Твоя поневоле

Часть 22

Сердце колотится так яростно, что грозит пробить ударами грудную клетку. Я ощущаю его оглушающие толчки, чувствую, как горячая кровь разливается по венам, как она пульсирует в висках. Сильно, больно.

Я чувствую, как моя, именуемая физическим телом, оболочка мечется по кровати, как покалывают онемевшие кончики пальцев правой руки, прикованной наручником к дубовой спинке. Я сплю и хочу вырваться из душного плена Морфея, но не могу раскрыть глаза, потому что боюсь, что эти восхитительные, заполняющие голову звуки тоже исчезнут…

Музыка. Тихая, печальная, тревожная.

Мелодия льётся по венам, заполняет мою выпотрошенную оболочку, проникает в самые потаённые закоулки души. Музыка так трагично прекрасна, что хочется плакать и, кажется, я действительно плачу. Плачу, не открывая глаз.

Столько в ней терзаний, сколько муки и боли. Она вгрызается в моё нутро, вытягивая щупальцами все переживания, заставляет устыдиться своих мелочных страхов. Да что я могу знать о страхе и боли — боль там, в этих нотах, она льётся из-под порхающих по клавишам пальцев невидимого пианиста.

На секунду музыка стихает… и моё сердце словно перестаёт биться… но тут же взрывается мощью ударов, когда в слепую темноту, словно плачь появившегося на свет младенца, врываются новые аккорды. Они совсем другие: громкие, рваные, они полны ярости и страсти. Музыка похожа на сумасшествие. Кровавую войну. Безумство нот.

Она похожа на секс.

Агрессивный фортиссимо сменяется покорным пиано; они душат друг друга, вступают в схватку. Они рвут друг друга на части и воссоздают друг друга заново, взрываясь мощью единовременного экстаза.

Эта музыка тоже полна боли, но совсем иной.

Эта боль — сладкая.

Я раскрываю глаза, но звуки не исчезают, наоборот — становятся яростнее и громче. В комнате темно, и кажется, что проказница-ночь наслаждается вместе со мной.

Это не сон. Это рояль. Огромный чёрный рояль, покрытый толстым слоем пыли. Там, внизу, в разгромленной гостиной.

Пальцы Кая не только виртуозно ласкают женщин, но и подчиняют себе музыку.

Я представляю, как он сидит сейчас там один, в полной темноте и, закрыв глаза, укрощает строптивые клавиши. Я вижу его сосредоточенное лицо, подрагивающие ресницы и плотно сжатые губы.

Я чувствую то же самое, что чувствует сейчас он — мы взрываемся одинаково.

— Пожалуйста, хватит… — шепчу в пустоту.

Звуки выворачивают меня наизнанку, провоцируют, издеваются надо мной, глумливо посмеиваясь над тем, как я позволяю себе фантазировать о руках Кая. Как я позволяю себе их желать.

— Не надо…

Яростный крещендо протестует, запрещая мне даже думать о подобном. Обманчивый al niente туманит разум. Эта ночь, блики луны и осознание того, как я ненормальна, раз даже просто допускаю подобные фантазии.

Он безумен! Безумен!!! Разве этот наручник не лучшее тому подтверждение?

Но губы помнят жар его губ, моё тело помнит тяжесть его тела…

— Прошу тебя, хватит… — беззвучно плачу, закрыв уши руками. Эта музыка столь прекрасна, как и уродлива. Она вытаскивает из меня меня. Он вытаскивает. Я не хочу больше! Не хочу это слушать!

Словно прочитав мои мысли, мелодия резко замолкает. Как будто кто-то надавил на рубильник. Раз! — и нет больше чарующих звуков, только звенящая тишина. Такая пугающе-ненатуральная. Могильная.

Откидываюсь на подушку и с колотящимся сердцем смотрю на мелькающую на потолке тень пляшущих от порыва ветра деревьев.

Почему на дворе ночь? Сколько сейчас времени?

Я не помню, как заснула сегодня днём, не знаю, сколько проспала, но на углу дубового трельяжа замечаю силуэт уже знакомого серебряного подноса. Мой ужин. Он приходил, а я не слышала. Как можно так крепко спать? Как я вообще могу спать, когда творится такое? Я должна рвать и метать, должна грызть эту чёртову железку зубами, лишь бы вырваться отсюда, а вместо этого я просто ложусь и, мать твою, сплю!

