Умельцы военной поры

Три грани таланта

В антракте на спектакле «Черные и белые» в Московском драматическом театре имени Н. В. Гоголя я совершенно случайно оказался свидетелем любопытного разговора между мужчиной лет тридцати пяти и его юной спутницей.

Она: Я слышала, что автор этой интересной пьесы к тому же талантливый шахматист.

Он: Абсолютно точно. Котов ещё до войны имел звание гроссмейстера. Случалось, самого Ботвинника обыгрывал в ответственных матчах. Впрочем, он не только шахматист и драматург. Им написано несколько увлекательных книг. Две у меня есть. Если желаете, охотно дам почитать. Уверен, понравятся.

Она: С удовольствием.

— Извините за вмешательство в вашу беседу, — не удержался я. — Котов, помимо того, что вы о нем сказали, ещё и талантливый конструктор. Под его руководством был модернизирован 120-мм миномёт, получивший наименование «120-мм миномёт образца 1943 года».

Он: Вы, видимо, путаете автора пьесы с каким-то другим Котовым. Изобретательство — сфера деятельности, ничего общего не имеющая с шахматами и литературой. А один человек не может объять необъятное.

На этом разговор прервался. Третий звонок настойчиво призывал занять места в зрительном зале.

…Окончив обход цехов, главный конструктор завода Александр Александрович Котов вернулся в свой кабинет. Едва сел, даже не сняв пальто, за письменный стол, как сразу уснул. Дала о себе знать усталость. Шутка ли, третьи сутки не покидал завода, и за все это время удалось отдохнуть не больше 3–4 часов.

Разбудил телефонный звонок. С проходной сообщали, что с ним желает встретиться медсестра из военного госпиталя.

— По какому поводу? — недоуменно спросил Александр Александрович.

— Не знаю. Поговорите с ней сами. Передаю трубку.

Котов слушал сосредоточенно, стараясь вникнуть в суть просьбы. Поняв наконец, чего от него хотят, воскликнул:

— Да вы что, голубушка! Какие сейчас могут быть шахматы?!

…Уже за полночь завершив неотложные дела, Александр Александрович решил забежать домой. Возле проходной его задержал дежурный: показал на худенькую девчушку в короткой шинели и огромных подшитых валенках, растерянно поднявшуюся со скамейки.

— Здравствуйте, — едва слышно произнесла она чуть не плача. — Это я вам звонила про шахматы… Раненые бойцы так мечтают встретиться с гроссмейстером. — И с неподдельным отчаянием, словно от решения этого усталого человека зависело что-то очень важное в её жизни, скороговоркой прокричала: — Не можете же вы им отказать! Не имеете никакого права!

Александр Александрович, ошеломлённый внезапным изменением интонации, не возражая, покорно спросил:

— Где и когда?..

…В госпиталь он приехал в точно назначенное время. Приятно удивился, когда его тут же проводили в палату, полностью подготовленную к «бою»: на длинном, накрытом красной материей столе находилось двенадцать досок с расставленными шахматными фигурами. Двенадцать «противников» в больничных халатах горели желанием сразиться с гроссмейстером.

Во время игры выяснилось, что многие её участники знали о гроссмейстере раньше, разбирали проведённые им в различных турнирах и чемпионатах партии. Соскучившись о любимом досуге, Александр Александрович играл с подъёмом. В одиннадцати партиях победил, ничейный исход последней — двенадцатой — не вызывал сомнений. У этой доски и собрались, кажется, все, кто мог передвигаться.

Герой турнира, смущённый всеобщим вниманием, застенчиво, растерянно улыбался, не спуская глаз с фигур. На подсказку особо нетерпеливых болельщиков неизменно отвечал:

— Я уж сам как-нибудь.

Было ему не больше двадцати. Правая рука, забинтованная от кисти до самого плеча, покоилась на перевязи, перекинутой через шею, и юноша неуклюже переставлял фигуры левой рукой.

