Твоя поневоле

Часть 21

Накалываю на пластиковую вилку хорошо прожаренный стейк, макаю кусочек в кисло-сладкий соус и отправляю еду в рот. Вкусно. Наверное. Судя по виду — очень, но я не чувствую вкуса.

Кай сидит по-турецки напротив, как всегда на полу, удерживая в руках свою тарелку. Он с большим аппетитом поедает щедрую порцию мяса, периодически бросая на меня осторожные взгляды. Хотелось бы мне знать, о чём он думает, но прочесть его мысли невозможно. Он ничем не выдаёт свои истинные эмоции.

— Нравится? — бросает он и, кивнув на мою порцию, вгрызается в кусок чёрного хлеба.

— Пробовала и получше. Сегодня ты сплоховал.

— Это не я готовил, — отправляет в рот помидор черри. — Купил на вынос в придорожном ресторане.

— А что так? Мама мясо жарить не научила?

Он на секунду перестаёт жевать и, вперив в меня ледяной взгляд, будто молчаливо попрекает за сказанное. Затем так же молча опускает глаза и возвращается к приёму пищи, но я ощущаю, что что-то неуловимо изменилось.

Мать?

Разговоры о матери дают такую неоднозначную реакцию?

Маменькин сынок или же, наоборот, ненужный ребёнок?

Может, она бросила его? Может, он чувствует свою вину, потому что не оправдал каких-то её ожиданий?

Эдипов комплекс?

Родители — его ахиллесова пята, он меняется, когда речь заходит о них. Если правильно использовать эту пробоину в его кажущейся броне, то можно почерпнуть массу полезной информации, которая мне однозначно пригодится.

— У меня есть для тебя видео твоего сына, — не поднимая глаз, говорит Кай и, достав из переднего кармана джинсов телефон, небрежно бросает его мне. Перехватываю последнюю модель супер-крутого гаджета на лету и оживляю экран. С него на меня смотрит застывшая, чуть смазанная улыбка Миши. Дрожащим пальцем жму на треугольник Play.

— Мишенька, скажи маме привет, — доносится женский голос за кадром, и Миша, оторвавшись от огромной коробки с конструктором Лего, улыбается:

— Пиет, мама, — машет ладошкой и возвращается к своему занятию. Так, словно его совсем не волнует, что самого родного человека нет рядом, словно чёртовы пластмасски ему важнее!

Быстро моргаю, чтобы не зареветь.

Ему там очень хорошо — это видно. На светло-бежевом ковре рассыпано море игрушек, он чисто одет, весел и всем доволен. Ему не нужна мама, ему хорошо с чужой тётей в чужом доме!

И тут же укоряю себя за глупое проявление материнской ревности. Ему всего лишь два года, он многого не понимает. Его привезли туда, где вкусно кормят и куча интересных игрушек, его никто не обижает — больше ему ничего не нужно. Наверняка ему сказали, что мама скоро придёт. Два года — возраст гибкий, дети готовы всё сказанное принимать на веру. Он просто спокоен, он насколько мал, что верит всему, что говорят взрослые. Даже если эти взрослые — его враги.

Смотрю на своего сына и всё-таки не могу удержаться от слёз, а затем незаметно поднимаю глаза на спокойно поглощающего обед Кая. Надеюсь, у него был очень веский повод поступить так, как он поступил.

— Прощайся с мамой, — говорит голос, и Миша снова машет ладошкой:

— Пока-пока.

Видео застывает на куске стены. Обои в голубую полоску. Снова они. Где я могла их видеть? А в том, что я их где-то видела, не может быть никаких сомнений. И тут же мысли переключаются на обладательницу голоса за кадром. Тембр молодой, но явно не подростковый. Скорее, голос как у женщины слегка за тридцать пять. Может, чуть-чуть за сорок.

Наш мальчик любит дам постарше?

— Кто она? — отставляю тарелку в сторону. Аппетит пропал окончательно.

— Кто — она? — интенсивно пережёвывая, переспрашивает Кай, либо действительно не понимая, о ком идёт речь, либо виртуозно прикидываясь.

— Мэри Поппинс моего сына. Кто она? Твоя любовница? Подельница? Или её ты тоже держишь прикованной к кровати?

— А если любовница, то что с того? Ревнуешь? — запальчиво, совсем по-пацански.

— Да мне плевать, в кого ты засовываешь свой отросток, я хочу знать, с кем находится мой ребёнок! — выпаливаю чересчур агрессивно и ругаю себя за несдержанность.

