Турецкие военнопленные и гражданские пленные в России в 1914–1924 гг.

Глава шестая Отдельные права и их реализация: свобода передвижения, обмен корреспонденцией с родиной, отправление религиозных обрядов, имущественные права, предпринимательская деятельность, отношения брачно-семейного характера

Свободу передвижения турецких военнопленных и гражданских пленных мы рассматриваем как их право на перемещение в пределах пункта интернирования, а равно на переезд в иные местности, которое не противоречит действующим правовым установлениям, основано на волеизъявлении самих пленников, не обусловлено их этноконфессиональными признаками и производится с ведома и дозволения лиц, осуществляющих за ними непосредственный надзор. При этом анализ документов Архивного фонда РФ дает основания выделить следующие формы рассматриваемого процесса.

1. Увольнение офицеров (но не нижних чинов) в населенный пункт интернирования с обязательством вернуться к определенному сроку, обеспеченным их честным словом.

Такой отпуск был предусмотрен ст. ст. 11 и 58 Положения о военнопленных, исчислялся он несколькими часами и реализовывался, главным образом, в целях совершения пленным покупок, посещения врача (в первую очередь — стоматолога) и т. п. (Впрочем, из лагеря на о. Нарген офицеры увольнялись в город Баку и с правом оставаться там на ночь). Однако в июле 1915 г. данная практика была повсеместно прекращена после побега двух уволенных «на честное слово» капитанов — Сухейла Иззета и Шукри Шабан бея[367]. С этого момента и вплоть до конца войны офицеры оттоманской армии, в отличие от своих союзников, могли покидать отведенные им помещения лишь в сопровождении вооруженного конвоира.

Правда, здесь нельзя обойти молчанием тот факт, что отсутствие права на свободу передвижения с лихвой компенсировалось офицерами разного рода полуофициальными, а то и неофициальными выходами за пределы места расквартирования. Так, в июле 1916 г. начальник Воронежского жандармского управления доносил губернатору, что пленные офицеры, размещенные в г. Богучар, охраняются неудовлетворительно и по ночам, «пользуясь тем, что изгородь плохая, уходят к женщинам». Летом 1917 г. в Канске заведующему военнопленными не раз приходилось собирать подведомственных ему офицеров, «извлекая [их] из различных увеселительных заведений и даже публичных домов». 25 января 1918 г. заведующий военнопленными при управлении Рязанского уездного воинского начальника докладывал последнему, что в ходе проведенной им накануне ночной проверки пленных, расквартированных «в домах Кормалина и Никитина, оказалось находящихся в отлучке» в общей сложности 11 офицеров[368].

Указанный выше способ обретения «свободы передвижения» был еще более типичен для нижних чинов, особенно в периоды их пребывания на работах. Кроме того, он зависел от уровня дисциплины, существовавшего в том или ином гарнизоне. Например, в июне 1915 г. Командующий войсками Омского военного округа лично наблюдал в Омске «много праздношатающихся военнопленных, следующих по улицам одиночным порядком и небольшими группами без конвоя». В феврале 1916 г. Курским губернатором было обнаружено, что «по городу Курску, а в особенности по базару, свободно ходят одиночно и партиями военнопленные из числа находящихся в распоряжении военного ведомства без всякого надзора или конвоя». Спустя три месяца с аналогичной картиной столкнулся Орловский губернатор, констатировавший, что в период его пребывания в Ельце «по городу бродили никому неизвестные военнопленные, очевидно отставшие от какой-либо партии, может быть даже из другой губернии, и предлагавшие обывателям свои услуги поступить на работу». В декабре 1916 г. Новоладожский уездный исправник доносил Петроградскому губернатору, что военнопленные, занятые на строительстве прокладываемой через уезд железной дороги, «свободно толпами ходят в разное время дня и ночи по селениям без всякого конвоя и имеют общение с населением и особенно с женщинами»[369].

2. Перевод военнопленных в иной населенный пункт, осуществляемый в целях:

— отделения дезертиров и перебежчиков (а равно и иных лиц, дискредитировавших себя в глазах сослуживцев) от прочих военнопленных;

— смены места жительства по медицинским показаниям;

— воссоединения с родственниками;

— изменения местоположения по иным мотивам.