Ещё несколько ходов — и партия в самом деле завершилась вничью. Гроссмейстер, осторожно пожав руку достойному сопернику, похвалил его:

— Вы хорошо играете. После войны советую заняться изучением теории шахматной игры. Уверен: дело у вас пойдёт.

— Коля у нас молодец, — поддержал высокий черноволосый человек с повязкой на голове, одним из первых сдавший свою партию. — Целеустремлённый парень. Он и сейчас часами за шахматами просиживает. Вернёшься, Коля, в свой полк, похвастаешь, как ничью с самим гроссмейстером Котовым сделал. Есть чем гордиться.

— Если бы выиграл…

— Ишь чего захотел — выиграть! Я с гроссмейстером до войны встречался. На собственном опыте убедился в его силе.

— Где же это? — полюбопытствовал Котов.

— На вашей родине — в Туле. Мы ведь земляки, Александр Александрович. Я-то из Белева. Как-то довелось мне играть с вами. Вы тогда давали сеанс на двадцати двух досках. Позиция у меня — вот так же, как теперь, сложилась безнадёжная. Уж очень мешала одна пешка. Никакого хода другим фигурам не давала. Дай-ка, думаю, я её приберу, вряд ли один человек способен запомнить все фигуры на стольких-то досках. Смахнул украдкой. Подошли вы, поглядели на доску — и… «А куда отсюда пешка девалась?»

— Не удалось словчить! — заметил кто-то под общий смех.

Котова, конечно, долго не хотели отпускать. Расспрашивали о жизни, интересовались, трудно ли стать гроссмейстером. В который раз посмотрев на часы, Александр Александрович виновато развёл руками:

— Извините, дел много. Да и вам пора отдохнуть.

— Наверное, в другой госпиталь спешит, не до рассказов ему, — прозвучал чей-то ехидный голос. — Хороша работёнка — фигурки передвигать. Не пыльно, по денежно, и снаряды вокруг не рвутся.

— Уймись, Хрюкин, — резко перебил черноволосый.

— Не обращайте на него внимания, Александр Александрович. Такой уж уродился — зол на весь мир. Кого угодно обидит. К тому же противник шахмат.

— Да нет, я не обижаюсь, — сказал Котов. — Что же, пожалуй, он прав — работёнка у меня действительно не пыльная. Правда, к шахматам не имеет никакого отношения. На фронт же не пускают, хотя и неоднократно просился. В тылу нужен, — объясняют.

— Что же это за работёнка? — опять постарался уколоть Хрюкин, не уловивший в словах гроссмейстера нескрываемой иронии.

— Ерунда — всего-навсего главный конструктор завода.

Палата содрогнулась от дружного смеха. Смущённый Хрюкин готов был сквозь землю провалиться:

— Видать, по глупости обидел вас. Уж больно здорово играете. Подумал, другой профессии не имеете. Что же вы конструируете, если не секрет?

— Разное: ухваты кухонные, прочую домашнюю утварь.

Шутке посмеялись, но, чувствовалось, ждали серьёзного ответа.

— Хорошо, расскажу о себе, хотя ничего интересного в моей биографии нет. Вы, наверное, не сомневаетесь, что родился я в семье, члены которой все свободное время проводили за шахматами…

— А разве не так? — искренне удивился Николай.

— Нет, не так. Отец мой потомственный тульский оружейник. 42 года проработал на оружейном заводе. Мастер был на все руки: и слесарь, и токарь, и механик, и столяр. Однако жили мы впроголодь, хуже некуда — из десяти моих братьев и сестёр уцелело только трое. О том, что существуют шахматы, узнал в школе. С завистью наблюдали мы, малыши, как старшеклассники с глубокомысленным видом передвигали загадочные красивые фигурки, которые притягивали нас, как магнит. Но где их взять нам? Изготовили самодельные, конечно, далёкие от совершенства. Зато свои. Едва освоив правила игры, сражались везде, где только могли: во дворе, городском сквере, в школе на переменах.

