Твоя поневоле

Часть 28

Взгляд падает на запачканный соусом ребристый столовый нож, он лежит на опустевшей тарелке Кая, стоит только протянуть руку…

— Так почему я всё-таки здесь, Кай? — шепчу, ощущая виском пульсацию вены на его шее.

Шея — место такое нежное и… уязвимое. Даже тупой столовый нож может нанести смертельную травму…

— Если это не месть, не желание причинить вред, тогда зачем я тебе? Для чего?

— Ты здесь, чтобы любить, — он ласково гладит меня по волосам, заставляя прикрыть глаза от удовольствия.

— Кому любить? Кого?

— Тебе меня, конечно. И наоборот, — невесомый, словно взмах крыла бабочки поцелуй.

Шумно вдыхаю, наполняя лёгкие пленительным ароматом его кожи.

— Дурацкий ответ.

— Как и вопрос.

Освобождаюсь из его объятий и поднимаюсь с пола. Нож лежит всё там же, на тарелке.

— Ты мог просто позвонить мне там, в Москве. Мы бы встретились, ты бы мне всё объяснил, я бы поняла тебя… По крайней мере постаралась бы понять. Мы бы посидели где-нибудь в ресторане, но вот это всё… — обвожу рукой комнату, — …ты же понимаешь, что всё, что здесь сейчас происходит, это ненормально?

— Отчасти.

— Отчасти?! — ужасаюсь. — Ты украл ребёнка из-под носа его собственной бабушки, и то, что ты сводный брат Миши, нисколько не оправдывает твой поступок. Ты окрутил меня на подземной парковке торгового центра и как бы глупо это ни прозвучало — меня ты похитил тоже. Просто посадил в машину женщину на одиннадцать лет старше и увёз туда, куда тебе нужно. Прямо перед объективами десятков камер видеонаблюдения. Ты совсем повёрнутый! Либо ты привык к вседозволенности, либо все твои диагнозы нисколько не преувеличены и тебе нужно лечиться.

— Мой организм и так уже химическая лаборатория. Когда я был маленьким, то пил всё, что давали, благо, потом вырос и понял, что всю эту хрень можно спустить в унитаз.

— А может, надо было слушать врачей?

Кай встаёт тоже, носком кроссовка задевая тарелку — нож беззвучно падает на ковёр.

— Я — не кретин. А если и так, тебе нечего бояться, — между пальцев снова появляется незажжённая сигарета. Сейчас, когда он стоит напротив и смотрит вот так исподлобья, я вдруг замечаю в нём едва уловимые черты Игоря.

— Я честно до смерти от всего этого устала. Может, прекратишь паясничать и нести чушь про любить друг друга и расскажешь, наконец, зачем я здесь?

— Ты ведь не куришь? — чиркает спичкой и с наслаждением затягивается.

— Ты не ответил на мой вопрос.

— И правильно. Никотин — это яд.

— Ты издеваешься надо мной? — обещала ведь держать себя в руках, но этот мальчишка… он словно намеренно меня выводит. — Я хочу знать, зачем я здесь, и не отстану, пока не получу ответ!

— Я же отвечал тебе многократно, для чего ты здесь. Я хотел, чтобы мы узнали друг друга лучше.

— С помощью наручников?

— Мне казалось, тебе нравятся подобные игры. Видел, — кривая ухмылка.

Ублюдок!

Секунду спустя его щёку опаляет увесистая пощёчина, но ему плевать — он поднимает выроненную от неожиданности сигарету и снова засовывает фильтр в рот.

— Ты — психбольной извращенец, — ладонь горит огнём. Свободной рукой разминаю кисть, морщась от боли. Ещё бы, заехать с такой дури…

— Забавные, однако, у тебя двойные стандарты. Женщина, мастурбирующая на камеру — святая, а мужчина, наблюдающий за этим через экран — извращенец?

— Да какой ты мужчина? Сопляк! — выпаливаю в сердцах, и желание схватить с пола нож становится невыносимым. — Да будет тебе известно, я делала это не потому, что мне это нравилось, понятно? Твой папаша… — запинаюсь. Не хватало ещё обсуждать с Каем сексуальные предпочтения его отца. — Короче, не твоё собачье дело. Доживи сначала до моих лет, а потом учи жизни.