Согласно указаний ГУГШ, в пределах одного военного округа пленные могли перемещаться с разрешения командующего округом, а их перевод в другой округ производился по согласованию между командующими округами (для офицеров дополнительно требовалось еще и разрешение со стороны Главного управления Генерального штаба)[370].

Так, в мае 1917 г. группа офицеров, содержавшихся в лагере на о. Нарген (Сарым Екта бек, Имаджан Элиев, Тефик Рауф оглы, Исмаил Хаки и Решид Салио оглы), возбудили ходатайство «об отделении их от остальных пленных в виду того, что они перебежчики»[371]. В октябре 1917 г. 13 других пленных офицеров, заявивших ранее о своем желании остаться после войны в России, обратились в штаб МВО с просьбой перевести их из г. Нерехта Костромской губ. в любой другой населенный пункт, «где нет военнопленных (турецких — В.П.) офицеров», ибо те «смотрят на нас как на заклятых врагов своих. И жизнь с ними становится для нас совершенно невозможной»[372].

Что касается перевода по медицинским показаниям, то в качестве примера можно сослаться на то, что в октябре 1916 г. в г. Валуйки Воронежской губ. на основании заключения медицинской комиссии был переведен из г. Ветлуги Костромской губ. 62-летний капитан 15-го полка крепостной артиллерии Халил оглы Измаил Хафиз, плененный в феврале того же года при взятии Эрзерума[373]. Позднее, в сентябре 1917 г., 25-летний лейтенант 13-го кавалерийского полка Гусейн Мемед, плененный 28 ноября 1914 г. и содержавшийся одном из лагерей ПриамВО, был признан медицинской комиссией страдающим «катаром легочных верхушек» и нуждающимся в переводе в Оренбург или Астрахань[374]. Впрочем, в тех случаях, когда необходимость перемещения пленника в иной регион была вполне очевидна, российские власти обходились без излишних формальностей в виде медицинского заключения. Так, летом 1917 г. из Томска на Северный Кавказ была переведена группа турок в возрасте от 55 до 85 лет (бывших военнопленных, в свое время переданных органам МВД от военного ведомства). При этом ссылки указанных лиц на не- привычку «к здешнему сибирскому суровому климату» оказалось вполне достаточно для принятия по их прошению положительного решения[375].

Что касается воссоединения с родственниками, то в подавляющем большинстве случаев российские власти традиционно шли навстречу пленным, о чем говорит вся практика XVIII–XIX вв. Правда, в годы Первой мировой войны из-за возросшего опасения возможных «родственных» побегов отношение к данному вопросу стало намного более осторожным. Например, ГУГШ в январе 1917 г. предписывал командованию военных округов в первую очередь выяснять, «вызывается ли такое воссоединение действительной необходимостью взаимной материальной или нравственной поддержки», и в любом случае рекомендовал оставлять без удовлетворения ходатайства тех, кто уже совершал ранее побег[376]. Впрочем, для того, чтобы воссоединиться с родственниками, их требовалось для начала разыскать, что на просторах России уже само по себе являлось нелегкой задачей. К примеру, в 1917 г. турецкий военнопленный Али Шевиг Мирза паша для установления мест интернирования пятерых своих родственников-офицеров вынужден был обратиться за помощью в РОКК[377].

Наконец, что касается перемещения по иным основаниям, то в качестве примера можно сослаться на датированное 25 июня 1917 г. ходатайство группы турецких военнопленных, перечисленных в Таблице 30, о переводе их из Приамурского в Казанский военный округ.

В названном документе турки утверждали, что «твердо решили остаться (т. е. «натурализоваться» — В.П.) в России и приписаться в гор. Казань или Уфу, так что там есть часть населения магометанского вероисповедания, а кроме того мы хотим хорошо владеть русским языком, чтобы нам была возможность устроиться на какое-либо дело для существования. В Турции мы в настоящее время не имеем никаких родственников (? — В.П.), в виду чего мы и решили совсем не возвращаться на родину. Кроме того, до окончания войны мы можем [быть] применяемы к полевым работам». Данное ходатайство было поддержано командиром 106-й бригады государственного ополчения, в ведении которого находились военнопленные. Однако командующий ПриамВО отклонил прошение без объяснения причин[378].

Таблица 30

Список турецких военнопленных, изъявивших в июне 1917 г. желание натурализоваться в России и в этой связи ходатайствующих о своем переводе из Приморья в Казанский военный округ[379]

3. Свободное перемещение военнообязанных и военнозадержанных в пределах пункта интернирования.