Игра мне правилась все больше и больше. Начал знакомиться с теорией, разбирать напечатанные в журналах и в газетах партии мастеров. В 14 лет завоевал право участвовать в турнире на звание чемпиона Тулы. Занял, помнится, четвёртое место. Шестнадцати лет стал чемпионом города. Как раз наступила пора распрощаться со средней школой, подумать о будущем. Впрочем, будущее моё определилось давно. «Котовы из поколения в поколение — рабочие, — говорил отец. — Теперь пора выходить в инженеры». Это отвечало и моему желанию. Правда, с поступлением в институт пришлось годок повременить — больно молодым окончил я среднюю школу. Но и этот год не пропал даром — на заводе освоил специальность слесаря. В Тульском механическом институте сперва отказывался от шахматных соревнований — студенческая жизнь захватила целиком. Но с третьего курса опять выступал в различных турнирах. Оказалось, игра и учёба уживались между собой. Более того, шахматы развивали способность логически мыслить, привычку к усидчивости.

— Простите, что перебиваю, — неожиданно вмешался Николай. — Интересно, что вы тогда считали для себя важнее: игру в шахматы или занятия в институте?

Котов улыбнулся:

— Помните, у Некрасова:

С лёгкой руки кого-то из наших студентов мы перефразировали некрасовское двустишье:

Вот, пожалуй, и ответ на ваш вопрос, Коля. Шахматы — это не профессия, как считает товарищ Хрюкин, а игра, увлечение. Если бы игра мешала учёбе, я без колебаний пожертвовал бы ею. Впрочем, случались и конфликты. Перед окончанием института, например, высшая шахматная квалификационная комиссия присвоила мне первую категорию и включила в полуфинальную группу чемпионата Москвы. Начинался он в апреле 1934 года — мне тогда шёл 21-й год. И тут-то возникла сложность. В мае в институте завершался теоретический курс. Нужно сдавать экзамены, защищать курсовой проект. Ситуация складывалась как в пословице: «За двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь». Удалось-таки поймать обоих зайцев. Для такого совмещения, естественно, потребовалось максимально уплотнить свой день, трудиться с предельным напряжением.

Перед защитой дипломного проекта здорово волновался. Его тема — проектирование сборочного цеха для ежегодного выпуска двух тысяч токарно-винторезных станков «ДИП–200». С заданием я справился: проект мой оценили отлично, а мне присвоили квалификацию инженера-механика.

Назначили меня конструктором в московское конструкторское бюро. Должность интересная, творческая. Но и шахмат не забывал. В 1936 году в Московском чемпионате занял седьмое место, в 39-м стал чемпионом столицы. Вскоре, о чём, оказывается, многим из вас известно, в чемпионате страны стал вторым после Ботвинника. Тогда-то за сочетание спортивных и творческих успехов мне присвоили звание гроссмейстера…

Провожали гроссмейстера тепло, сердечно. Просили приезжать ещё, хотя понимали, что вряд ли он сумеет выкроить для них «окошко». Ведь на главном конструкторе завода лежит огромная ответственность, особенно в военное время. И уж, конечно, не домашнюю утварь он конструировал — это само собой разумелось.

А Котов, едва вышел за территорию госпиталя, сразу же погрузился в раздумья, далёкие от шахмат. Мозг полностью переключился с игровых комбинаций в мир схем, инженерных расчётов, технических творческих поисков. Многогранность таланта некоторых людей, по-видимому, и объясняется прежде всего умением изменять, когда нужно, направление своих мыслей.

Завод, главным конструктором которого несколько месяцев назад назначили Александра Александровича Котова, среди другой военной продукции давал фронту 120-мм миномёты образца 1938 года. Это грозное оружие, автором которого был талантливый конструктор миномётного и реактивного вооружения, впоследствии Герой Социалистического Труда Борис Иванович Шавырин, наносило гитлеровцам серьёзный урон. Действующей армии требовалось все больше миномётов, и инженеров завода мучил вопрос: нельзя ли упростить конструкцию, удешевить её, сделать менее трудоёмкой, чтобы полнее удовлетворять нужды фронта? Наконец главный конструктор решил попробовать внести в миномёт существенные изменения.