Тишину разрезает невнятный звук. Тихий, практически невесомый, но за дверью моей тюрьмы определённо кто-то стоит. Он. Слышится скрежет ключа. Подбираю ноги к груди и скручиваюсь в позу эмбриона. Глаза закрыты, я даже дышу через раз.

Он подходит к кровати и просто стоит рядом. Молча. Молодой мужчина, минуты назад сотрясающий дом и мою душу яростной игрой на рояле, сейчас покорно стоит за моей спиной.

На бедро ложится горячая ладонь, и мне стоит невероятных усилий не выдать свою ложь, хотя я знаю, что он и так понимает, что я притворяюсь. Он всегда всё знает, он словно читает мои мысли ещё до того, как нейроны формируют их в моей голове.

Рука медленно — вызывая ворох колючих мурашек — ползёт по коже выше, огибает бедро, скользит на его внутреннюю часть и так же неторопливо возвращается обратно. Застывает.

Это прикосновение — мука. Я не помню, чтобы когда-нибудь реагировала на мужчину так. Дыхание учащается, и изображать спящую получается всё труднее. Сжимаю челюсть, непозволительно шумно дыша через нос.

Нельзя поддаваться на провокацию!

… но как же это сложно, когда мысленно я уже отдалась ему бесчисленное количество раз. Обманывать себя глупо, да даже его не могу обмануть, что уж говорить о собственном подсознании… Я хочу его молодое тело, хочу, чтобы его руки ласкали моё, хочу, чтобы он был во мне везде, куда только позволяет проникнуть физиология, мораль и религия.

Меня тянет к нему. Бешено.

— Натали… — шепчет он, но я лишь сильнее смыкаю веки. — Я знаю, что ты меня слышишь. Когда-нибудь ты поймёшь, что всё, что я сейчас делаю, я делаю ради тебя. Ради нас с тобой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Чёрта с два я пойму, выблядок! И умоляю, убери свою руку, иначе я за себя не отвечаю.

И он снова будто бы слышит меня: ладонь соскальзывает с бедра, оставляя после себя шлейф острого разочарования.

— Я приду на рассвете, хочу встретить его с тобой.

И всё. Шаги, щелчок замка. Тишина.

Я сойду с ума в этой клетке. Чокнусь, если не предприму хоть что-то. Крыша уже едет.

Я должна прекратить это безумие! Я должна сбежать. Куда угодно, лишь бы дальше… от него.

Голова раскалывается от нервного перенапряжения, к дъяволу ужин — кусок в горло не полезет, мне бы гильотину или, на худой конец, пару таблеток аспирина.

…Я ощутила её до того, как она чётко сформировалась. Её — спасительную мысль, мою соломинку.

Резко вскакиваю с постели и опускаюсь коленями на мягкий ковёр. Просунув руку под кровать, пытаюсь найти то, что меня спасёт.

Только бы она была здесь! Пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста!!! Она же была здесь, я помню!

Ладонь упирается в твёрдую пластиковую стенку, и лицо озаряет безумная улыбка. Она здесь. Аптечка. Он забыл её, когда обрабатывал моё запястье. Только бы она была не пуста…

Не вставая с колен, дрожащими руками выуживаю из-под кровати коробку с красным крестом, ставлю на смятую простынь и тяну на себя крышку. Глаза уже привыкли к темноте, да и лунного света вполне достаточно, чтобы рассмотреть внутри бутылку перекиси, йод, блистеры активированного угля, ртутный градусник, жаропонижающее и пару упаковок препарата от мигрени.

Хватаю таблетки и подношу к глазам, ощупывая пальцами обтянутые бумагой белые кружочки.

Две, семь, одиннадцать, девятнадцать… Одной не хватает, да и чёрт с ней! Для свершения задуманного этого более чем достаточно. Оказывается, прошлое трудного подростка может сыграть в будущем назаменимую службу.

Сжимаю упаковки в кулаке и ищу оставленную Каем воду. Вот она, стоит на краю трельяжа, рядом с подносом. Улыбка становится шире.

Я не вижу, но чувствую, каким нездоровым блеском сияют мои глаза

Спасибо, что облегчил мне задачу, милый.

Уже завтра я буду дома.