Вне зависимости от того, были ли названные лица высланы во внутренние регионы страны или оставлены в местах своего проживания, они могли беспрепятственно перемещаться в пределах пункта интернирования. Правда, за исключением ночного времени, что предусматривалось Положением о полицейском надзоре, но, впрочем, соблюдалось далеко не строго.

4. Временный выезд гражданских пленных, а равно переезд их на постоянное жительство в иной населенный пункт, в т. ч. и в другую губернию[380].

Такое перемещение военнообязанных и военнозадержанных формально допускалось только в «самых исключительных случаях, по особо уважительным основаниям и в определенную местность»[381]. При этом в пределах региона интернирования гражданский пленный мог перемещаться с разрешения губернатора (на театре военных действий — штаба округа). Для поездки в иной регион требовалось одобрение еще и главы той губернии, в которую намеревался выехать пленный, согласованное со штабом соответствующего военного округа (если регион не относился к ТВД), либо с Главнокомандующим армиями фронта (если регион считался прифронтовым)[382].

В большинстве случаев перемещения такого рода осуществлялись:

— в рамках трудовой миграции;

— по медицинским показаниям (обычно для посещения врача-специалиста, находящегося в ином населенном пункте);

— в целях воссоединения с родственниками;

— по семейным и иным обстоятельствам личного характера.

Признание выдвинутых пленником мотивов «особо уважительными», а «случая» — «самым исключительным», являлось, разумеется, делом усмотрения названных выше должностных лиц, но в целом усмотрение это носило, по нашим оценкам, довольно либеральный характер. Так, летом 1916 г. интернированный в г. Мышкин военнообязанный Гусейн Кучук Али оглы, с разрешения Ярославского и Тамбовского губернаторов выехал на постоянное жительство в г. Козлов Тамбовской губ. где, как он почему-то полагал, «турки живут гораздо легче»[383]. В апреле 1917 г. Курский губернский комиссар позволил булочнику Мустафе Якубову переехать из Курска в Белгород, где представители его профессии, как считал заявитель, были более востребованы. Через два месяца этот же комиссар дал разрешение на переезд из губернского центра в Старый Оскол другому булочнику — Мустафе Реджибу Киди оглы. Правда, в январе 1917 г. Курский губернатор (в отличие от Воронежского), без каких-либо объяснений, отклонил прошение пяти турецких армян, проживавших в г. Валуйки Воронежской губ. и желавших заняться «торговлей хлебом и всевозможным кондитерским товаром» в Старом Осколе, где проживали их «товарищи, которые также занимаются торговлей, имея хлебопекарни и булочные кондитерские заведения». Однако когда один из пяти указанных просителей, Карапет Петросов, тут же подал ходатайство вторично, мотивируя его на этот раз тем, что в Старом Осколе проживают его родственники, у которых он мог бы «должность по торговле получить», то просьба эта была удовлетворена[384].

В качестве иных примеров можно сослаться на то, что военнообязанный Мехмет Джемаль Бей, «водворенный» в г. Острогожск, в феврале 1916 г. с разрешения Воронежского и Казанского губернаторов ездил на две недели в Казань «для урегулирования денежных дел»[385]. В ноябре 1918 г. глава Рязанского губпленбежа выдал турецкому военнообязанному Халилу Адабаши разрешение на временный выезд из Рязани в Москву «для явки к специалистам врачам»[386]. Вместе с тем, в июле 1917 г. Штаб КВО отказался предоставить военнообязанному Мустафе Кор Осман оглы, содержавшемуся в г. Шемаха Бакинской губ., отпуск сроком на 10 суток с выездом в Баку «для устройства домашних дел»[387]. Тогда же названный штаб отклонил и просьбу интернированного в Курск Иосифа Какши оглы, желавшего навестить семью, проживающую на оккупированной территории Турции в г. Трапезунд (хотя Курским губернским комиссаром данное прошение было поддержано)[388].