Нашлись скептики.

Позвольте, — говорили они, — мы ведь не уходим с завода сутками, а тогда нам и суток не хватит. Почему заводское конструкторское бюро берет на себя не свойственные ему функции — разрабатывать новый образец вооружения? Это дело специализированных конструкторских организаций.

— Не годится так рассуждать, — возражали энтузиасты, солидарные с Котовым. — Идёт война, и не время делить обязанности между организациями. Возникла у нас идея, — значит, нам её реализовывать.

Котов внимательно проанализировал некоторые прикидки. Собрав подчинённых, объявил:

— Поставим точку на полемике. Начнём ударно трудиться над миномётом. Непосредственно заниматься им — будет специальная группа конструкторов, а их повседневные обязанности мы распределим между собой. Придётся ещё уплотнить свои рабочие часы. Завтра доложу наши соображения руководству.

Дирекция, партийная организация завода, военные специалисты с большим интересом отнеслись к замыслу конструкторов. Все старались помочь им, всячески способствовали тому, чтобы в кратчайшие сроки осуществить обширный комплекс задач: выполнить чертежи, изготовить и испытать опытные образцы, оснастку, отладить технологию и, наконец, начать серийное производство новых миномётов.

Группу разработчиков возглавил А. А. Котов. В неё пошли высококвалифицированные конструкторы завода, а также офицер Артиллерийского комитета Главного артиллерийского управления инженер-подполковник Г. Л. Владимиров. Вокруг только удивлялись, когда удавалось этим одержимым людям хоть немного отдохнуть.

Вскоре они отпраздновали свою первую творческую удачу: получили от Наркомата обороны СССР авторское свидетельство на изобретение нового образца 120-мм полкового миномёта. Его отличительной особенностью было признано, так называемое, стреляющее приспособление — простое, удобное в эксплуатации, надёжное в боевых условиях.

Однако внедрялось новшество не совсем гладко. Правда, сбои, неудачи не повергали авторов в уныние, а лишь раззадоривали, заставляли трудиться с двойной нагрузкой. Особенно разочаровало испытание первого опытного образца. Столько надежд возлагалось на него! Когда же попробовали разобрать миномёт после стрельбы способом, отработанным изобретателями, детали оказались словно приваренными друг к другу электросваркой. Пришлось воспользоваться молотком, выколотками и даже зубилом. Стреляющего приспособления в том виде, в каком оно выглядело до стрельбы, не существовало. Его детали потеряли по только размеры, по и форму. Почему? Из-за непомерно высокой нагрузки на миномёт? Так ведь по расчётным данным конструкция должна была выдержать её.

Что же делать? Признать себя побеждёнными? Отказаться от своей идеи? Ни в коем случае! Опять — поиски, творческие дискуссии, ночные бдения.

Испытания второго образца порадовали. Авторы чувствовали себя именинниками, принимали поздравления, но об отдыхе не помышляли. Группу Котова волновали уже новые заботы. Решена лишь главная задача. Впереди — основной объем работы: подготовка производства. Именно в этот ответственный период, накануне выпуска партии новых миномётов, гроссмейстер-изобретатель по убедительной просьбе напористой медицинской сестры выехал в госпиталь.

…Вернулся на завод поздно. Стряхнув с пальто снег и потерев прихваченные морозом уши, вошёл в конструкторское бюро. Здесь, как всегда, оживлённо. Кто трудится за кульманами, кто склонился за столом над расчётами. Едва увидели главного, сразу же полюбопытствовали:

— Как успехи, товарищ гроссмейстер?

— Нормально.

— Какой счёт?

— 11,5 из 12-ти. А где Александров?

— Вызвали в механический.

Конструктора вызвали в цех. Такое случалось теперь особенно часто. При освоении производства нового образца, да ещё в военное время, возникало множество разнообразных вопросов, снять которые подчас мог только конструктор.

— Я в сборочный, — предупредил Котов.