— Я не учу тебя жизни, но просто это странно, ты не находишь? — опускается в кресло, положив руки на подлокотники. — Ты же снимала всё это для того, чтобы это потом смотрели. Разве нет?

— Когда я это снимала, у меня и в мыслях не было, что какой-то малолетний психопат будет дрочить на мои кадры.

Он улыбается, даже не думая скрывать удовольствия от всего происходящего. И меня это неимоверно бесит!

— Что такого смешного я сейчас сказала?

— Ты повторяешь это уже во второй раз. Ну, что я того… — делает характерное движение кулаком возле ширинки, — на твоё хоум-видео. Кто из нас ещё извращенец.

— Но ты же для чего-то это смотрел! Скажи ещё, что не возбуждался тогда при виде моих голых сисек!

— Почему — тогда? Они и сейчас меня возбуждают, — взгляд лениво скользит по моей груди. — Может, я не совсем дружу с головой, но между ног всё работает как надо. Ты же проверяла. Можешь проверить ещё.

Опускает глаза на свою ширинку, и я бессовестно смотрю туда же. Я знаю, что у него там всё более чем "как надо". Трогала.

Боже, я трогала за член двадцатилетнего мальчишку. Сына Игоря! Как нужно деградировать?

И тут же оцениваю его словно чужими глазами, будто вижу впервые. Высокий, хорошо сложенный парень, который выглядит старше своих лет. И двадцать — это далеко не юнец, это пусть ещё не совсем, но всё-таки мужчина! Мужчина, который знает, что делает, так почему же я постоянно пытаюсь записать его чуть ли не в подростки?!

Может, подсознание таким способом дистанцируется от него подальше, потому что подспудно я понимаю, что стоит чуть-чуть отпустить ситуацию — и произойдёт неминуемое. И если раньше он был просто чокнутым безумцем, который похитил меня с парковки торгового центра, то сейчас я знаю, кто он такой, и если опустить моральную сторону, то перед Богом и законом наша связь была бы абсолютно допустима и не наказуема. Дорога в ад мне уже заказана, но уж точно не потому, что я посмела покуситься на детородный орган парня моложе себя. Но это если опустить моральную сторону… А как её опустить? Я же знаю, кто он, и от этой правды никуда не деться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

К тому же он держал меня прикованной наручниками к кровати, а это вообще из ряда вон!

— Я смотрел не на твои голые сиськи, Натали. Хотя и на них тоже, конечно, — кончики губ смущённо ползут вверх. Ни дать ни взять агнец божий. — Я просто смотрел на тебя, пытался рассмотреть твою глубину.

Бросаю на него тяжёлый взгляд.

— В свете того, что именно ты смотрел, слова о глубине звучат двояко.

Он снова улыбается — обезоруживающе, широко, так искренне, что я тоже хочу улыбнуться, но сдерживаю свои неуместные порывы.

— Думаю, для тебя не станет открытием, если я скажу, что влюбился в тебя, — продолжает он, так, словно говорит о прогнозе погоды на завтра. Меня же словно подбрасывает от его слов и отнюдь не от восторга.

— Чего ты сделал? Влюбился?! Час от часу не легче, — вот тут уже улыбку скрыть не вышло. — Ты вообще в своём уме? Ах, да, прости, ты же псих, постоянно забываю.

— Медицински подтвержденный, — его указательный палец взмывает вверх. — У меня даже справка есть.

Опускаюсь на кровать напротив него и, не сдерживаясь, смеюсь. Смеюсь в голос, закрыв лицо ладонями, трясясь и даже похрюкивая от идиотизма сложившейся ситуации. Кай смеётся тоже, и наш смех сливается в унисон, сплетая кружева уникальной музыки обоюдного безумия.

Может, это всё-таки сон? Или галлюцинации?

Может, я сейчас сижу на шезлонге в Турции? И та дурь, которой меня накачали туристы из соседнего номера, никак не желает выветриваться. Совсем скоро меня отпустит, я опустошу мини-бар, не жуя заглочу всё сладкое, что только под руку подвернётся, и лягу спать. А утром посмеюсь над чушью, что пришла мне в наркотическом бреду.

