоили нас чаем и помогли просушить белье», — вспоминал лейтенант Ийбар Тахсин, плененный в ходе Сарыкамышской операции. Этот же офицер отметил, что в пути он и его товарищи ежедневно питались в ресторане вокзала. И только если на станции не оказывалось ресторана, приобретали продукты у местных торговцев[220]. Эвакуируемый практически одновременно с ним курсант военного училища Раджи Чакырёз вообще считал, что его поездка в Сибирь, «прошла вполне комфортно. В дороге не мерзли, т. к. дрова для печи можно было найти где угодно. Питались сытно, покупая на станциях у торговок вареный картофель, яйца, жареных куриц, пироги и пончики. Пили много чая, благо в России этот напиток можно найти повсеместно»[221].

Завершая рассмотрение проблем эвакуации военнопленных Оттоманской империи, считаем необходимым обратить внимание на то, что уже в январе 1915 г., удовлетворяя ходатайство Депутата Госдумы М. И. Пападжанова, Главнокомандующий Кавказской армией отдал приказ о раздельных перевозках в глубь страны аскеров мусульман и христиан. Поводом к тому послужила информация о случаях насилия турок над их сослуживцами-армянами. Судя по некоторым данным, факты насилия действительно могли иметь место[222]. Но вряд ли они выходили за рамки эксцессов, т. к. подавляющее большинство армян вполне благополучно проехали через всю Россию в одних вагонах с турками (а потом, кстати, еще не один год столь же благополучно прожили с ними в одних бараках). В этой связи небезынтересно отметить, что в январе 1915 г. представители Ростовского армянского комитета, желающие оказать помощь теплой одеждой и продуктами аскерам-армянам, были допущены к эшелону, в котором эвакуировалось 650 турецких военнопленных, в т. ч. 65 армян. Однако обнаружив, что последние равномерно распределены по всем вагонам поезда, члены комитета проявили благоразумие и воздержались от оказания им помощи[223].

Что касается эвакуации военнообязанных, то в силу слабой материальной обеспеченности основной массы проживавших в России турок, люди эти, в большинстве своем, отправлялись в места интернирования не за свой счет «по железной дороге в вагонах 3-го класса», а «этапным порядком с последующим возмещением». Так, 10 ноября 1914 г. из Керчи был выслан «этапным порядком в гор. Лебедянь Тамбовской губернии 21 военнопленный турецко-подданный мусульманин в возрасте от 17 до 50 лет». В то же время, при выселении на исходе 1916 г. из Севастополя турецких армян, наименее состоятельные из них обеспечивались «даровыми билетами для проезда по железным дорогам до избираемых ими мест жительства»[224].