Но его, похоже, мой тон только забавляет:

— А врать нехорошо. Сына ты тоже обманывать учишь? — вытирает рот салфеткой и небрежным комком бросает её на пустую тарелку. Мгновение — и в его руках оказывается неизменная пачка сигарет. Словно из ниоткуда.

Если его убью не я, то его угробит никотин.

— А в чём состоит мой обман? По-твоему, мне плевать, с кем сейчас Миша?

— Нет, здесь ты сказала правду, а вот в остальном… — он глубоко затягивается и машет кистью, туша спичку. — Отросток? Всё равно в кого? Кажется, кто-то лукавит.

Складываю руки на груди и откровенно нарываюсь:

— Помешанный на своём члене ублюдок.

— Истеричка, — в тон мне ровно парирует он, и уголки губ едва заметно взмывают вверх.

Вытянув длинные ноги в драных на коленях джинсах, Кай откидывается назад, упираясь локтями в мягкий напольный ковёр.

Когда он такой: расслабленный, игривый, он кажется обычным молодым парнем, красавчиком и балагуром. Но когда в его глазах пляшут черти, он превращается в совсем другого Кая.

Раздвоение личности? Истории известны подобные случаи. Билли Миллиган — внутри того их вообще уживалась хренова туча и каждая с приветом.

Он неторопливо курит, сладкий дым никотина проникает в лёгкие, и я вспоминаю, как это было прекрасно — затянуться утром с чашкой крепкого кофе в руках или ночью после хорошего секса. Я никогда не была заядлым курильщиком, но иногда тонкий Вог однозначно скрашивал времяпрепровождение.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На первом же свидании — это было на восемьдесят девятом этаже ресторана Москва-Сити, Игорь поставил мне непререкаемое условие: никаких сигарет, никакого крепкого алкоголя и уж тем более никаких запрещённых препаратов. Боже упаси! Он был помешан на здоровом образе жизни, на полном серьёзе собираясь прожить минимум до ста лет. И надо отдать ему должное, здоровье его действительно было отменным. За почти пять лет нашего романа я ни разу не видела его больным и даже уставшим. Всегда свеж, полон распирающей энергии.

Мне хотелось порой поддать лишнего или позволить себе какую-нибудь гадость типа бургера, политого ядовитым соусом, хотелось танцевать до упаду, натирая мозоли, раскурить кальян с гавайской травкой. Мне хотелось просто жить, но нет — здоровый сон, здоровое питание по режиму, спорт…

Я могла бы взбрыкнуть и показать своё Я, да, могла, но не хотела. Слишком я была к нему привязана. Все эти долгие пять лет…

И даже сейчас, вдыхая запах табака, мне кажется, что я вижу недовольное лицо Игоря.

Хочется взять и накуриться до тошноты, назло ему! Доказать себе, что я теперь свободна и вольна делать то, что хочу… И тут же взгляд падает на покоящийся на подушке браслет наручника, который пока просто лежит и ждёт своего часа.

Свободна, конечно. Тирана сменил малолетний психопат. Не жизнь, а хлёбанный комедийный триллер. И самое странное, даже страшное, мне кажется, что главная роль злодея отведена не Каю — мне.

— Когда ты отпустишь меня домой? — поднимаю глаза на Кая, и тот неопределённо дёргает плечом:

— Ты дома. Я же говорил.

— Понятно, — нервно поднимаюсь и с раздражением ставлю свою пустую тарелку на комод. — А теперь, с вашего королевского позволения, я хотела бы остаться одна. Свали нахрен.

Он довольно улыбается во весь рот, демонстрируя щедрый подарок матушки-природы. Хотя его зубы настолько белоснежные и идеально ровные, что невольно начинаешь подозревать, что без хорошего дантиста здесь всё-таки не обошлось.

— Мне нравится, что ты такая. Очень нравится.

— Вот только не начинай и лучше привяжи меня обратно, от греха подальше, потому что я могу не сдержаться и хотя бы попытаюсь тебя прикончить. Я до тошноты устала от этого театра абсурда.

В психологии есть пять стадий принятия неизбежного: отрицание, гнев, торг, депрессия и, наконец, принятие ситуации. Первые три я уже прошла, и если у кого-то на это уходят недели и месяцы, то я постигла всю эту хреноматрицу за считанные дни. Знаете ли, когда сидишь двадцать четыре часа в сутки на цепи, время тикает в совсем ином цифровом измерении. И уж не знаю, когда до меня дойдёт депрессия, но я, кажется, сделала шаг назад. Я в снова в гневе. И боюсь, что как и внизу, снова не смогу себя контролировать.