— То есть ты хочешь сказать… прости, — снова захлёбываюсь смехом, утирая слёзы кончиками пальцев. — То есть, ты хочешь сказать, что влюбился в любовницу своего отца, посмотрев видео, как она, то есть я, мастурбирую на камеру для твоего повёрнутого папаши?

— Ну… примерно так и было, да, — улыбка до ушей, словно мы обсуждаем сейчас не вопиющие вещи, а очередную серию комедийного ситкома.

— Прямо-таки влюбился? — хмурюсь сквозь смех. — Надеюсь, без памяти?

— Увы, память у меня феноменальная. Скажем так: влюбился до безумия.

Его улыбка медленно тает, и я, домучив смешок, затыкаюсь тоже. Истерия прошла без следа, передо мной всё тот же красивый Кай и ужасающая своей дикостью правда моего здесь пребывания.

Тяжело выдыхаю и с силой провожу ладонями по лицу, словно пытаясь стряхнуть многодневное наваждение. Ещё чуть-чуть и я точно сойду с ума.

— Кай, отпусти меня домой. Пожалуйста, — шепчу, не открывая глаз.

— Не могу. Прости, — так же шепотом отвечает он, и я медленно убираю от лица руки. Он по-прежнему сидит напротив. Красивый. Холёный. И сумасшедший.

Моё наказание.

— Я хочу увидеть своего сына.

— У меня есть для тебя свежие фотографии, — тянется к карману джинсов. — Хочешь…

— Ты не понял: я хочу к своему сыну. Увидеть его, поцеловать. Я должна читать ему на ночь сказки и готовить утром завтрак. Я, понимаешь?

— Конечно. Конечно, я всё понимаю, — с готовностью кивает он. — Если хочешь… давай я привезу его.

Мои глаза округляются от… нет, не от ужаса. И даже, наверное, не от удивления. Состояние перманентного шока — вот это ближе всего к истине.

— Сюда? В это дом?

— Да, сюда, — расслабленной позы как не бывало: он собран, словно готовящаяся ринуться в бой молодая борзая. — А почему нет? У тебя всё равно пока отпуск, мы могли бы…

— Кай! Ка-ай, стой, — прерываю его, вытянув перед собой ладонь. — Подожди. Ты это всё сейчас серьёзно? Вот это вот всё?!

— Ну, конечно. А что не так? — он явно недоумевает, как и я. Только причина недоумения у нас разная.

— И как ты себе это представляешь? Мы будем жить здесь втроём — ты, я и Миша, да? А как мне тебя ему представить? Дядя Бетмен, друг мамы, а может, сказать, что ты его новый папа? Слу-ушай, а давай ты его усыновишь? Как тебе идея? Игорь всё равно в свидетельство о рождении не вписан, у Мишки только его отчество. Как тебе идея?

— На самом деле мысль трезвая. Я готов.

И говорит таким тоном, что сомневаться в его готовности не приходится. Он действительно верит в то, что несёт.

Он безумен!

Роняю подбородок на грудь, закрываю глаза и мысленно считаю до десяти. Мне нужно успокоиться, устраивать концерты сейчас ни к чему. Лишнее.

— Хорошо, допустим, ты его сюда привезёшь. А где он будет спать? Рядом со мной? Его ты тоже пристегнёшь наручниками к кровати, чтобы не убежал?

— Не говори глупостей! — до ушей доносится шуршание его шагов, лёгкое колебание воздуха у моего лица и его аромат где-то совсем близко. — Конечно, мы не будем жить здесь вечность, побудем несколько дней, а потом вернёмся в Москву. У меня есть квартира. Мы могли бы…

— Кай, мой, прости — не дорого́й поехавший психопат. Что ты такое несёшь… Что ты несё-ёшь…

Кладу голову на его плечо и устало, слово столетняя старушка в хосписе, утыкаюсь взглядом в стену напротив.

— Ты очень молод, у тебя впереди вся жизнь и, не будем скрывать, тебе всё-таки нужна помощь как минимум хорошего психолога. У тебя не так давно трагически погибла мама, ты растерян, я всё понимаю, не представляю, как бы я пережила подобное горе. Ты сам не осознаёшь, что творишь, может, это запоздалое состояние аффекта, такая вот реакция на стресс. Да к чертям на самом деле, что это. Обещаю, я никуда ничего заявлять не буду — просто отвези меня домой, верни мне сына, и каждый из нас заживёт своей прежней жизнью.