Однако в целом, как следует из документов губернских жандармских и полицейских управлений, турецкие подданные, особенно христиане, довольно часто реализовывали свое право на свободу передвижения. К примеру, только в 1916 г. в один лишь Старооскольский уезд Курской губ. (которая, кстати, считалась находящейся на театре военных действий) прибыло 12 турецких подданных (включая женщин и детей), а еще четверо убыло из уезда. В числе приехавших числились: булочник Григорий Цашкьян, часовой мастер Григориос Яникопанис, чистильщик обуви Иван Ахмаев, торговец фруктами Макар Арутюнянц, цирковой артист Николай Никита, повар Артин ага Синем, булочник Оганес Хапланян, пекарь Хампарцум Хапланян и др.[389]

К сказанному необходимо добавить, что после Февральской и, особенно, Октябрьской революций, вопрос свободы передвижения пленных стал неуклонно выходить из под контроля органов управления. Уже 3 апреля 1917 г. Министр внутренних дел обращал внимание губернских комиссаров на то, что гражданские пленные прибывают в Москву «из отдельных губерний России по разрешению комиссаров тех губерний. Впредь [до] разрешения общего вопроса [о] положении и праве передвижения неприятельских подданных, прошу [в] целях борьбы [со] шпионством придерживаться тех распоряжений, кои были изданы ранее»[390]. Однако все это кончилось тем, что к середине 1918 г. соответствующие разрешения пленным стали выдавать уже даже не главы губерний, а фактически все, кому это заблагорассудится. Так, в сентябре 1918 г. Моршанский уездпленбеж вынужден был предложить «всем учреждениям и частным лицам, имеющим в своем распоряжении военнопленных, воздержаться от выдачи каких бы то ни было удостоверений, позволяющих военнопленным вечерние отлучки, гулянья по городу и появления в общественных местах. Все такого рода удостоверения, выданные помимо Коллегии, будут считаться недействительными, и военнопленные будут задерживаться и вместе с лицами, подписавшими удостоверения, будут подвергаться серьезным взысканиям (Подчеркнуто в тексте — В.П.)»[391].

При реализации своего права на обмен корреспонденцией с родиной турки сталкивались практически с теми же проблемами, что и подданные иных Центральных держав, а именно: почтовые отправления, направляемые интернированным в России пленникам, во-первых, обычно достигали адресатов не ранее чем через 6–8 месяцев, а во-вторых, нередко просто пропадали при пересылке. Правда, русские пленные в Турции заявляли жалобы точно такого же содержания[392]. Вероятно, по этой причине Стамбул, в отличие от Берлина и Вены, длительное время предпочитал не предъявлять российской стороне претензий по названным выше поводам.

Лишь 10 февраля 1917 г. Порта впервые обратила внимание Петрограда на «известные неправильности, которые случаются часто при доставке корреспонденции турецких военнопленных» и дала понять, что в случае, если ситуация не изменится, она наложит ограничения на «корреспонденцию русских пленных»[393]. Однако Февральская революция в России и такие связанные с нею события, как сокращение рабочего дня, растущий некомплект персонала почтовых учреждений и т. п., привели к тому, что ситуация если и изменилась, то только к худшему. Как следствие, 31 марта 1917 г. оттоманское правительство впервые с начала войны применило репрессию к русским военнопленным в Турции (впрочем, в сравнении с действиями властей Австро-Венгрии и, особенно, Германии, репрессию почти невинную), заявив о своем решении «передавать русским пленным только письма, но запретить им чтение книг, которые получаются по их адресу»[394]. И хотя попытка Петрограда убедить турок отменить этот запрет успеха не принесла, Россия воздержалась от применения ответных репрессий к турецким военнопленным[395].

Таким образом, практическое отсутствие каких-либо ограничений на личную переписку можно рассматривать как одну из особенностей пребывания подданных Оттоманской империи в русском плену. Еще одной особенностью мы считаем то, что военнопленные из числа армян, в массе своей фактически не имели возможности реализовать рассматриваемое право, ибо уже в 1915 г. утратили всякую связь с родными в результате их насильственного переселения из северо-восточных вилайетов Турции в Месопотамию.

В целом же, в вопросах обмена корреспонденцией с родиной турки, по нашим оценкам, находились в положении несколько лучшем, нежели их союзники. В качестве еще одного подтверждения сказанному можно сослаться, к примеру, на то, что из 27 956 почтовых посылок, поступивших в Россию на имя военнопленных из Австро-Венгерской, Германской и Оттоманской империй в мае 1917 г., туркам было адресовано 1 127, или 4,03 % от их общего числа, тогда как доля самих османов в структуре пленников не превышала 3,28 % (для сравнения, австрийцам и венграм «досталось» 54,08 % посылок, хотя среди представителей Центральных держав они составляли подавляющее большинство (88,24 %)[396].