В сборочном работа буквально кипела. Словно черепахи, распластались на полу миномётные плиты. В конце цеха стояли почти готовые миномёты. Пройдёт совсем немного времени, и они отправятся на фронт. Александр Александрович любовно оглядел их, похлопал ладонью по гладкому холодному стволу, придирчиво осмотрел механизмы.

— Хороша машина, главный, — одобрительно заметил сборщик.

— Рано хвалить. Подождём, что скажут фронтовики.

— То же самое скажут. Уж я-то знаю.

Подошёл начальник цеха. Не виделись они всего несколько часов, а неотложных вопросов накопилось немало. Не ладилось пока с регулировкой горизонтирующего механизма. Для пружин на заводе не оказалось нужной марки стали — возможна ли замена? В нескольких деталях допущены небольшие неточности в размерах — как быть с ними? Когда все утряслось, наступила уже полночь. Только теперь Котов вспомнил, что с самого обеда ничего не ел. Вернулся в опустевшее конструкторское бюро, закусил сухарями, выпил стакан холодного чая и, не раздеваясь, лёг на узкую, застланную солдатским одеялом койку.

…Государственный Комитет Обороны обязал изготовить первую партию миномётов новой конструкции в декабре 1943 года. В эти дни Котов почти не покидал завода. На ходу разрешал технические вопросы, по возможности изменял размеры, заменял одну марку стали другой, отшлифовывал технологию производства. Лишь в канун Нового года собрался домой пораньше. Не получилось.

«Сейчас одиннадцать часов вечера, — напишет он позднее в автобиографической книге „Записки шахматиста“, — все уважающие себя люди идут встречать Новый год, а я, отпустив конструкторов, разговариваю со слесарями, налаживающими самый хитрый механизм. Эту труднейшую работу выполняют два опытных слесаря: как их все зовут на заводе, дядя Федя и дядя Серёжа… Сейчас они объединились вместе против меня. Я общий „враг“, это из-за меня они последние дни не бывают дома, не знают сна и отдыха. Я виноват, что в канун праздника они ещё работают на заводе.

— Нечего сказать, придумал, — ворчал дядя Серёжа. — Из-за твоей машины нам жизни нет. Носки не могу переменить, лицо вымыть как следует. Сам не спит и нам не даёт. Тебе-то поделом, а мы за что страдаем? Свалился на нашу голову, играл бы лучше в шахматы…»

Конечно, упрёки эти высказывались не всерьёз. Скорее любя. Своим главным конструктором рабочие гордились. Ещё бы: дать фронту более совершенное оружие! А достоинства его, как выяснилось, велики.

В одной из объяснительных записок, хранящихся в архиве, говорится о том, что заводское конструкторское бюро, создавая новый образец миномёта, ставило своей задачей вооружить Красную Армию наиболее совершенной конструкцией оружия подобного класса.

Что же конкретно для этого было сделано?

Во-первых, разработан оригинальный стреляющий механизм, который обеспечивал быструю разборку и чистку казённика без снятия миномёта с огневой позиции и без необходимости свинчивать казённик со ствола.

Во-вторых, устранены предпосылки к поломке деталей при откате во время выстрела.

В-третьих, улучшен процесс наводки, усовершенствована конструкция уровня, увеличена скорость горизонтирования.

В-четвёртых, миномёт стал значительно проще и дешевле в изготовлении. По подсчётам количество станкочасов для производства нового образца миномёта равнялось 54 процентам от станкочасов на миномёт старой конструкции. Кроме того, существенно экономились высоколегированные, качественные стали.

Но и это не все. Авторы добились взаимозаменяемости деталей. В результате упростились сборка миномётов на заводе и их ремонт во фронтовых условиях. «Красная Армия получает надёжную боевую машину, удобную и простую в обращении, могущую с успехом применяться в любых боевых условиях в разное время года, — заканчивалась объяснительная записка. — Изготовление этой машины в массовом порядке позволит нашей промышленности удвоить выпуск миномётов без приращения мощностей и при этом значительно снизить себестоимость».