— Ошибаешься, Натали, я осознаю, что делаю.

Поднимаю на него глаза.



Осознаёт.

— Ты принимаешь какие-то препараты?

— Так… ничего серьёзного. Кое-что от мигрени и… — ловит мой взгляд. — Не смотри на меня так, я не псих! Я же пошутил про справку, ну что ты в самом деле… Нормальный я, — произносит немного обиженно, и тревожная складка между бровей становится глубже.

— Ты знаешь, сколько мне лет? — выходит слишком спокойно, настроение спорить сменилось апатией. — Мне тридцать один год. Ровно на одиннадцать лет больше, чем тебе. У меня маленький сын, между прочим, от твоего отца. Как ты себе представляешь наше будущее? Каким оно, по-твоему, будет?

— Радужным и наполненным. А чем — зависит от нас самих, — изрекает он и притягивает меня к себе ближе. Доверчиво жмусь к его телу и странным образом ощущаю себя совсем маленькой и защищённой. Парадокс. Он намного моложе, но порой кажется, что совсем наоборот.

— Возраст, это всего лишь цифра, Натали. Кого она волнует, когда есть чувства?

— У меня нет к тебе чувств, — может, слышать ему это неприятно, но это же правда. — Да, порой мне хочется придушить тебя голыми руками, иногда поцеловать или заняться с тобой сексом — это да, ты и сам всё видишь, но ничего общего с любовью мои чувства к тебе не имеют.

— Это неправда, — и так чётко очерченные скулы будто становятся острее.

— Нет, это правда.

— Нет! — отрезает он и прижимает меня так сильно, что становится больно. — Ты сама сказала, что я всё вижу. А я вижу, что ты нуждаешься во мне не меньше, чем я в тебе.

— Конечно! Я нуждаюсь в тебе, потому что если ты не принесёшь мне еду, я умру здесь от голода. И у тебя мой ребёнок. Я вынуждена играть по твоим правилам, но это не любовь!

Он рывком поворачивает меня к себе и обхватывает моё лицо горячими ладонями. Синие глаза полыхают помешательством и огнём, который я уже видела раньше…

— Я ждал этого момента почти пять лет. Пять!!! Вдумайся! Неужели ты правда полагаешь, что я так просто тебя отпущу? После всего? У нас всё получится, слышишь? Я сделаю невозможное, чтобы получилось! Я могу если не всё, то многое. У меня есть деньги, вы ни в чём никогда не будете нуждаться.

— Пока ты только делаешь мне больно!

— Прости, — чуть ослабляет давление пальцев на мои щёки, но по-прежнему не отпускает. Тревожно-отчаянный взгляд бегает по моему лицу — скулам, глазам, губам… Горячее дыхание обжигает. — Да, возможно, идея увезти тебя сюда, эти наручники, была так себе, но я не знал, как ещё изолировать нас от всех, чтобы у тебя было время узнать меня лучше, чтобы мы могли сблизиться. Я боялся, что ты убежишь, найдёшь какой-нибудь способ, мне пришлось это сделать!

Как он прекрасен в своём отчаянном безумии…

— Ты нездоров, Кай, ты это понимаешь?

— Ну что ты заладила… — раздражённо цокает и обводит глазами комнату. Остыв, возвращает внимание мне. — Даже если и так, психи тоже могут любить. Я выбрал тебя, и у тебя нет иного выбора, чем полюбить меня тоже.

Не дожидаясь ответных реплик, не дав даже опомниться, впивается в мои губы. Так яростно и агрессивно, что на какое-то время я лишаюсь способности дышать. Мне кажется, что вот-вот — и я точно потеряю сознание. От его напора, от вопиющей близости и желания отдаться ему прямо здесь и сейчас. Я устала мучиться и сходить с ума, не лучше ли просто переспать с ним и обрести уже, наконец, этот сраный покой?

Падаю навзничь на кровать, его тело — большое, тяжёлое, нависает сверху, и я испытываю постыдное своей сокрушительной мощью желание.