Завершая обзор рассматриваемого вопроса, заметим, что гражданские пленные, вне зависимости от государственной принадлежности, сталкивались с теми же проблемами, которые уже изложены выше, и в их положении можно выделить лишь одно отличие: с 10 февраля 1915 г. они получили право пользоваться, с разрешения полиции, телеграфом (хотя в ходе войны действие этого права эпизодически приостанавливалось)[397].

Что касается удовлетворения религиозных потребностей, то, в первую очередь подчеркнем, что согласно ст. 4 Положения о военнопленных, последние «ни под каким видом» не могли «быть стесняемы в исполнении обрядов их вероисповеданий, не исключая и присутствия на церковных богослужениях». Приведенная норма являлась традиционной для отечественной системы военного плена и в качестве обычной (нормы) действовала, начиная уже с конца XVII в. При этом российские власти полностью абстрагировались от всего, что было, так или иначе, связано с правом пленных (и не только оттоманских) на свободу вероисповедания. Пожалуй, Петроград впервые проявил интерес к порядку и условиям удовлетворения их религиозных нужд лишь в XX столетии, а вернее — в середине 1917 г. Тогда же ГУГШ потребовал от командования военных округов, опять же впервые, «освободить от любых работ военнопленных мусульман в дни праздника Курбан-Байрам»[398].

О результатах такого подхода говорят, в частности, воспоминания Саида Нурси. Несмотря на то, что в годы Первой мировой войны этот человек находился в русском плену, в собственных мемуарах он обошел данный период своей жизни почти полным молчанием. А вернее — счел достойным упоминания лишь факт того, что российские власти предоставляли ему в неволе «больше свободы для того, чтобы проповедовать ислам (именно «проповедовать» («to preach») — В.П.), нежели предоставляли турецкие республиканские власти после его возвращения на родину» (!)[399].

В целом же, анализ документов свидетельствует о том, что религиозные потребности турок-мусульман, интернированных в Россию в 1914–1917 гг., могли быть удовлетворены либо духовным лицом из числа пленных, как это имело место, к примеру, в лагере на о. Нарген; либо русским военным муллой, как это происходило, в частности, в лагере при пос. Раздольное Приамурского военного округа[400]. Однако чаще всего нужды эти удовлетворялись самими пленными. Так, 16 июня 1917 г. главный врач 432-го полевого подвижного госпиталя доносил коменданту Сарыкамышского района: «исполнение треб иноверческих исповеданий над пленными турками и курдами госпиталем ни на кого не возлагалось и таковые требы исполняются самими же пленными»[401]. В качестве другого примера можно сослаться на доклад начальника одного из этапных пунктов в штаб КВО от 17 июля 1917 г.: «так как в селении Гетык-Сатылмыш, где находятся пленные магометанского вероисповедания, не имеется мечети, пленными религиозные требы не выполняются <…> если бы пожелали пленные выполнять религиозные требы, то они могут посещать мечеть в селе Паргет, отстоящем от Гетыка в трех верстах (Курсив наш — В.П.). Причем требы эти муллою могут быть выполняемы бесплатно, как об этом и было изъявлено с его стороны желание»[402].

В свете изложенного особый интерес приобретают данные Ю. Яныкдага. Во-первых, он подчеркивает, что пленные турки, расквартированные вблизи мест компактного проживания российских мусульман, «обычно получали разрешение лагерной администрации на посещение городской мечети», а во-вторых, признает, что из 400 турецких офицеров, находящихся в лагере Красноярска (вероятно, в 1917 г.), в течение месяца Рамадан пост соблюдали лишь 30 чел.[403]

К сказанному можно добавить, что религиозная литература на турецком языке (включая Коран) имелась в России в каждой лагерной библиотеке.