Первые миномёты нового образца начали поступать в действующую армию. Авторов конструкции во главе с А. А. Котовым пригласили в Кремль. Кажется, никогда ещё Александр Александрович не чувствовал себя таким счастливым, как в ту минуту, когда Н. М. Шверник, вручая орден Ленина, горячо поздравлял его, желал новых успехов и в изобретательских, и в шахматных делах.

…Вскоре после войны в одном из гарнизонов гроссмейстер давал сеанс одновременной игры. Разговорился с офицерами. Моложавый, со старательно прикрытым чёлкой волос шрамом на лбу капитан отрекомендовался командиром батареи 120-мм миномётов.

— Ну и как миномёты? — спросил Котов.

— Доброе оружие, — похвалил капитан. — Особенно последней модернизации. — И тут же взглянул на гроссмейстера с пристрастием: — А почему вы интересуетесь миномётами?

— Да просто так, ради любопытства.

Офицер и предположить не мог, что его собеседник — невысокий, в потёртом гражданском пиджаке человек, «гроза» шахматистов — руководитель группы конструкторов, осуществивших модернизацию миномёта.

С 1946 года шахматная жизнь вступила в свою привычную колею. Наши шахматисты на международных турнирах одерживали одну победу за другой, доказывая преимущества советской школы. Вскоре мировую шахматную корону завоевал Михаил Ботвинник.

Успешно участвовал в турнирах и А. А. Котов. В составе советской команды он выступал в Праге, Будапеште, Венеции, Стокгольме, Париже, Цюрихе, Гааге, в странах Южной Америки, в Соединённых Штатах Америки, Канаде… Посетил свыше тридцати столиц планеты. Эти поездки обогатили его множеством интересных впечатлений. Александр Александрович старательно записывал их в блокнот, с которым никогда не расставался, а потом попробовал опубликовать короткие заметки в периодической печати. Получилось. Редакции газет и журналов начали заказывать гроссмейстеру материалы, предлагали стать их специальным корреспондентом. Увлекательные, пронизанные топким юмором корреспонденции, подписанные А. Котовым, содержали не только оценку шахматных баталий, но и путевые наблюдения.

Наконец Александр Александрович почувствовал в себе силы всерьёз взяться за книгу. В 1960 году в Тульском книжном издательстве вышли его «Записки шахматиста». О том, как читатели приняли первый крупный литературный труд гроссмейстера, можно судить хотя бы по тому, что очень скоро книга эта превратилась в библиографическую редкость.

Позже увидели свет новые произведения А. А. Котова. В 1965 году издательство «Молодая гвардия» выпустило «В шутку и всерьёз», в 1967 году — «Белка в колесе».

Свои первые книги Котов считал лишь пробой пера. Они послужили своеобразным подступом к реализации основного замысла, вынашиваемого много лет, — рассказать о своём тёзке, великом русском шахматисте Александре Александровиче Алёхине — чемпионе мира с 1927 по 1935 и с 1937 по 1946 год.

Конечно, очень сложно вести повествование о человеке, покинувшем Россию в 1921 году, прожившем на чужбине четверть века. Нужно было глубоко понять всю трагедийность положения, в котором очутился шахматный гений, глубоко осознавший свою вину перед Родиной.

Во время зарубежных поездок Котов нестерпимо скучал о Москве, о её шумных родных улицах, о своём доме, хотя отлично понимал, что через несколько дней снова вернётся к привычной жизни. И тем острее постигал внутренний мир, настроения Алёхина.

В Париже Александр Александрович часто прогуливался по улице, где жил Алёхин, беседовал с людьми, помнившими замечательного мастера, знакомился с его перепиской. Сидел в кафе, за столиком которого чемпион сражался с Ласкером, Капабланкой, другими шахматными корифеями. После тщательной поисковой, исследовательской работы появился правдивый, глубоко психологичный роман «Черные и белые», посвящённый А. А. Алёхину. А потом и пьеса, восторженно встреченная зрителями.