— Всё, иди. Я хочу спать, — ложусь на край кровати и демонстративно отворачиваюсь.

Я слышу, как он неторопливо поднимается, невесомой поступью подходит ближе. От копчика до шейных позвонков пробегает караван пугливых мурашек. Я знаю, что он не собирается меня убивать или как-то калечить, да и насиловать он меня не будет, но всё равно положение жертвы не оставляет мне иного выбора, я просто не могу чувствовать себя здесь иначе. Да и как ещё можно себя чувствовать, не зная, что творится в красивой голове твоего молодого похитителя?

— Дай руку, пожалуйста.

— Иди в задницу, я тебя умоляю! Как же ты меня достал! — со злостью хватаю браслет и сама приковываю себя к кровати. После чего снова ложусь, борясь с бурлящей лавой накатывающей агрессии.

Будь спокойна. Спокойнее, Наташа.

— Тебя посадят, — выходит уверенно и холодно. — Если не в тюрьму, то в психушку упекут точно, поверь, я постараюсь. И отец Миши этого так не оставит, это он ещё не знает, что его сына похитили.

— И где же он сейчас? Этот твой хвалёный папаша-супермен, который, по твоим словам, способен испепелить меня одним лишь взглядом. Где он? Не забывай — у меня твой телефон, и от твоего крутого мэна не было ни одного звонка. Ни единого сообщения! Он вас не ищет. Ему плевать.

— Мы с ним… не вместе. Но это не имеет никакого значения. Он любит Мишу, и на него ему не плевать!

— Ну да, ну да… — бурчит под нос Кай и, видит Бог, будь мои руки свободны, я бы вцепилась ногтями в его привлекательную рожу.

Тема ребёнка — запретная тема. Опасная. Как и тема нелюбви к нему его биологического отца. Я прекрасно знаю, что Миша ему не нужен, но Каю об этом знать необязательно, как и то, что я совсем не уверена, что Игорю было бы до нашего похищения хоть какое-то дело. Возможно даже, не стань нас, ему вообще дышалось бы легче, никакой угрозы, что когда-нибудь я заговорю и расскажу широкой общественности то, что он так тщательно скрывает…

— Не дёргайся сильно, иначе браслет затянется ту́же и…

— Уходи, — цежу, до боли смыкая веки. Малолетний засранец разбередил внутри моей души осиное гнездо, я снова начинаю ругать себя за то, что лишила ребёнка отца. Да, хренового, но он всё-таки был. А теперь вот всё через жопу. Хотя разве когда-то у меня было иначе?

— Я оставил тебе бутылку воды и фрукты.

— Да проваливай ты уже в конце концов! — срываюсь и свободной рукой тяну на голову край покрывала.

Я скоро сойду с ума! Я уже на грани. Это заточение, практически постоянное одиночество, слёзы, истерики, непрекращающиеся мысли, страх за Мишу… И Кай, которого по логике вещей я должна люто ненавидеть, но даже мечтая задушить его голыми руками, я всё равно думаю о его губах…

Я чувствую себя лабораторной крысой, жертвой какого-то сумасшедшего эксперимента.

А может, я действительно давно сошла с ума, и всё это мне просто кажется? Вместо странного дома — палата с мягкими стенами, вместо наручников — смирительная рубашка, а вместо Кая — психиатр, который ведёт со мной беседы, чтобы написать потом умную диссертацию на тему "Параноидальная шизофрения".



Как это всё, мать твою, называется, и есть ли этому безумию какое-то определение?

Тихо звякают друг о друга грязные тарелки, доносятся невесомые шаги, утопающие в толщине напольного ковра.

— Я зайду через несколько часов, — ставит перед фактом он, и следом раздаётся щелчок дверного замка.

Я могу сидеть здесь месяцами, и закончится это тем, что в пылу очередной моей истерики мы друг друга или убьём или затрахаем до смерти. В любом случае итог будет плачевным, а я не могу позволить себе такого финала, у меня маленький сын. И если он не нужен отцу, то очень нужен мне. Я обязана отсюда выбраться, любыми путями!

Тогда я ещё не знала, что верный путь отыщется уже этой ночью.

Но какой ценой…