Имущественные права пленников регулировались ст. 5 Положения о военнопленных, согласно которой вся их собственность, «за исключением оружия, лошадей и военных бумаг», признавалась неприкосновенною. Правда, о собственности подавляющего большинства аскеров (да и офицеров) можно рассуждать лишь с известной долей условности. В этой связи мы полагаем, что наиболее объективную оценку ей дал 27 ноября 1918 г. глава Ряжского уездпленбежа (Рязанская губ.), который в ответ на требование Центропленбежа сообщить о том, как он поступает с имуществом умерших пленников, с полной откровенностью написал: «Никакого имущества после смерти военнопленных вражеских стран оставлено не было и впредь не предвидится, так как все они босы и голы»[404]. Впрочем, отдельные лица и в плену ухитрялись «сколотить» себе «состояние». К примеру, 15 октября 1916 г. у турецких военнопленных Ибрагима Хасана и Мемета Измаила, находившихся на работах в Талицком лесничестве Пермского управления земледелия и госимуществ, было обнаружено и изъято в общей сложности 77 золотых и 120 серебряных монет в валюте России, Турции, Австро-Венгрии, Германии и Франции[405]. Однако данный случай является, конечно же, исключительным.

Что касается имущества гражданских пленных, то Совмин в разное время принял на сей счет ряд постановлений, суть которых может быть сведена к следующему: «общая конфискация имущества неприятельских подданных не допускается»; как исключение она возможна лишь «в отдельных случаях по отношению к такому имуществу указанных лиц, которое может служить непосредственно целям государственной обороны; принудительное отчуждение прочих видов имущества неприятельских подданных может быть осуществлено не иначе как на началах платной реквизиции»[406].

Во исполнение такого подхода Министр внутренних дел уже 22 октября 1914 г. телеграфировал губернаторам и градоначальникам: «вследствие объявления войны Турции, Военным министром сделано распоряжение [о] безотлагательном наложении ареста [на] следующие перевозочные средства, принадлежащие турецким подданным, проживающим [в] пределах Российской империи: 1) на все виды самодвижущихся экипажей, мотоциклы, велосипеды, равно все запасные части принадлежности к ним; 2) на все виды повозок, экипажей, арб, упряжи; 3) на всех лошадей, волов, буйволов, верблюдов, осликов»[407]. Приведенная мера, возможно, и не заслуживала бы упоминания, тем более, что тремя месяцами ранее точно такие же арест и последующую конфискацию пережили австрийцы, венгры и германцы. Однако поскольку турки, как уже неоднократно упоминалось выше, считались беднейшими из всех проживавших в России иностранцев, надо полагать, что конфискация хомутов, уздечек и осликов нанесла их благосостоянию куда более ощутимый урон, нежели благосостоянию их союзников. В то же время, в отличие от последних, оттоманы, в массе своей, остались равнодушны к тем правоограничениям экономического характера, которые Россия наложила на подданных Центральных держав, а именно: к запрету на поступление в члены обществ взаимного кредита, в которые турки и до войны-то особенно не стремились; к отлучению от винокурения и пивоварения, которыми они и в прежние времена не занимались; к наложению ареста на их банковские счета, которых они никогда не открывали и т. п.

Несколько удачнее складывалась и предпринимательская деятельность турок. Связано это было с тем, что, в отличие от подданных Австро-Венгрии и Германии, они практически не имели в России ни среднего, ни, тем более, крупного бизнеса, ставших с началом войны первостепенными объектами разного рода ограничительных мер и даже прямых реквизиций. Правда, в январе 1915 г. Совмин постановил закрыть все без исключения торговые предприятия, принадлежащие подданным «неприятельских государств» и даже запретить названным лицам заниматься личной промысловой деятельностью. Однако уже через месяц Правительство спохватилось, что мера эта не только ударит по экономике, но и оставит подданных враждебных держав без средств к существованию… со всеми вытекающими отсюда последствиями. В этой связи было принято решение не распространять данное постановление «на тех германских, австрийских и венгерских подданных славянского, французского и итальянского происхождения, а также турецких подданных христианских вероисповеданий, которые оставлены в местах постоянного их жительства в Империи с разрешения подлежащих военных и гражданских властей и которым властями этими не будет воспрещено продолжать их торговлю или личную промысловую деятельность»[408].

Нельзя не признать, что данное решение претворялось в жизнь довольно последовательно и предприятия многих турецких подданных-христиан успешно функционировали в России на протяжении всей войны, как, например, булочная К. С. Титасянца в Курске, пекарня С. А. Адамьянца в Старом Осколе или «Восточная кофейная мастерская» О. А. Шишманянца в Хабаровске[409]. Более того, на местах власти нередко распространяли данное разрешение и на турецких предпринимателей-мусульман, в т. ч. и интернированных во внутренние регионы страны. Так, в слободе Великомихайловке Новооскольского уезда Курской губернии с 1913 г. по 1917 г. действовала булочная-кондитерская, которой владел Мустафа Корк оглы Идрис[410]. Интернированный осенью 1914 г. из Житомира в Рязань Махмед Эмин Чербаджи оглы сумел достаточно быстро открыть на главной улице губернского города (ул. Соборной) кафе «Ливадия», которое у него конфисковала в 1918 г. уже советская власть. (Вместе с тем, в том же 1918 г. Рязанский горисполком, руководствуясь какой-то собственной логикой, выдал двум другим турецким подданным разрешения на открытие в Рязани «торговых заведений»[411]).

Однако в большинстве случаев создать и сохранить «свое дело» турку-мусульманину было, конечно же, сложнее, чем христианину. Так, в январе 1915 г. Тамбовский губернатор оставил без удовлетворения просьбу военнообязанного Абдурахмана Фетусляма оглы организовать разносную продажу в Борисоглебске издаваемой в Бахчисарае на татарском языке газеты «Терджиман», хотя издание это проходило цензуру и вообще заимствовало материалы в основном из газет «Русское слово» и «Новое время»[412]. Правда, другому военнообязанному — Али Ахмету Июб оглы, удалось открыть кафе в самом Тамбове. Однако уже в мае 1915 г. это заведение было ликвидировано на основании того, что в его стенах нередко «происходят большие сборища, звучит площадная брань, бывает много проституток, поют песни, играют на гармонии и вообще публика ведет себя шумно»[413]. (Нам остается лишь предположить, что прочие предприятия общественного питания г. Тамбова проститутками в то время не посещались и площадная брань в них не звучала).

ГАТО. Ф. Р-1583. Оп. 2. Д. 3. Л. 403.

Для брачно-семейных отношений турецких подданных были характерны как универсальные, так и специфические черты, однако основным препятствием здесь выступали каноны религии, исключающие совершение церковного брака между мусульманином и православной. Кроме того, до начала 1917 г. в России действовал общий запрет на браки россиянок с военнопленными. Правда, смена государственной власти в феврале 1917 г. привела к некоторой либерализации в данном вопросе. Однако турок изменения практически не коснулись, т. к. согласно одним руководящим указаниям военнопленным разрешалось вступать в брак лишь при отсутствии «препятствий со стороны духовных властей», согласно другим — это право распространялось лишь на пленных славян, да и то на отдельные их категории[414].

Советская власть русско-турецким бракам не препятствовала. В то же время ее представители пытались как-то считаться с наличием у турок полигамии. Например, 8 февраля 1919 г. Рязанский губпленбеж выдал удостоверение «гражданскому турецкому подданному магометанского вероисповедания Халилу Идрисовичу Адабаши, 27 лет, в том, что он числится зарегистрированным одиноким (Курсив наш — В.П.) и что к вступлению его в брак с русской гражданкой препятствий не встречается»[415].

Еще одну особенность турецких военнопленных Ю. Яныкдаг видит в том, что, в отличие от своих союзников, они, как правило, избегали установления брачных отношений с православными россиянками[416]. Полагаем, что с этим следует согласиться. Во всяком случае, нам известны лишь два факта подобных браков, а именно: в марте-апреле 1921 г. Россию покинули фельдфебель 51-го пехотного полка Ахмед Асман, 30 лет, с которым проследовала «жена его Мария, 20 лет, русская, домохозяйка», а также рядовой 92-го пехотного полка Илья Васильев, 35 лет, грек, с женой Марией, 32 лет[417].

В то же время такие браки были распространены среди турецких гражданских пленных. На это указывают и списки репатриантов, частично приведенные нами в Таблице 31, и ряд иных документов. И хотя существующая источниковая база пока не позволяет вскрыть подлинный размах указанного явления, по нашим оценкам, до 12–15 % турецких подданных могли вернуться на родину с русскими женами и общими детьми.

Таблица 31

Отдельные турецкие гражданские пленные, состоящие в брачных отношениях с россиянками и репатриированные совместно с ними из России в 1918–1922 гг.[418]

Примечание: Отсутствие единообразия в приведенных данных связано с различными подходами к составлению документов, являющихся первоисточниками.